Снова тут

— Зачем ты её пригласила? — Дженк присел на край кровати к жене, уже лежавшей под одеялом, нежно убирая волосы с её лица, чтобы увидеть в очередной раз глаза.       Девушка поднялась на локтях, садясь, и посмотрела в глаза мужа — он не ругал её, он просто задавал вопрос, который по-настоящему волновал, в чем он себе не признавался. Это был такой огромный соблазн, но он держал себя, девушка видела, как он сжимал губы за ужином, сидя напротив матери, не поднимал глаз, чтобы не видеть её, не осознавать в полной мере, как он с ней поступал и поступает, отталкивая её. — Тебе не понравилось? — Она облизнула губы, пытаясь скрыть своё смущение и замешательство. — Мне?.. — В тягучем воздухе замерла усмешка.       В его словах читалось непонимание, он только соглашался на её условия, иногда не понимая их до конца, поэтому иногда улыбался, чувствуя себя в очередной раз дурачком, верным псом у ног жены. — Я сделала это для тебя… — кивнула она. — Для меня? — Угу, — промычала она, наконец не выдержав и начав улыбаться, заставляя этим краснеть и Дженка, который увидев смеющиеся глаза, уронил голову, показывая своё поражене. — Я же понимаю… — вдруг она стала серьёзной, вытягивая шею вперёд, чтобы быть ближе к нему. — Ты скучаешь. Не надо всё делать ради меня, я не по договору за тебя вышла, а по любви, я хочу, чтобы тебе было хорошо, — она протянула руку, беря его за подбородок, чтобы поднять к себе опущенное в смущении лицо, — ты говорил с ней? — Что мне ей сказать? — Она твоя мама… — слова застряли у неё в горле. — Вы не виделись больше двух лет. Если ты не знаешь, что сказать, я думаю у неё есть, послушай. — Не думаю, что смогу ей что-то сказать… я так виноват, Джемре, — он покачал головой, опускаясь рядом на подушки. — Она смотрит на меня так… — Она тяжело сглотнул, пытаясь подобрать нужные слова, — я ей сердце вырвал, понимаешь, я… — Понимаю, — она сжала его лицо в своих руках, доставляя его свету, чтобы видеть глаза.       Девушка смотрела ясно и четко, бегая глазами по лицу мужа, чтобы увидеть всю ту боль, которая вдруг на нём появилась, которую он скрывал, она смотрела, чтобы наладить эту связь, и кажется ей это удалось, потому что Дженк в очередной раз, вглядываясь в её темные зрачки, улыбнулся, опуская взгляд. Она коснулась глазами того, что нужно, он почувствовал это. — если кто и виноват в это — то это я, ты только хотел, чтобы нам было хорошо. — Она опустилась ему на плечо, опуская руку ему в ладонь, так, что их пальцы переплелись, он сжал её руку. — Пока мы тут… попробуй.

***

— Ты не отвечал за звонки… — она стояла, глядя куда-то вдаль, как бывало прежде, когда они все тут жили.        Парень окинул её взглядом, не узнавая собственную мать. Шениз пыталась только говорит с ним, потому что знала - все остальное было и будет теперь бессмысленно. Даже если она передвинет горы, останови реки и схватит мир за шею, бросив его к ногам сына, он уйдёт, потому что он сделал выбор, ему не нужно от неё ничего. И это слово, выбор, отдавалось у неё внутри жгучей болью, выбивая воздух из лёгких, потому что она ничего не могла сделать, она могла только смотреть, как он уходит, пока сама, лично, сжимала рукоятку ножа, который воткнула себе в грудь, чтобы заглушить боль утраты. — ты же знала, где мы, — Дженк тяжело сглотнул. Он знал, что этот разговор должен состояться, она ходила целый день, поглядывая на него, но не решалась заговорить при всех, покорно отводила взгляд, а когда вышла развеяться, вдохнуть полной грудью, пока все ещё спали, он последовал за ней, стягивая с полки у двери плед.       Она бросила на него короткий взгляд.        Он не смотрел на неё, стеснялся поднять глаза. Женщина знала, что он давно сделал свой выбор - оставил в своей жизни те чувства, которые ему нужны, и чтобы не утруждать себя ненужными страданиями, забыл про неё, закрыл все на ключ, оставляя на дальней полке, как будто этого и нет, а натыкаясь, быстро возвращает на место, чтобы ящик Пандоры не повлек за собой бед.       И сейчас, после долгой разлуки, когда они даже друг другу не звонили, потому что знали, что первый звонок повлечет за собой окончательный разрыв отшений, он видел, что этой любви издалека ей было недостаточно. Эта разлука, которую он принял и понял, для неё была настоящим испытанием - она превращала её чувства в яд, который отправлял её саму, причиняя страшную боль.       Она не просто вглядывалась ночи в тефон, мозоля глаза одними и теми же цифрами, а ждала. Молила о звонке. — знала. — Кивнула она, втягивая носом холодный воздух, — Но ты мой сын… У тебя появился ребёнок, — в её голосе что-то надломилось в первый раз, ломая что-то и в Дженке, — Как ты мог не сказать мне, не позвонить? Почему я узнала это, только подумай, из новостей? - её голос на последних словах совсем стих, она прошептала эти слова, сжимая зубы, чтобы не начать плакать.       Насколько больно ей было от того, что новости узнали об этом быстрее, что она отказывалась принимать это, потому что верила что в нем ещё что-то осталось от её сына, что заставит его потянутся к трубке и отправить хотя бы смс, которое она ждала. — мама, — он закрыл глаза, желая как обычно спрятаться от всего, отказаться, как делал эти три года, только бы жить спокойно. — Прости, — Шениз утихла сразу же; он осадил её одним словом, от этого было не по себе, он почувствовал жгучую вину, как будто силой заткнул её, чего никогда не было раньше. — Ты же сама все понимаешь… — попробовал он, — я люблю их. — а я люблю тебя, — женщина оборвалась на вдохе, как будто хотела ещё что-то сказать, но не сочла это уместным. Её голос сломался во второй раз. Она развернулась на каблуке, показывая ему свое лицо, глаза наполненные слезами и покрасневший нос. Свои дрожащие руки, которые она прятала с рукавах кофты, и взгляд, полный обиды. Она развернулась, показывая ему, что это не просто слова, а настоящее пятно в душе, прожигающее ей все, что это боль, которую она уже не может терпеть, — просто подумай… — на болезненном выдохе произнесла она, — подумай, как мне было одной, когда я вижу в новостях, что у тебя родилась дочь, что вы живёте, что я хочу писать тебе, говорить, слать хотя бы подарки, но вы мне даже этого не разрешаете! Как мне было эти три года одной, когда я знала, что где-то там есть вы?       Вы… Дженк улыбнулся про себя, где-то внутри. Вы. Мы. В нём как будто что-то оттаяло. Она говоитла о них с Джемре, она уже не видит в ней врага, она просто… Она смирилась со всем, она приняла её победу, она отказалась от всех титулов, и согласилась любить её, только бы иметь связь.       Парень смотрел ей в глаза, сжимая кулаки. Они и правда поступали плохо, он знал это тогда, знает сейчас, ничего нового она не сказала. Он помнил это каждый раз, когда видел короткое сообщение на телефоне, когда в новостях упоминалось её фамилия, каждый божий раз, когда он вспоминал об этом, он с силой сжимал сердце в кулак, чтобы оно не порвалось от отчаяния и грусти. — Я хочу любить вас всех, — она уронила лицо на руки, закрывая его ладонями.       Она плакала по-другому, не как раньше. Тихо, почти незаметно, как будто пряча то, до чего и так никому дела нет. — Мам, — он шагнул вперёд, обнимая её. Женщина закрыла глаза, поддаваясь его рукам. — Мам, — Дженк говорил одними губами, опаляя тёплым дыханием щеку матери.       У женщины замирало сердце, когда она чувствовала тяжесть его руки на волосах, оно останавливались и тут же начинало стучать с бешеной скоростью, доставляя болезненное наложение. Было так непревычно, так давно никто не сжимал её тело, не обхватывал руками, сладко касаясь волос. Не было тепла, которое она чувствовала ладонями, которые прижимала к спине парня. От того больнее было, она знала, что пара дней, и они снова уедут, а она снова окажется у себя дома, потому что тут её принимают до тех пор, пока Джемре держит свое приглашение — она привела её. Она обязана этим ей. — Не надо, — он отодвинул её лицо от груди, глядя прямо в глаза, которые она отводила. — Ты познакомилась с Дэниз?

***

— спасибо, — Дамла остановилась напротив девушки, когда из туалета вышел последний человек. — …что позвала маму… — она сделала шаг вперёд, оставляя на шеке девушки мягкий поцелуй. — ты для этого меня увела из дома? — улыбнулась Джемре, глядя, как счастливая девушка, не отрывает от неё глаз. — Правда… — она отвернулась к зеркалу, делая привычные дела. — Это правда мне очень важно… И то, что согласилась приехать, я понимаю, что тебе тяжело, — она красила губки, но не спускала глаз с собеседницы.       Джемре закрыла смущенные глаза. Девушка умела с ней это делать — доводить до какого-то непонятного состояния, когда все что угодно — радость. И сейчас, она просто смотрела на неё, а в голове все кружилось, как будто не было мига счастливее с ней. — как мы могли пропустить твою свадьбу, единственная? Они вышли из туалета. — Но мама… — напомнила Дамла. — Очень великодушно.       Джемре почувствовала тепло где-то в животе. Она позвала Шениз, сама пригласила её, и, хоть женщина ничего не сказала, она прочитала в её глазах искреннюю благодарность.       Это было не великодушие, а честность. Как могла девушка отбирать у Дамлы львиную долю счастья в этот день? Она уважала её любовь к Шениз, видела как девушка обрадовалась, почти до слез, закрыв рот рукой, когда на пороге появилась женщина. Она в этом доме никто, чтобы так портить девочке праздник.       И кроме того, теперь Джемре понимала её как никто. Первый раз встретившись с её глазами, первый раз увидев её успуганный блуждающий взгляд, которым она пыталась найти опору, когда она первый раз увидела, как она посмотрела на сына, на Дэниз, тогда-то у неё у треснул лёд в сердце, потому что она поняла, что она отобрала у неё. Что будет, если Дэниз исчезнет, как она будет скучать по её ручкам и ножкам, как будет чувствовать её тепло на груди и тяжесть в руках, она занала, что Дэниз всегда будет крошкой, которую она любит больше жизни, как и Шениз любит Дженка.        Изнутри, из-под треснувшего льда хлынуло горячее, обжигающее осознание. Это проедало её изнутри, заставляя видеть эти страшные картины: как она не может коснуться Дэниз, как не может обнять её, почувствовать запах её сладкой кожи и тихий стук сердечка. Как она могла отнять это у Шениз? Как она могла отобрать у неё сына, отобрать внука, прихода которого может ждала каждый раз, глядя в лицо Дженка, и думая каким будет его ребёнок, как она будет его любить, держать на руках, чувствуя маленькую жизнь - кусочек своего сына. — Я тут не причём, она твоя мама. — и твоя свекровь. — да, — Повисло странное молчание, Джемре усмехнулась свои мыслям. — Ты можешь спросить у меня то, что хочешь, я не обижусь. Джемре знала, что девушка хочет сказать, потому что видела в Дамле эту всеобьемлющую любовь, которую она дарила всем, а особенно тем, кому её не досталось. — я… — она улыбнулась, демонстрируя своё безразличие к этим словам, но вдруг набрала воздуха в грудь, останавливаясь, — Ты же видела её… Мне так её жаль. — Девушка не смотрела на Джемре, она зависла, как будто делая короткое отступление, как будто это коротенькая строчка внизу страницы, которую многие не читают, но которая должна быть. Джемре точно понимала, что ей хочет сказать Дамла, и что хочет скрыть, чтобы это понять, не нужны глаза. — Она одна, ты же знаешь, что она никого себе не нашла? — Джемре покачала головой. Она знала. Но не думала про это специально. — Мне больно видеть её, ты же сама все понимаешь…       Девушка знала, про что говорит Дамла.       Одиночество оставило след на женщине, вчера она появилась совсем другой, от прежней Шениз осталось только сухое подобие: потухшие глаза, выцветавшие волосы, даже кожа казалась бумажной. Какой бы макияж на ней ни был, какие бы роскошные юбки и блузки она не надевала, какие бы украшение не побрякивали на её груди, ни что не могло прикрыть пустоты внутри, которая наградила её морщинками и привычкой отводить взгляд. — понимаю…       Дамла молчала, она знала, что девушке не нравятся эти разговоры, поэтому остановила себя усилием, но не перестала чувствовать то, что её волновало, поэтому шла, глядя прямо перед собой. — Единственная моя, — девушка остановила её, беря за подбородок, — не думай об этом в свой праздник. — собеседница вымученно улыбнулась. — Сегодня не мы именинники торжества, а ты, поэтому не думай про это… Я действительно рада, что твоя мама приехала, и мне тоже жаль видеть, как она мучается, глядя на нас или Дэниз. И я хочу чтобы эта неделя прошла хорошо для каждого, особенно для тебя и Дживана. — Она по привычке убрала выпавшую прядь волос девушке снова за ухо, заботливо проводя рукой по щеке, — поэтому солнце, даже не беспокойся о маме, я позабочусь о ней. — а как же Джерен и Недим? — Я позабочусь о твоей маме, — снова повторила она, — в том числе и о том, чтобы ей было спокойно рядом с ними тоже…

***

— Тише-тише, — он держал её на руках, качая. — Иди сюда, — он подозвал женщину, стоявшую до этого момента в дверях.       Шениз стояла в дверях, обнимая себя за плечи, как будто защищая от стен, от воздуха; Это была комната Дженка и Джемре, ей сюда хода не было, потому что уже очень давно был заключён этот договор о дружбе и границах, в котором было чётко сказано, что Шениз в их жизни не место. — Зайди, — спокойно сказал он.       Она сделала шаг, каблуки гулко отзывались в пустых кародорах, как сирена оповещая всех, что она вошла. Этот звук давил на неё, поэтому, поджав губы, женщина остановилась. — посмотри, — он подошёл к ней, показывая ей завернутую в одеяло девочку. Нужно было только отогнуть одеяло. — Давай же, — он пронянул руки чуть вперёд, легонько откидывая край.       Женщина хотела закрыть глаза, как будто ей было нельзя смотреть, но она не успела, уронив неосторожный взгляд на крошку и замерла.       Девочка спала, сопя носом, её щеки надулись, и она выглядела так, как будто её сладко и крепко укутали, только бы она была окружена заботой и теплом. Она пахла молоком и мёдом, и казалось, что состояла их невесомой пенки, кусочка сахара, такого нежного, что только дотронешься, растает.       Женщина резко перевела счастливый взгляд на сына и обратно, как будто говоря им: «Посмотри! Посмотри какая сладкая, и я её вижу. Я смотрю на этот сахарочек, и не могу налюбоваться, посмотри же, посмотри!»       Дженк улабнулся, наблюдая за необычной реакцией матери. Он впервые видел её такой. Она не была нежной даже когда была его мамой, но её сердце оттаяло, когда долго-долго освобожлалось от брони в одиночестве и размякло окончательно, когда этот кусочек тепла уронил на него свой луч. Женщина глубоко вдохнула, наклоняясь к лицу девочки, в нос ударил запах присыпки, сладкого детского тела, молока и нежного маминого тела, каторое всегда пахнем вкусно рядом с ребёнком.       Девочка вдруг напряглась, пугая женщину, но она всего лишь зевнула, сладко вытягиваясь в руках отца, и открыла один глаз, оглядывая всех вокруг. Она посмотрела на Дженка, уже видимо такого превычного, что не задержала взгляда даже, но когда она увидела Шениз, то остановилась, открывая второй глаз, чтобы рассмотреть нового человека. Женщина снова бросила взгляд на сына. «Посмотри, она видит меня! Она смотрит на меня своими маленькими глазками, она рада, она улыбается, смотри!»       Шениз убрала волосы за уши, улыбаясь новой знакомой, её лицо стало по-настоящему прелестным, когда на шеках появились складки от улыбки, когда вокруг глаз появились морщинки, а тёмные глаза заблестели, окутанные туманом пьянящей радости. — возьмёшь? — предложил он, но его слова вызвали в ней настоящий страх, и она резко отшагнула, убирая руки по бокам.       От улыбки не осталось и следа. — Хорошо, пусть лежит, — он обогнул женщину, кладя девочку в кроватку, стоявшую в полумраке ночной лампы, пока Шениз наблюдала за этим, уже не скрывая умилённый улыбки. — Ты изменилась… — Тихо сказал Дженк, когда, оторвавшись от укладывания дочери, увидел её улыбку — настоящую улыбку — со всеми моршинками и складками.       Женщина как будто вернулась с небес, глядя на него так, как будто не понимала откуда он тут взялся. — О чем ты?       Он выпрямился, закрывая понимающие глаза. Его рука скользнула по щекам, с которых спал счастливый румянец, по векам, которые секунду назад были исполосованы мелкими моршинками, по губам, на месте которых была улыбка. — Не знаю. — Пожал он плечами, хитро улыбаясь, — Может оттаяла…       Женщина оскорбилась его словами, но не могла злиться в такой момент, тем более, когда прямо рядом с ними в кроватке раздавалось довольное угукатюнье, запрещающее ссоры и ругань. — может быть…