Энжел I

      4.1       Проспав как убитый под привычными красными глазами, я проснулся в поту, но лихорадочно бодрым, и пол-утра провёл на раскалённой кухне. Ниффти закупила продуктов точно по списку и с удовольствием помогала. К обеду по отелю расползлись манящие запахи, все без напоминаний спустились к столу и набросились на еду.       Когда компания, прикончив закуски и опробовав основные блюда, перешла к разговорам, я спросил у Чарли:       — Вот твоя идея с искуплением. Про себя ты подумала?       — А что про меня?       — Ну, ты же не грешница, ты родилась здесь. Скажи, являешься ли ты чистой душой? Невинность же не должна зависеть от грехов родителей или места рождения. — Я развёл руками. — Значит, если ты умрёшь, не нагрешив, ты попадёшь в рай? И, кстати, тебя же, получается, можно убить?       Все изумлённо притихли, глазея на Чарли. Аластор отложил вилку и со вспыхнувшим интересом вперился в неё, где-то в его голове на грани слышимости забубнил радиоголос.       — А если ты умрёшь, уже нагрешив, — продолжал развивать мысль я, — ты просто снова окажешься в Аду, на том же месте, так сказать?       — Я не знаю. — Окончательно смутилась Чарли и покраснела. — Ну, я же не единственный ребёнок, родившийся здесь? Но теперь я задумываюсь, почему родители так меня оберегали, прямо шагу не давали ступить.       Все ошарашено помолчали несколько минут, размышляя. Хаск первым очнулся и пробурчал, возвращаясь к еде:       — Тогда чего тебе сдался этот отель?       — Да посмотри на неё! — Вступилась Вэгги. — Она, конечно очень милая, но не человек же, вполне себе демон, как и все мы!       — Только идеи у неё не демонские!       — Ребят! — Прервала начинающуюся перепалку Чарли. — Мы же ничего не знаем точно, это всё просто домыслы. Я никогда не задумывалась об этом с такой стороны. Но отель, — воодушевляясь, повысила она голос, — придуман не для меня, а для вас, всех заблудших душ, жаждущих искупления!       Все тихонько завздыхали и уставились в тарелки — принцесса садилась на любимого конька, и сейчас, может быть, снова запоёт. И только Аластор продолжал задумчиво и оценивающе смотреть на неё, забыв про еду.              4.2       Вечером все привычно собрались в холле. Девчонки тусили на мягких диванах зоны отдыха, вооружившись бокалами с мартини и закусками, я привычно занял барную стойку. Хаск оставил свой бокал рядом и метался, подливая всем по очереди, а Аластор занял один из столиков, заставив его аппаратурой, и втиснув своё допотопное радио среди полок бара позади Хаска. Когда он вещал в микрофон, мне был слышен лишь неразличимый шёпот, хотя музыка играла достаточно громко.       — Dust in the wind, all we are is dust in the wind… — Меланхолично тянуло радио.       — Я на ветру, все мы просто я на ветру… — Тихонько подвывал я себе под нос. Умерев, я продолжал пристально следить за развитием музыкальной индустрии на том свете, чего-то не понимал, зато многое очень ценил и жалел, что не родился на полсотни лет позже.       Ал наговорил что-то в микрофон, и в следующей мелодии я мгновенно узнал роллингстоуновского «Angie».       — У кого-то сегодня совсем тоскливое настроение, я смотрю, — Сказал я, чокаясь бокалами с вернувшимся за стойку Хаском.       — Не, — ответил он, — только две песни подряд, потом он взбодрится, вот увидишь.       — Энжи, о, Энжи! — Проныл я в бокал, закатывая глаза. Ухватив Хаска за краешек крыла и понизив голос, я спросил:       — Нет, ну если он такой страшный, как все говорят, почему его тотем оказался оленем? И кстати, рожки, ушки… скажи, у него есть хвостик?       — Ты совсем упился? — Покрутил у виска Хаск, выдирая крыло. — Вот уж не советовал бы проверять!       — Ладно, олень и олень. — Смиренно согласился я. — Но почему КРАСНЫЙ?       — На себя посмотри: ты вроде паук, какого у тебя розовые пятна и розовый прикид? Почему хотя бы не голубой, например?       — А я обожаю розовый цвет! — С негодованием громко отозвался я. Аластор поглядел на нас и встряхнулся, вернувшись к микрофону. — Он очень страстный, детка, голубой гораздо-о более холодный. — Хаск только досадливо махнул на меня рукой. — А чего его голоса не слышно толком?       — Это же Радиодемон. Его слышат только те, кому надо.       — Подчинённые, что ли? Так бы сразу и сказал. Оно и к лучшему тогда. — Хаск злобно оскалился, и мы снова чокнулись. Из радио тем времени донеслись аккорды гораздо более оптимистичного и сексуального «Pink» Аэросмита. Я оживился и начал подпевать, выгибаясь на стуле и жестикулируя всеми руками.       — Мне кажется, или Аластор на что-то намекает? — Игриво спросил я во время гитарного проигрыша.       — Кто его поймёт, он просто чёртов псих. Может, мечтает, как распнёт тебя на кресте, пустит кровь и выломает пару рёбер. — Хаск прихватил бутылку и отправился подливать девчонкам.       — О, да, детка, звучит секси! — Рассмеялся я, прихватил бокал и двинулся к компании вслед за ним.       Когда все расползлись, устав и порядком набравшись, я медленно поднимался к себе по слабо освещённой лестнице. Аластор выскочил на меня как чёртик из табакерки, но я, хоть и дёрнулся, но был настороже и молча предъявил ему заготовленный заранее пистолет. — Он широко улыбнулся, показал пустые ладони и едва заметно кивнул.       — Я предлагаю устроить мясной день.       — Очень интересно, леденчик. — Выжидающе сказал я.       — Настоящий свежий стейк. — Он выдержал паузу, но не дождался моей реакции и продолжил. — Парная оленина с Земли. — Тут я уже не мог не среагировать:       — Ты можешь достать что-то с того света? Ничего себе!       — Нет, — покачал он головой, — я могу больше. Ночью я сам отправляюсь туда на охоту.       Я некоторое время молчал, подбирая челюсть. Да он, похоже, и правда невероятно силен!       — Времени будет не очень много, но чтоб забить морозилку — хватит. — Он ещё помолчал и словно нехотя с трудом добавил:       — Хочешь со мной?       — Ох, ты ж дьяволовы колокольчики! На охоту? На тот свет? Ни за что не пропущу, сладкий! На сколько, говоришь, ставить будильник?       — И кстати! — Добавил я мстительно на прощанье, получив инструкции. — Ты загляни к Вэгги. Кажется, она хотела порисовать с тобой.       Едва я задремал, как меня разбудили крики и мат такой громкости, что затряслись стены. Я улыбнулся, накрыл голову подушкой и с чувством глубокого удовлетворения заснул.              4.3       Здесь ещё царила ночь, уже неохотно сдавая позиции подступающему рассвету. Мы, приняв человеческий облик, возникли на поросшем травой склоне горы. Невдалеке шумел под ветром тёмный притягательный лес.       Я вздохнул полной грудью, поглощённый атаковавшими все органы чувств давно забытыми ощущениями, и украдкой глянул на своего спутника. Рядом стоял абсолютно не выделяющийся парень, только улыбка уж очень широкая. Недаром говорят, что маньяки ничем не отличаются от обычных людей.       — Я останусь здесь, они сами ко мне придут. — Наконец заговорил Ал, обычным без спецэффектов голосом, переведя взгляд на меня. Он рассматривал меня пару секунд, медленно растягивая улыбку. — А тебе лучше будет уйти в лес.       Я кивнул, прочищая горло, и тут же в глазах потемнело, зрение рассыпалось на кусочки, как в разбитом зеркале. Через мгновение я уже стоял на восьми ногах, приняв форму серого волосатого паука размером с крупную собаку. Рядом оказался здоровый олень, даже в блеклости окружающего полумрака отливающий красным. Я переступил ногами, приноравливаясь, и двинулся в сторону леса, постепенно ускоряя бег. Олень поднял голову, увенчанную роскошными ветвистыми рогами, и басовито заревел. Прислушиваясь, как ему издалека отвечают другие голоса, я углублялся в лес, пока всё не стихло. Деревья калейдоскопом проносились мимо, почва едва проминалась под ногами, вокруг жили своей жизнью ночные птицы и насекомые, запахи одурманивали, роса холодила чувствительные подушечки лап — я наслаждался каждым мигом.       Передвигался я абсолютно бесшумно, и четвёрка оленей, пасшихся на полянке, ничего не замечала, пока я, ракетой метнувшись из кустов, не приземлился прямо на спину самцу. Его передние ноги подломились, и я одним рывком сломал ему шею. Не теряя ни мгновения, я кинулся за одной из оленух, бросившихся в рассыпную. Нагнал её в дюжину длинных стелющихся прыжков, повалил и, прижав к земле, долго пил живую кровь, пока её отчаянная пульсация постепенно ослабевала и не стихла окончательно. Потом я кинул на обе туши заранее выданные Аластором жетоны с выбитыми пентаграммами и значками. Встряхнулся и устремился туда, где ещё при появлении заметил свет, отражаемый облаками. Уже постепенно светлело, ночное зрение отступало, я купался в разноцветии. Осень вокруг вступала в свои права, среди зелени тут и там брал верх жёлтый разнообразных оттенков, встречалось немного красного. В аду всё гораздо бесцветнее и однообразнее, и об этом успеваешь забыть.       В лесу тем временем появлялось всё больше тропинок, и вскоре я вышел на опушку на краю коттеджного посёлка. Дома выглядели по-прежнему, заборы, участки, клумбы, фруктовые деревья и качели — ничего особенно не изменилось за прошедшее время, только машины, припаркованные тут и там, стали совсем другими, хотя узнать и их не составляло труда. Постояв минуту, я развернулся и спешно двинулся назад.       Солнце уже вот-вот должно было показаться из-за гор, когда я вывалился из леса. Стоял одуряющий медный запах, на лугу живописно валялись три туши крупных рогатых оленей-быков. Один выглядел так, будто его истыкали копьями, изрытая земля вокруг обильно орошена кровью, уже начавшей сворачиваться. Голова второго, лежащего чуть в стороне, была свёрнута и прокручена вокруг шеи, похоже, оборота на три, так, что позвонки прорвали шкуру; живот вскрыт, внутренности вывалены наружу. Третий в отдалении показался мне вполне целым. Аластор поднимался от второго, лицо и руки в крови. Я встал рядом, и тут же зрение снова поплыло, обзор уменьшился, перемещаясь выше.       Я утёр свой тоже окровавленный рот, и несколько минут мы плечом к плечу, расслабленные и умиротворённые, смотрели на бушующие краски рассвета.       — Спасибо. — Благоговейно прошептал я, когда показалось солнце. — Я успел совсем позабыть, каково это.       Аластор грустно улыбнулся, и мы снова оказались в тёмном и гулком подвале отеля. Туши опустились чуть в стороне, ведомые его пентаграммами, а я покачнулся, удерживая равновесие, дезориентированный вернувшимся телосложением и ростом.       — Блин, босс, — С укором затарахтел опомнившийся Хаск, дожидавшийся нашего возвращения с бутылкой в лапах, — ну вы бы хоть освежевали нормально, кровь спустили! А с этой мелкой шинковкой что прикажете делать?       — Пусти на фарш. — Лениво отмахнулся Аластор.       Мы почти поднялись из подвала, когда у меня в кармане затрепыхалось. Я вздрогнул, отходя от остатков эйфории и, уже предчувствуя беду, выхватил телефон. Оповещение о пропущенных звонках. И смски продолжали приходить.       — Чёрт! — Придушенно пискнул я, ломанувшись вперёд. — Чёрт-чёрт-чёрт. Босс линчует меня!              4.3       Я взлетел на второй этаж студии и дробно постучав, ворвался в кабинет:       — Прости, Вэл, я облажался, телефон не…       Он стоял посреди комнаты совсем неподвижно, глаза опасно сощурены, и только распахнутые полы его манто, его тяжёлые опушённые крылья, тряслись от напряжения.       — Сладкий, я просил тебя всегда быть на связи? — Ласково пропел он.       Красные лампочки, горевшие с момента выхода из подвала, заморгали мертвенным светом. Я сделал шаг к нему, опустил голову и расслабился.       — Это же не сложно. — Вэл тоже шагнул ко мне, рука метнулась вперёд, хватая за подбородок и запрокидывая голову. Он склонился надо мной, и крылья почти свернули нас в кокон. На несколько долгих секунд наши глаза встретились. Когда он отпустил меня и чуть отступил, я снова пробормотал «прости», чувствуя, как изнутри поднимается досада.       Он отвесил мне пощёчину.       — Лучше молчи. — Холодная расчётливая злоба полыхала в его глазах. — Сейчас ты пойдёшь к себе в комнату и носа не высунешь оттуда, пока я не разрешу.       — Вэл, я не понимаю… — Я выждал секунду, зажмурившись, но потом продолжил, пока он в упор смотрел на меня. — Бизнес пошёл в гору, вы мутите что-то крупное с Воксом, у тебя совсем нет времени… Мы же вместе раскручивали студию, я участвовал во всех разборках. Когда ты начал подкладывать меня под тех, чьей поддержкой ты хотел заручиться, я всё принимал и делал по высшему разряду?       Он нехотя кивнул, выжидая.       — Мы проводили время вместе, много чего делали вместе, выезды, танцульки, разборки, приходы, рестораны, да просто трахались и телик смотрели. Потом ты стал занят, и я сидел забытой куклой на чердаке, от съёмки до съёмки. Любой мой выход не приветствовался, я засиделся и заскучал, изводил себя и тут, наконец, подвернулась возможность развеяться и подруге помочь заодно. Я никогда тебя не игнорировал нарочно, и не моя вина… — Две пощёчины прилетели почти одновременно с обоих сторон, и схватив меня за грудки одной рукой, Вэл принялся ритмично бить, подчёркивая каждое слово:       — Не. Твоя. Вина? Одно. Чёртово. Правило. Быть. По. Первому. Зову! — Он отпустил меня и, я, пошатнувшись, с трудом устоял на ногах. Слёзы градом текли по щекам.       — Я надеялся, что ты соскучишься, Вэл. — Простонал я, погружаясь в накатившую усталость и опустошение.       — Ты пойдёшь к себе в комнату немедленно! — Я посмотрел на него и просто покачал головой.       Валентино отшвырнул меня с такой силой, что я, вертясь, отлетел через ползала и боком, головой и всеми левыми руками врезался в каменный камин. Сколько приятных вечеров мы провели рядом с ним, на мягком ковре, с бутылочкой вина и фруктами, глядя на угасающий огонь? Тело отозвалось немилосердной болью и, пока я поднимался, две руки остались безжизненно висеть, кровь струйкой потекла в глаз.       — Вэл, достаточно, — он стоял неподвижно, опасно прищурившись, только крылья дрожали вокруг его долговязой фигуры, будто от сильного ветра, — прошу, хватит. Я же люблю тебя!       Крылья распахнулись, вздёрнувшись вверх и во всю ширь, и я чётко видел, как сквозь силуэт неоном просвечивает знак мёртвой головы, прячущийся обычно в складках на спине псевдоманто.       Валентино сложил перед собой все четыре руки и напевно произнёс:       — Ты бежишь по тонкой… — Я шагнул было к нему, смахивая кровь с лица, но ноги вдруг подогнулись и действующие руки, расслабившись, упали вдоль тела, перестав повиноваться.       — Она туго затянута… — Стало нечем дышать, руки зашевелились сами собой, отращивая когти, разрывая перчатки.       — Когда твои лапки…       — Вэл… — не смог даже шепнуть я, когда собственные руки метнулись к горлу и животу, душа, кромсая и сокрушая плоть. Накатила боль, я перестал видеть и слышать. Спустя бесконечно долгое и бесконечно короткое время наконец наступило блаженное беспамятство.