Песнь о шадрине

Чимина берегли. Это вовсе не означает, что Саран подвергалась опасности. Невинность Чимина, его здоровье, его образование―это находилось под строгим надзором, чтобы наследник Трамантаны был достойным трона, только и всего. Так как Саран была последней в очереди на престол, о её подготовке не то, что не заботились―можно сказать, что они были в замешательстве, потому что никто не знал, взойдёт ли она на престол вообще. Это было до смерти обоих родителей. После этого всё переменилось, потому что неподготовленная Саран на правах старшей и самой ближней родственницы будущего короля стала регентом Трамантаны. Дела не пошли плохо, потому что Саран знала, как следует управлять королевством на примере родителей, однако всем известно, что она ни в коем случае не может быть стойкой перед своей свитой. Поэтому Чимин всегда вмешивался в их дела, подкрепляя это тем, что он―есть наследник, голос которого должен быть услышан. Самой важной задачей было сохранить невинность Чимина до конца состязания альф, чтобы по закону зачать ребёнка в первую течку короля-омеги. Фрейлины в первую очередь должны были следить за тем, чтобы юный король не имел никаких связей с альфами. Безусловно, это не относится к моментам, когда Чимин сам того не хочет―до недавнего времени он не разговаривал с мужчиной наедине и даже не помышлял о том, что в ближайшее время попробует сделать то, что обычно делают возлюбленные. Однако с Ким Джонхёном дела обстояли крайне странно, потому что он попросил свободные покои, будто бы официально предлагая разделить с ним минуты страсти. Конечно, все были согласны, ведь по Закону о правах омег альфа имел возможность бывать с омегой наедине. Ким Джонхён Ривингтонский всё же король, которые имел достаточно чести, чтобы сохранять безопасность и спокойствие омеги, но Чимину так не казалось, ведь он был…напыщенным. Взгляд Джонхёна казался омеге кичливым, словно альфа имел самое большое значение в этом мире―никто не спорит, ведь он король, однако, даже имея такое высокое положение в обществе, человек должен оставаться человеком. Чимин попросил Суну присутствовать на их свидании. Он объяснил ей, что Ким Джонхён― человек, внушающий страх, и что на свидании ему непременно нужна поддержка со стороны. ―Вы остаётесь? ―спросил альфа, когда Суна, проведя его через дамастовые шторы в залу, остановилась позади него, помогая снять шкуру с его плеч. ―Я буду за завесой, милорд, ―сказала она, вешая на руку накидку Джонхёна. ―Это желание омеги? ―Король едва знает Вас, ―Суна посмотрела на Чимина, который встал со своего места у камина, чтобы должным образом поприветствовать гостя.―Но когда я играю, то ничего не слышу. Она указала на барабан, который висел на другой её руке, и улыбнулась. Джонхён поклонился ей, словно не учтиво, а вынужденно, рукой указав за шторы. ―Спасибо, сестра, ―сказал Чимин, когда Суна последовала к завесе, уже отбивая ритм на барабане. Альфа протянул руку омеге, который тут же вложил в неё свою. Джонхён улыбнулся, показав клыки, напоминая, что он имеет преимущество над Чимином; его губы коснулись костяшек омеги. За завесой послышалась игра на флейте и стук по барабану, ―наверное Суна играла на пайпе, другой рукой отбивая ритм. ―Добрый вечер, милорд, ―проговорил Чимин, опуская свою руку, а затем он слегка наклонил голову вперёд в кивке, что сделал и альфа. С его губ не сходила улыбка, и клыки то и дело выглядывали из-под них. Джонхён положил ладонь на поясную перевязь, где помимо сумок и мешочков висели ножны с мечом―это не было странностью, ведь все альфы в замке носили с собой оружие, однако ни один из альф, которые участвовали в состязании, не брали с собой мечей, когда встречались с Чимином. ―Сегодняшний день прекрасен, как и Вы, ―улыбнулся Джонхён. Омега пригласил его присесть на подушки у камина, чтобы провести беседу, раз уж альфа не изъявлял желания выйти из замка, или, по крайней мере, прогуляться по нему. В этой зале совсем нет никаких причуд, потому что обычно здесь просто зажигали камин, ―иногда Чимин здесь танцевал со своими фрейлинами, или Саран вела беседы с особыми гостями, ―так что комната выглядела довольно скудно. В ней не было двери, поэтому у входа и висели тяжёлые шёлковые дамасты, служащие шторой; камин здесь был огромным, так что канделябры не требовались, чтобы осветить комнату. В целом всё выглядело пусто, однако Чимин заранее позаботился об их удобстве и добавил сюда множество подушек, чтобы на них можно было отдохнуть. Близилось время ужина, на который, возможно, омега пойдёт вместе с Джонхёном. ―Почему Вы так одеты? ―спросил альфа, когда они удобно разместились перед камином совсем не рядом друг с другом. ―Простите? ―Вы одеты так, что всё это скрывает Вас, ―объяснил Джонхён, указывая на пуфы на плечах Чимина. Омега нахмурился. Огонь в камине очернял свежие дрова, потрескивая и разнося тепло и запах по всей зале, делая каменные стены желтоватыми своим светом. Ему подумалось о том, что он целовал альфу, который, скорее всего, скажет при их встрече ровно то же самое, что и Ким Джонхён. ―Не смев рассудить в полной мере, о чём Вы толкуете, я постараюсь ответить на Ваш вопрос… ―Он вовсе не требует ответа, Ваше Величество, ―Джонхён лежал, подперев голову рукой, которая, в свою очередь, опиралась на локоть. Отчего он начал расспрашивать об этом? Чимин готовился к тому, что они станут обсуждать природу Трамантаны или Ривингтона, недавнюю войну между Ривингтоном и Роттенбергом, духов, книги, лошадей, ―что угодно, но не внешний вид Чимина. ―Вы одеты как мужчина, ―наконец сказал альфа.―Хорошенькие омеги должны носить платья. Чимин сильно удивился такому заявлению. Его глаза расширились и уставились на Джонхёна, который со спокойным видом наблюдал за пламенем в камине. Омега сглотнул и спросил: ―А что ещё должны делать омеги, милорд? Альфа устало вздохнул, немного ёрзая ногами по подушкам, которые, должно быть, сделаются грязными из-за его сапог. Омега, чтобы не раздражаться, принялся гладить одну из подушек, отвлекаясь на гладкий атлас под своими пальцами и, за одно, делая вид, что действительно остаётся спокойным. Однако он, так или иначе, заинтересован в ответе Джонхёна. ―Если Вы рассматриваете возможность становления для меня хорошим супругом, то я выскажу мои требования, и я искренне надеюсь, что Вы прислушаетесь. Чимин кивнул, сжимая бахрому на краях подушки. Если и Юнги будет рассказывать об обязанностях омег, то случится беда. ―Думается мне, что все омеги хранят невинность для своего мужа, ―начинает он, водя в воздухе рукой с короткими пальцами, ―ведь что такое не невинная омега для нас? Это то, что является мусором, который оказался ненужным из-за похоти, нетерпимости и грязи, а все эти качества говорят о бесполезности омеги, потому что только непорочная омега сможет родить чистого ребёнка. ―И какой же удел всех омег? ―поинтересовался Чимин, заранее понимая, что ему ответит альфа. ―Родить ребёнка, разумеется. Альфы же должны пробовать и получать удовольствие. Омега почувствовал, как в его груди зарождается злость. Он сильнее сжал бахрому, не давая гневу выйти наружу. ―Почему же Вы возомнили о себе такое? ―всё-таки спросил Чимин, понимая, что он переступает предел учтивости.―Кто дал Вам право ставить себя выше других живых существ? ―Мне нравится Ваша натура, ―сказал альфа, пододвигаясь к омеге медленно и слишком нахально. ―А Ваша натура заставляет думать о Вас в самом негативном ключе. ―Скоро это пройдёт, ведь я смогу Вас усмирить. Жду с нетерпением того дня, когда Вы сможете украсить меня на балах, ведь Ваше прелестное лицо заставит любого трепетать. Он придвигается ещё ближе, касаясь пальцами щеки Чимина. Затем его рука тянется дальше, и он хватает косу омеги, рассматривая её в своей ладони, будто это не волосы, а нитяная кисть из серебряной тесьмы. ―Осмелюсь заметить, милорд, что говоря об омегах как о пустышках, способных лишь своими лицами украшать таких как Вы, Вы оскверняете и себя, потому что понятно, что время с омегами Вы проводите часто. Чимин выхватил косу из рук альфы, вставая на ноги. Он переступил через все подушки и почти вышел из залы перед тем, как сказал: ―К Вашему сведенью, я иногда ношу платья, и в этом нет ничего дурного. Омега развернулся и вышел за шторы, приказывая Суне не помогать альфе собраться, а следовать за собой в опочивальню. ―Ну и дрянь у него в голове, ―сказала фрейлина, догоняя Чимина в коридоре и не забывая отбивать ритм на барабане. ―На языке тоже, сестра―кивнул омега. По окончании свидания с Джонхёном, Чимин, надев венец на лоб, стоял перед дверью в опочивальню принца Мина, словно он забыл обо всех переживаниях, что терзали его после поцелуя с альфой. От того, что ему сказал Ким Ривингтонский, он был зол, словно собака. Успокоившись и поужинав, он решил, что желает общества того, кто поможет ему расслабиться, хоть тот человек тоже не был образцом хорошего поведения. Вот если бы Хосок… ―Доброй ночи, милорд, ―говорит он, когда Юнги показывается из-за двери. Его лицо не выражает той степени удивления, какую Чимин видел вчера, однако альфа всё равно немного потрясён. Омега смотрит в его глаза, поднимая подбородок выше, не опасаясь, что диадема упадёт с его головы, ―она никогда не падала. ―Чем обязан Вам, Ваше Величество? ―спрашивает Юнги, моргая. Ах милый, милый принц Мин! Каким же он был восхитительным, когда дурь не брала над ним верх, ведь сейчас он вежлив и учтив, а это, несомненно, нравится всем без исключения. Чимин на мгновенье поворачивает голову в сторону, дабы убедиться, что никто не следует по коридору, и только потом, окинув взглядом сонное лицо альфы, говорит: ―Пошлите со мной. Альфа щурится и трясёт головой, распахивая дверь шире, так что за ней виднеется темнота. Он несколько раз моргает, будто бы пытаясь проснуться, и непонимающе спрашивает: ―Но куда? ―Заниматься тем же, что мы делали вчера, ―говорит омега, нисколько не сомневаясь в том, что Юнги пойдёт с ним куда угодно, если это будет касаться их вчерашних дел. Кажется, у альфы не находится сил возразить, и от этого он какое-то время просто стоит, а затем принц всё-таки спохватывается, исчезая в черноте своей опочивальни. Чимин вынужден созерцать темноту, пока из неё не выходит Юнги, накинув просторное чёрное сюрко прямо поверх камизы. Он запирает дверь на ключ и послушно следует за омегой, который хочет взять его за руку, но противится своему внезапному ребячливому порыву. Чимин ведёт его туда, где никто из обитателей замка не додумается искать их, туда, где никто не учует их запахи, и, наконец, туда, где они смогут спокойно уединиться. Омега улыбается в каменный пол из-за предвкушения того, чем он хочет заняться с альфой; неожиданно ему кажется, что он взрослый и серьёзный человек, который может делать всё, что ему заблагорассудится. Недолго думая, омега всё же хватает ладонь альфы, переплетая их пальцы. Он ведёт его через тёмные коридоры, которые промежутками освещаются свечами или факелами―Чимин идёт гораздо быстрее, а от того и выбивается вперёд, когда как альфа идёт позади, будто бы ведомый ребёнком родитель. Направляются они в бывшее королевское крыло, где ранее жила семья династии Пак. В этих комнатах и залах хранилось всё самое дорогое, однако сейчас шторы и полотна сняли, картины отнесли в кладовые, а драгоценности растаскали по разным комнатам, потому что сейчас это крыло содержать было без надобности. Здешняя лестница раньше была застелена заморским ковром, который сейчас пылится где-то в кладовых. Именно поэтому их каблуки шумно стучат по камням, когда они взбираются по этой лестнице―Чимин захватил свечу с крайнего канделябра, который встретился им по пути. Юнги заботливо подержал свечу в своих руках, когда омега возился с замком, чтобы отпереть дверь комнаты, принадлежавшей когда-то ему. Они с Саран готовили переезд задолго до того, как Чимину исполнилось восемнадцать, однако перебрались в другое крыло совсем недавно. Забытые покои встретили их холодом и темнотой. Если тепло из жилого замка могло добраться до этих коридоров, то до комнат за массивными дверями оно не доходило. Как только они проследовали внутрь, и как только Юнги поставил свечу на ближайшую тумбу, а Чимин запер дверь, разворачиваясь к альфе, они потянулись друг к другу, сталкиваясь телами и губами. Омега обнял шею Юнги, а тот держал его талию. Как и тогда, поцелуй принца оказался сладким. Но это непристойно и грязно. Если бы родители узнали об этом, то огорчились тем, что их невинный примерный сын занимается чем-то подобным с альфой, совершенно незнакомым ему. Хоть они знают друг друга почти с самого детства, Юнги всё равно остаётся для Чимина незнакомцем. Невозможно угадать, сколько времени они провели у самого входа в комнату, жадно пробуя губы друг друга, но омега не жалеет об этом, потому что альфа не делает ничего такого, о чём можно было бы озаботиться. Чимин получает неземное наслаждение, а это самое важное. Хоть что-то хорошее он должен испытать перед тем, как быть навсегда скреплённым узами брака против своей воли с человеком, которого он не любит. Даже если его супругом окажется Хосок, даже если это будет Юнги, ―этот брак не будет выбором Чимина. Губы альфы мягкие.. Чимин именно тот, кто грубо прижимает альфу к себе ―это отчасти неопытно, но в той же мере страстно, ―если бы на теле принца не было одежды, омега, вероятнее всего, оставил бы на нём следы царапин. Неужели зверь здесь вовсе не Юнги? Альфа оглаживает его щёки, скользя ладонями и по волосам, а Чимин видит перед собой только темноту и чувствует губы Юнги. Омега хочет открыть свою шею альфе, однако не делает этого, ―он запрещает самому себе позволять чужому человеку прикасаться к его железам. Спасает и то, что альфа тоже не подставляет ему свою шею, а это значит только одно: ни один из них не доверяет другому. Комната холодная, но Чимину становится почти жарко из-за страсти, которая горит огнём внутри него из-за сбитого дыхания альфы, а также его собственного; кажется, словно омега снова пьян, но на этот раз без вина. Ладони альфы скользят на талию Чимина, когда как его собственные ладони зарываются в волосы Юнги, а после он кладёт большие пальцы перед ушами альфы, обнимая остальными его затылок. Омега от чего-то толкается своими бёдрами в бёдра Юнги, и тогда всё прекращается. Прекращаются их поцелуи, их объятья. Альфа отрывается от него и берёт в руки свечу, освещая комнату маленьким огоньком. Теперь уже он ведёт Чимина до кровати, оставляя свечу где-то рядом. Вся мебель в этой комнате укрыта пыльными полотнами, одно из которых лежит на ложе―его-то они и убирают, чтобы оголить белый тюфяк. Юнги садится к изголовью, приглашая Чимина себе на колени. Омега вновь седлает его, словно лошадь, и сразу же целует его. Альфа притягивает его за бёдра к своей промежности словно невзначай, чтобы легче прижиматься ко рту Чимина, не опасаясь потратить время зря. Он так хорошо принимает то, как омега использует его доброту. Впрочем, Чимин не считает альфу противным с этой точки зрения, ―Юнги ласкает его так превосходно, так что на какое-то время забывается та присущая ему черта характера, которая заставляет омегу отступать на шаг назад после того, как он почти решил довериться альфе. Хоть принц последний раз вёл себя по-хамски тогда, когда сидел на пне в лесу, однако это не значит, что он искупил грехи. Неоспоримо, что он нежен, но надолго ли хватит его нежности? Как скоро Юнги всё-таки сорвёт эту маску и более не будет притворяться, что от него не нужно ждать опасности? Альфа бесстыдно щупает тело Чимина в тёмной комнате, которая когда-то принадлежала гордому и примерному принцу, однако сейчас омега вовсе не горд, а греховен. Юнги прижимает его к своей плотной и горячей груди. Стены вокруг холодные―омега чувствует это, даже не коснувшись их ладонями, ―поэтому совсем скоро Чимин начинает дрожать в объятьях страшного альфы. Он знает, что это вовсе не со страха, но не может сказать, от желания чужого тела или холода. Когда его дрожь усиливается во много раз, омега отрывается от жарких губ принца, подаваясь навстречу его рукам, которые сразу же оплетаются вокруг его плеч, чтобы согреть. ―Надобно развести огонь в камине, ―бормочет Юнги, и в голосе его слышится усмешка, ―а то Вы совсем замёрзнете. В скудном желтоватом свете Чимин пытается рассмотреть глаза альфы, однако его взгляд то и дело соскальзывает на тёмные губы, от которых омега отодвигает лицо подальше, словно отказываясь от новых поцелуев. ―Будто альфы не могут мёрзнуть…―бормочет он, вставая с Юнги, чтобы попробовать завернуться в плащ, спасаясь от холода. Чимин надеется, что в камине осталось хоть немного дров, чтобы разжечь огонь и прогреть комнату, однако оказалось, что тот был вычищен, и только остатки золы поблёскивали в глубине очага. Это значит, что нужно отправиться в подвалы, чтобы найти там то, что поможет им согреться. ―Нужно идти в кладовые, ―говорит Чимин себе под нос, даже не беспокоясь о том, слышит его принц или нет. Пользуясь возможностью, он осматривает комнату: полы полностью голые, а мебель покрыта желтоватыми полотнами, которые кажутся обындевевшими из-за слоя пушистой пыли. Где-то в углах сплетены паутины―несложно догадаться, ―однако их не видно из-за темноты, которую Чимин рассеивает, когда берёт свечу в руки, чтобы посмотреть на стены. На одной из них он замечает висящее тёмное покрывало, которое скрывает картину или зеркало―омега не помнит. Он подносит свечу к полотну, открывая то, что оно прячет. Свет позволяет разглядеть два огромных страшных глаза, от вида которых Чимин вздрагивает, даже не трудясь вспомнить, что же за картина висит в его бывших покоях. Он делает шаг назад и натыкается на что-то твёрдое. Чимин не издаёт ни звука, однако внутри него всё сжимается, когда он поворачивается и видит принца Мина позади себя. ―Духи милостивые, ―вздыхает омега, слыша, как Юнги усмехается. Разворачиваясь обратно к картине, Чимин сбрасывает с неё покрывало полностью, освещая детский лоб с фероньеркой, тёмные глаза и мягкие губы; затем свет плавно течёт вниз, когда омега опускает свечу, которая позволяет увидеть тёмные одежды, шитые золотом, и, наконец, маленькие белые руки, которые сложены на коленях. Чимин узнаёт себя на этом портрете―здесь ему около десяти лет, поэтому волосы не столь длинные, однако они всё равно висят около его груди, почти сливаясь с капюшоном, который покрывает голову. ―Ваше Величество, ―шепчет Юнги, делая шаг вперёд, так что теперь его грудь бесстыдно прижимается к спине Чимина, ―это Вы? Омега молчит. Он рассуждает о том, что ему нужно извиниться перед принцем за беспокойство, потому что сегодня у них ничего не получится, поэтому альфе следует отправиться спать, как и самому Чимину. Но кладовые находятся не совсем далеко―им нужно пройти до конца коридора, чтобы спуститься по лестнице в подвалы, однако там темно и холодно. Оттуда никто не услышит криков помощи, если альфа надумает сделать с Чимином что-то страшное. Омега рискует, причём с самого начала знает, что делает это. Он поворачивается и кладёт руку на щёку принца. Она холодна. Чимин поглаживает Юнги в извинение за то, что разбудил его ночью для своей прихоти. ―Надобно идти назад, ―шепчет он, стараясь нежно-нежно задевать кончиками пальцев густые чёрные брови Юнги.―Я прошу прощения, милорд. ―Но, Ваше Величество, Вы же сами сказали, что можно пройти в кладовые, чтобы, как я понимаю, обустроить здесь всё, а кроме того, ―он берёт руку Чимина, которая гладит его лицо, и прижимается к ней губами, ―Вы же сами хотели, чтобы я был с Вами. ―У Вас нахальные глаза, милорд, ―говорит омега, отступая, и не давая более себя трогать. ―При всём уважении, Ваше Величество, Вы недалеко ушли от меня. Альфа улыбается, а Чимин хочет ущипнуть его за нос, как непослушного котёнка, однако у всего есть рамки, за которые не очень разумно заходить. У всего этого будут необратимые последствия, ―Чимин знает, однако, разобрав обстоятельства, решает всё же проследовать в кладовые вместе с альфой, чтобы обеспечить себе блаженные ощущения на ночь. Он думает, что принц Мин не сделает с ним ничего плохого, ведь если существовал таковой замысел, он бы уже давно осуществился. Его глупый страх не дороже наслаждения. ―Так тому и быть, ―согласился Чимин, и, вновь взяв Юнги за руку, повёл его по холодным тёмным коридорам вглубь замка. Чимин так же шёл впереди, освещая их путь свечой, с которой вот-вот начнёт литься воск, если он не заменит её; Юнги же смиренно шагал сзади, и казалось, даже не помышлял о чём-то злом. ―Вы не боитесь темноты? ―спрашивает альфа, когда Чимин без сомнений идёт вперёд, где не видно ничего. ―Духи живут в ней, ―говорит омега, а его голос отдаётся эхом, ―нет нужды опасаться их. ―Многие омеги страшатся её. ―Ах, страшатся, ―возмутился Чимин и отпустил руку Юнги, обрекая его на путь в одиночестве.―Это от того, что они грешны. ―Я тоже грешен, Ваше Величество, однако духов не боюсь. ―Они Вас так любят, милорд? ―Чимин преодолевает последнюю ступень, попадая в залу, в стенах которой видно множество дверей. ―Нет, не любят. Однако любили, когда я был ребёнком, но не за мои заслуги, а за тотем, который они затем подарили мне. Омега кивает, предполагая, что они нескоро найдут то, что им нужно во множестве комнат. Их спасает то, что в круглой зале между дверями стоит по канделябру, а в них есть свечи, к которым Чимин сразу же подносит свою, оживляя комнату. ―Они пророчили мне мудрость, однако дали то, о чём стыдно говорить. ―Отчего стыдно? ―интересуется Чимин, наблюдая за тем, как Юнги тоже берёт свечу и принимается помогать зажигать свет. ―Скажу только то, что мой тотем означает не качество, а душевный порыв, ―улыбается альфа, а его взгляд кажется хитрым, но Чимин не может быть уверенным, потому что они стоят так далеко друг от друга.―А что означает Ваш тотем? ―То, что не дали Вам духи. И имя означает то же самое, милорд, поэтому я смею назвать себя уникальным, ―самодовольно говорит Чимин. ―Не знаю, известно ли Вам, но Вы и так уникальны, ―осторожно напоминает Юнги.―Можно ли сказать, что мне повезло пробовать Ваши поцелуи? ―Какое фанфаронство! ―зашипел Чимин.― Лучше бы занялись чем-то полезным, мой лорд. Найдите дрова или покрывала, например, чтобы не мёрзнуть. Чимин берёт пару свеч и толкает дверь, которая находится ближе всего. Конечно! Конечно, альфа так тянется к нему, потому что им движет жажда опробовать что-то новое, ведь он сказал, что грешен, а это значит, что омег у него было достаточно. Чимин из-за своей детской наивности решил, что альфа разглядел в нём того, кто не соответствует примерам общества, однако принц оказался таким же, как и все. Остаётся надеяться, что эта ночь станет их единственным столь близким свиданием, и более этого не повторится, потому что альфа утолит желание попробовать заполучить омегу-мужчину, а сам Чимин не будет нуждаться в чужих ласках, потому что они и так для него непривычны. Омега слышит, что Юнги тоже открывает одну из дверей. Как только Чимин заходит в кладовую, его взгляд тут же встречает расставленную всюду мебель, которая ранее стояла в залах: здесь есть несколько стульев, стол, много канделябров, шкафы, скамьи и даже пара каменных статуй. Чимин ставит одну свечу на стол, оставляя у себя в руках другую, и старается пройти через мебель, потому что видит несколько ковров, свёрнутых на полу около стены. Он надеется, что найдёт там шкуру или, быть может, какое-нибудь полотно. Дойдя до кучи длинных и толстых свёртков, омега ставит свечу на пол, ощупывая каждый рулон. Когда его пальцы останавливаются на бархатном полотне, которое оказывается тоньше и мягче остальных, Чимин понимает, что это вовсе не ковёр, а красный бархатный балдахин, украшенный плюмажем. Здесь хранятся и вещи из комнаты отца. Именно поэтому он знает, что именно найдёт в сундуках, ―ожидания оказываются правдивыми, потому что его руки находят одежду, от которой ощущается тепло, запах всё ещё держится на ней, несмотря на то, что прошло уже без малого два года со дня, как скончался отец. Чимин достаёт шерстяной дублет, расшитый грубыми нитями, которые колют кожу на ладонях, когда омега держит ткань за пуфы на широких плечах на весу. Он рассматривает дорогой воротник, который украшен серебристым галуном. Кажется, словно Чимин слышит чьё-то пение. Сначала это всего лишь короткий звук, который становится ближе и громче. Дублет выпадает из рук омеги, когда он слышит слова, которые поёт женщина, словно находящаяся прямо здесь, позади него. Чимин оглядывается, но, не обнаружив никого рядом с собой, поднимается с колен и выходит в залу. Юнги тоже выходит из комнаты, удивлённо смотря на омегу. ―Должно быть, Суна, ―предполагает Чимин, вслушиваясь в голос, однако он нисколько не похож на пение фрейлины, потому что она поёт выше и нежнее, чем эта женщина. Альфа подходит к омеге, осторожно беря того за плечи. ―С Вами всё хорошо? ―спрашивает он. Омега не отвечает, пытаясь понять, откуда слышится пение. На лестницах совсем темно, поэтому арка, которая ведёт туда, заполнена чернотой, свечи освещают комнату хорошо, однако вскоре огонь начинает дрожать, тревожа тени от выступающих на стенах камней. Пение слышно за одной из дверей. Пожалуй, это одна из приезжих придворных дам могла гулять по замку и забрести сюда, однако в столь поздний час никто обычно не бродит по коридорам―Чимин знает, потому что он единственный, кто раньше делал так. Сейчас к нему присоединился Юнги. Альфа, не дождавшись ответа, легонько встряхивает Чимина, на что тот лишь хмурится, ведь это мешает ему понять, что же именно поёт женщина. Когда омега слышит знакомые слова, то сразу понимает, кому принадлежит голос: ―Это моя мать! Чимин бросается к двери, толкая её, чтобы открыть, однако она не поддаётся, словно что-то плотно держит её изнутри, потому что закрытый замок всё равно давал бы ей шевелиться. ―Ваша мать мертва, ―медленно говорит Юнги, а в его голосе слышится толика страха. ―Это моя мать! ―повторяет Чимин, толкая дверь бедром, но у него не выходит, даже если он пробует навалиться всем телом.―Помоги мне! Пение становится громче и громче, и омега точно знает, что мама поёт ту самую песню, которую пели они всегда вместе. Чимин толкает дверь. Юнги помогает ему открыть её, однако она не поддаётся. Дверь открывается в тот момент, когда они оба со всей силы наваливаются на неё―она резко и широко распахивается, громко ударяясь об стену. Звук удара эхом разлетается по зале. Перед ними тишина и темнота. Голоса больше не слышно. ―Это моя мать, ―шепчет Чимин в пустоту. ―Ваше Величество… ―Это моя мать, ―повторяет омега, прикрывая рот, ―это моя мать, моя мать. Он закрывает лицо ладонями, потирая кожу. Чимин повторяет это снова и снова, потому что не слышит её голоса, не видит её. Его матери здесь нет. ―Чимин, твоя мать мертва, ―говорит Юнги, опять встряхивая его за плечи. У омеги даже нет времени осознать, что альфа впервые назвал его по имени. Он думает лишь о том, что правда слышал её голос, несмотря на то, что её уже давно нет. Юнги заставляет Чимина убрать руки со своего лица, и вместо этого берёт щеки омеги в свои ладони, торопливо всматриваясь в глаза Чимина. ―Посмотри на меня, ―говорит он, ―посмотри и вспомни всё. Чимин переводит взгляд на его милое лицо. Его взволнованные глаза расширены и то и дело опускаются вниз, рассматривая омегу целиком и полностью. ―Её здесь нет, Чимин, ―твёрдо говорит Юнги, ―она мертва. Омега накрывает руки альфы своими, поглаживая их пальцами, будто это он успокаивает принца, а не наоборот. ―Вы правы, милорд, ―говорит Чимин, полностью возвращая себя к прежнему состоянию.―Прошу прощения. Юнги выдыхает, потом прижимается губами ко лбу омеги и отпускает его, давая, наконец, осмотреть комнату. Она оказывается меньше, чем можно было ожидать. Здесь отчего-то много тяжёлых полотен и гобеленов, которые в основном небрежно брошены около карнизов, опершихся на стену. Чимин опять видит то же, что и в своей опочивальне―картины, покрытые тонкими шёлковыми тканями. Омега спохватывается и кидается в залу, чтобы принести оттуда канделябр, устанавливая его на середине комнаты, чтобы равномерно осветить все картины, которые он собирается изучить. На первом холсте, который он открывает, изображён его отец после коронации. Ему было шестнадцать лет, когда он взошёл на престол. Когда-то давно король Пак Канджун Трамантанский поклялся пасть вместе со своими войнами в гуще сражения и бороться до конца, не отдавая свой дом врагам. Война с восточным королевством Таурис унесла много жизней, однако именно после празднования победы над врагом король влюбился в герцогиню Ли Гаин Андорзскую, которая впоследствии стала королевой Ли Гаин Трамантанской. В первую течку они зачали ребёнка, что было огромным везением, которое―обещали духи, ―сыграет огромную роль в жизни Трамантаны. Впрочем, так и случилось, потому что через девять месяцев родилась наследница престола, которой, увы, не пророчили великого будущего, в отличие от следующего наследника―самого Чимина, родившегося на два года позже Саран. Омега не помнит этого, но его мать рассказывала, как она показывала маленького будущего короля во дворце Брокшир люду, ставя маленького мальчика на перила крыльца, пока стражники вздымали знамёна Трамантаны, а народ любовался юным принцем. Саран ни разу не обозлилась за то, что все одухотворяли Чимина, в то время как ей желали только родить ещё одного наследника. Она и родила, но это совсем другая история, о которой омега пока не желает вспоминать. Тёмные глаза отца словно блестят, когда омега подносит к ним свечу, рассматривая лицо своего родителя впервые за долгое время. Чимин не хотел глядеть на эти портреты, когда они переезжали с Саран в другое крыло, потому что художники всегда лгали, описывая взгляд отца во много более порабощающим, нежели он был в жизни. Омега всё равно боялся отца, но в той же мере уважал его. Он отставляет портрет, снимая покрывало с другого, зная и вспоминая, какую картину увидит сейчас. ―Это же Ваши фрейлины, ―ахает Юнги, когда Чимин полностью являет взору холст в толстой золотой рамке. ―Верно, милорд, ―говорит омега, мягко улыбаясь, когда видит себя в окружении трёх сестёр.―Это Суна. Он указывает на девушку, которая положила свою мягкую белую руку на плечо юного принца, который, в свою очередь расположил свою ладонь на её пышной бледно-розовой юбке с цветочными узорами. ―Она самая старшая из нас. Ей тридцать шесть от роду, ―рассказывает Чимин, проводя кончиками пальцев по её красивой голове, на которой чёрные волосы гладко зачёсаны назад.―Она играет на инструментах и восхитительно поёт.Всю свою жизнь Суна посвятила мне. Затем Чимин указывает на двух близнецов, которые стоят позади него. Юри держит его за руку, а Юна, кажется, положила руку на косу Чимина за его спиной, но этого невозможно увидеть. ―Это Юри и Юна. Совсем одинаковые, ―продолжает омега.―Они ровесницы Саран. У Юри есть дочь, которая живёт в городе со своим отцом. Омега, наконец, смотрит на себя. Он носил абсурдно яркий голубой дублет и такого же цвета брюки, которые доходили лишь до колен, а ниже них были повязаны белые шоссы. Сейчас Чимин не носит шоссы, потому что считает их вид до нельзя глупыми. Он улыбается, потому что вспоминает, что Ким Джонхён был именно в них, когда представлялся свите в тронном зале несколько дней назад. ―Эти девушки ―самые лучшие на всём белом свете, милорд. ―Вы отзываетесь о них с такой любовью, ―Юнги нежно убирает выбившийся локон за ухо Чимина, легонько задевая диадему на лбу. Чтобы отставить эту картину, им приходится взяться за неё вдвоём, потому что она оказывается довольно тяжёлой. На следующем холсте была изображена неизвестная Чимину женщина, которая, он подозревает, когда-то проживала в этом замке, или этот портрет был подарком кому-то. Омега решает взглянуть на самую большую картину, которая ранее висела в главном зале этого крыла. Это портрет их семьи, где мать и отец стоят рядом друг с другом, а Саран и Чимин―немного в стороне от них. Чимин замечает, что Юнги в основном разглядывает его на портретах. Впрочем, омеге всё равно. Хочется найти портрет матери, чтобы попробовать заглянуть ей в глаза. Однако когда он натыкается на её изображение, перебрав ещё несколько картин, тут же закрывает её лицо, потому что не может смотреть на свою покойную мать стойко. Слёзы опускаются на его ресницы, когда глаза матери скрываются за шёлком. Он отлично помнит этот портрет. Волосы его матери были убраны по бокам головы в валики, а между ними помещался двуглавый атур с полупрозрачным шлейфом позади. На её белой тонкой шее висело ожерелье, которое было словно сплетено из ветвей, ―это никак не могло сочетаться с платьем, однако она всё равно надела его, потому что в самом центре висели две первые буквы имен Саран и Чимина на языке духов. Когда слуги принесли этот портрет в новые покои Чимина, тот приказал сжечь его, потому что он плакал каждый раз, когда старался посмотреть на лицо матери. Однако быстро изменив своё решение, он молился до изнеможения, чтобы просить прощения за его гнусные, ужасные слова. ―Моя мать мертва, ―сказал Чимин, а затем, поставив картины на место и накрыв их полотнами, вышел из комнаты. Альфа появился в зале только спустя несколько минут, за которые омега ничего толком не сделал, а только дрожал от холода и голоса матери, который звучал в голове до сего мгновения. Чимину хотелось обнять кого-нибудь, чтобы прижать ухо к чьей-нибудь груди и слушать сердце. Рядом с ним находился только принц Мин, который ничуть не тревожил омегу. ―Вы не будете против, если я… Чимин осёкся. Не подобает королю просить ласки даже в минуту слабости и уныния. ―Нисколько, ―отвечает Юнги, а тон его кажется спасительным, будто бы он действительно понял незавершённую речь омеги. Теперь, когда призрачный голос более не звучит, Чимин понимает, насколько же кладовые укромны. С трудом он может признаться себе, что они кажутся таковыми вовсе не потому, что являются укромными, более того, как же могут каменные комнаты без единого намёка на украшения или уют быть такими, каким Чимин их видит сейчас? Дело не в том, что он спятил. Дело в принце. Отчего сердце Чимина так сильно бьётся, когда он рядом? Омега разворачивается и бросается ему на шею. Эти объятья так отличаются от объятий Хосока. Чимин не может понять, почему его спина странным образом выгибается, словно он хочет покрасоваться; его лицо не может уткнуться в одно место, поэтому нос то и дело пробует разные места: бок шеи, волосы, ухо. Принц холодный, но его объятья тесные и горячие. Запах приятный. Его руки сильные, а сердце бьётся, кажется, так быстро, как это делает сердце Чимина. Омега закрывает глаза и выдыхает, позволяя сжать себя ещё сильнее; руки Юнги гладят его спину. Чимин медленно засыпает, когда замечает, что они начинают покачиваться из стороны в сторону, будто танцуя на балу. Словно они вовсе не незнакомцы. Словно это имеет значение. ―Я нашёл то, что мы искали, Ваше Величество, ―шепчет принц, когда омеге показалось, что его ноги скоро предадут его, потому что ему очень сильно захотелось спать. Нехотя, но всё же быстро Чимин отпустил его, и, не бросая взгляда, последовал в комнату, которую исследовал принц до того, как они услышали голос. ―Тут нет дров, но есть сломанные части мебели, которые подойдут, ―объясняет альфа, собирая ножки от стульев, части от разобранных прялок, какие-то щепки и даже пяльцы. Когда Чимин гасильником затушил все свечи, которые были зажжены, они направились наверх. Юнги держал в руках деревянные обломки и немного бумаги, которая будет служить ветошью, а Чимин―настольный канделябр и старые шубы Саран. ―Почему её дух явился не ко мне, а к нам обоим? ―спросил Чимин, когда камин был затоплен, свечи зажжены, и меха разложены на постели.―Она никогда не приходила ко мне. Омега снял диадему и принялся расплетать косу. Юнги всё ещё рассматривал фриз над каминной аркой: там были вырезаны альфа и омега, стоящие по бокам огромного костра, ―так сотворилась Трамантана. ―Полагаю, не у меня нужно интересоваться, Ваше Величество, ―говорит он, проходя через комнату к Чимину, который сидел на краю кровати. ―Я знаю, к кому стоит обращаться с этим вопросом, милорд. Омега, не пожелав больше смотреть в глаза принца, повернулся к нему боком, продолжая расплетать волосы, чувствуя, как расслабляется его голова, когда тугая коса и твёрдые бусины оказываются распущенными. Ему пришлось встать, чтобы положить свои вещи на трюмо, которое до сих пор было скрыто полотном. Юнги тоже принялся раздеваться, ―хоть одежды на нём было немного. Принц только лишь стянул с себя сюрко, принимая тот же вид, который был, когда Чимин пришёл к нему в покои; омега стянул плащ и подал его Юнги, чтобы тот укутался в него, однако альфа просто уложил мех на свои колени. Принц снял сапоги и, подобравшись к изголовью, полусидя-полулежа, устроился на кровати. ―За Марбанингом есть Танцующий лес, в котором живёт шаман, ―рассказывает Чимин, устроившись рядом с Юнги и сняв с себя лишнюю одежду. На этот раз он оставил на себе камизу и брюки, а не был в исподнем, как тогда, когда они пили вместе вино. Альфа прикорнул у него на плече, зарывшись носом в распущенные волосы Чимина, ―которые стали волнистыми из-за причёски, ―и мягко обнял его талию, удерживая, а, может быть, не отпуская. ―Мы поедем туда, как только выдастся шанс. Надобно рассказать ему о духе матери, милорд. ―Ваше Величество, для чего мне ехать туда? ―спросил Юнги. ―Да для того, милый принц, ―сказал Чимин, развернувшись в объятьях альфы и положив ладонь на его гладкую щёку, ―чтобы он объяснил нам обоим, почему дух матери явился и к тебе. Неужели Вы боитесь, что Ваши грехи будут раскрыты? Принц сглотнул, и Чимин заметил, как под ладонью напряглась челюсть альфы. ―Духи и так знают об этом, ―продолжает омега, ―а мне до Ваших грехов как до восточных стран―дела нет. Юнги молчал, однако вскоре от него послышалось рычание. Его клыки зловеще сверкнули из-под губ, угрожая растерзать Чимина прямо здесь, за то, что он не умеет держать язык за зубами. Альфа сильнее надавил на его бок, прижимая талию омеги плотнее к себе. ―Я не трону Вас, ―обещает он, ―однако обещайте и Вы, что не будете более упоминать то, что Вас не касается. Чимин ахает, схватившись за руки альфы, что всё ещё держали его тело. ―Я прошу прощения, милорд, ―говорит он, ―мне не хотелось тревожить Вас, ведь эти дела в действительности не касаются меня. ―Вот и славно. ―Вот и славно, ―глупо повторил Чимин, когда Юнги сделал свою хватку во много раз слабее, в извинении проводя носом по волосам омеги. Чимин тоже не остался в долгу, поэтому попробовал погладить руку альфы, обнимающую его. ―Засыпайте, Ваше Величество, ―сказал Юнги, глубже ткнувшись носом почти в самую шею омеги. Это означало только то, что совсем скоро он попробует его железы, несмотря на то, что Чимин опасается этого, как самого страшного сна в своей жизни.―Завтра мой день, так что выспитесь получше.