Goners

Маленькую комнату поглотила густая темнота, лёгкие сковывало недостатком свежего чистого воздуха, в горле першило, глаза щипала сухость, руки судорожно подрагивали от голода. Желтоватый свет исходил от высокой лампы, забинтованной изолентой в её верхней части, и старенького ноутбука, у которого сидел на табурете худой силуэт, обливаемый режущим глаза светом. Остальные четыре человека разместились поодаль: кто на старом диване с потрескавшейся обивкой, кто на кресле из того же комплекта. Они окружили, сами не осознавая, что морально загнали в угол без возможности движения и свободного вдоха. На полу лежала ледяная грязная плитка, местами треснутая, а на ней распластались, точно змеи, чёрные провода разной толщины. О голую стенку опиралась гитара, другая разместилась возле своего владельца на кресле. Все парни курили, кроме того, который сидел у ноутбука. Бесцветный дым окутал помещение, словно молочный туман, воняло табаком, потом, перхотью и ещё чем-то старым, засохшим на стенах и полу, въевшимся навсегда в эту подвальную комнату. Так выглядела обычная субботняя встреча группы, по каким-то причинам решившей назваться «Headphone seminar». Трое студентов музыкального колледжа ХХ и двое старших знакомых. — Козуме, ты ведь уже придумал бридж? — дым вышел струёй изо рта одного парня с щетиной, после чего он снова приклеился губами к фильтру сигареты. — Будет плохо, если мы не успеем дописать трек до следующей недели. — У нас есть ещё завтра, парни. — Да, но моя гитара всё ещё не написана. Легко говорить, когда ты барабанщик. — Козуме-куну сложно писать одному твою гитару, вот взял бы и помог ему. — бодрый голос резонно остановил другие. После недолгой паузы послышалось недовольно: — Конечно, может, каждому писать отдельно свою дорожку полностью, чтобы потом не сходилось? Тора, ты же знаешь, что было, когда мы так делали? — И что же? — Ничего. Совсем ничего. Разве что только ссоры. Но теперь, когда этот малый… — он снова затянулся, перебивая самого себя, будто не хотел продолжать. — Сейчас мы впервые выступили в Urga. — Это ещё не супер достижение, — хмыкнул другой. — И всё же… — Кен-чан не пишет перкуссию. Со словами ему помогает Тора, с гитарой тоже иногда. Он отлично склеивает записанные куски. Так в чем проблема? Как по мне, с его способностями наша помощь ему вообще была бы не нужна. Остальные громко согласились с ним. — Но полностью сам… Кен-чан, ты бы смог работать в одиночку? Сам на себя? — вопрос прозвучал намного громче, резанул острым лезвием по ушам, буквально насильно вынуждая Кенму обернуться. Лица перед ним плескались в резких тенях, однако черты были смазаны дымом. — Нет. Кто-то прыснул от смеха, но вовсе не от ответа, а скорее от того, что кое-что вспомнилось: — Чувак, он сам может играть только на фортепиано дома под юбкой мамаши. Смех взорвался в комнате, и от тесноты стен казалось, что он был в разы громче, — таким, что барабанные перепонки могли вот-вот лопнуть (а также где-то в области груди Кенмы). Как воздушный шарик. Разорваться и ухнуть, болью раскатиться по всему телу, отдавая самым горьким послевкусием: набухающими от подступающих слёз глазами. Не смеялся лишь один, сидевший в кресле в обнимку со своей гитарой. Это был Тора. — А ещё… — смех утихал. — Ещё, он бы не смог без нас даже начать. — Ох, ему всего восемнадцать… — Ты помнишь себя в восемнадцать? — Нечётко, но я был явно более буйным. Чувак, не могу сказать, что я на что-то был способен, — новая волна смеха раскатилась вновь. — Всё ясно, — протянул другой сквозь смешки, — Ты был просто лузером. — О да, я был просто лузером. Как и вы все. — Но Козуме… — среди остальных громких голосов один звучал тише всех, выделяясь. — Он далеко не лузер в свои восемнадцать. Все вмиг впитали серьёзность. Кто-то вздохнул, и новые потоки дыма загуляли по комнате. — Чёрт, Тора. Ты не понял? Именно поэтому он с нами. Кен-чан, так что с бриджем? Ответ послышался не сразу, так, будто вопрос задали кому-то другому. Тихо и медленно, почти устало просочилось сквозь удушливый чад и полумрак: — Да, придумал.

***

Бас

Воскресенье с самого утра зачало неуловимое ощущение важности, что витало в разреженном кристальном воздухе, заполняло его и лёгкие, но от чего-то отнюдь не вызывало лёгкости. Панорамное окно оставалось настежь открытым с раннего утра, — необходимо было выветрить задушенность и запах недавних самокруток. Ненужные вещи, одеяла и одежда исчезли с пола и дивана, и на секунду-другую казалось, квартира стала в несколько раз просторней, хотя в ней практически не убрались; полы всё так же были не вымыты, пыль со столешниц и полок не вытерта, использованные упаковки из-под еды до сих пор не выброшены. Всё выглядело как обычно и в большинстве своём не изменило своего местонахождения, и тем не менее что-то, некий призрак стен, напускал совершенно иное предощущение, чистое и свежее, напоминающее канун Рождества. Время ожидания приезда Козуме Кенмы выматывающе тянулось почти до нервозности во всём теле. Куроо настраивал электро гитару в гостиной на диване, Бокуто внимательно прослушивал отрывки в наушниках и пробовал за барабанной установкой подобрать ноты своей партии в одном из треков — ещё раз и ещё, пока конечный результат не будет требовать изменений. Спокойствие разрушил стук в дверь, короткий и робкий. Куроо поспешил отложить гитару, — едва заметное, волнительное предвкушение сжало его внутренности на долю мгновения, — подбежал и открыл дверь и, ох, парень с талантом из его грёз с брюзгливым характером. — Привет, — Куроо отступил назад, пропуская гостя в тесный генкан, но тот не сдвинулся с места. В проёме встала знакомая макушка, ноги в коротких спортивных шортах, руки в карманах расстёгнутой чёрной кофты с капюшоном. В принципе, пудингоголовый был одет в то же, в чем Куроо видел его в последний раз на велосипеде. И как тому не становилось жарко в кофте? Он постарался быстро заострить взгляд на футболке, чтобы увидеть те же пятна от соуса — но в этот раз их не было. — Привет, я только забрать своё. Заходить не буду. Внезапно Куроо объял какой-то отдельный ужас, и осознание, возможно, своей ошибки окатило кипятком с головы до ног. Он почувствовал, что наконец проснулся, — ощущение это было сравнимо с ощущением после пробуждения от кошмара, когда бросало то в жар, то в холод, и внутри всё сжималось от страха. За спиной Кенмы не находился крупный прямоугольный чехол, и рядом не стоял, — вообще нигде не было. Козуме Кенма пришёл с совершенно пустыми руками. Чуть позже похожие неспокойные мысли закружат и в голове Бокуто: «Чёрт возьми, мы совсем не предугадали то, что этот парень приедет без своего музыкального атрибута. Не то, чтобы мы как-то договаривались, это казалось само собой разумеющимся точно так же, как и абсурдным. Но… всё же, почему это кажется настолько тупым? Мы что, действительно ожидали, что он явится с синтезатором? Твою мать, он в самом деле приехал за своим блоком питания. Он действительно приехал забрать свой долбаный блок питания! Мы дебилы! Настоящие слепые дебилы!» И слова эти отчаянно вытягивались и отдалялись эхом, как бесконечное «Дебилыыыыыыы…» — И что же? Даже попить водички не зайдешь? — Нет. — Ты проделал весь этот путь, и так просто снова уедешь? — Да. Со своим блоком питания. Куроо помолчал, чуть задумавшись. — Ты думал о моих словах? Послышался грохот, как гром в солнечный день, а затем тяжёлые быстрые шаги. Бокуто подбежал и встал рядом с Куроо, они вдвоем потеснились в генкане, и Кенме на секунду показалось, что те словно деревом нависли над ним, окуная его в широкую тень. — Наконец-то! Рад тебя видеть! Козуме Кенма, верно? Я Бокуто Котаро, но свои называют меня Бо. Это намёк, можешь тоже меня так называть. — его глаза лучились, на лице незамедлительно воссияла улыбка. — Ох, проходи, проходи, не стесняйся. У нас может быть кое-где не убрано, извини за это. Мы выделили отдельную комнату и переделали её на студию звукозаписи, правда, может быть это слишком громко сказано. Говоря, Бокуто протиснулся и обернул руку вокруг спины Кенмы, так что тот не заметил, как вместе с этой рукой миновал входной коридорчик и уже стоял с лёгкой растерянностью в гостиной. — Здесь у нас не так много места, как видишь… Там кухня, снова пардон за беспорядок, вот телек с приставкой, хорошая вещь, хоть и вредная, самый неудобный в мире диван и, оу, посмотри на эту крошку, — он вмиг отклеился от плеча Кенмы и подскочил к лежащей на диване, брошенной гитаре Куроо. После залепетал с новой, страстной силой, выразительно проговаривая и сладко растягивая каждое слово, — Эпифон SG, шестиструнная, цвета недозревшей алой вишни. Или сгнившей? Куроо почувствовал себя несколько неудобно. К тому же стало стыдновато, — совсем чуть-чуть, всего самую малость, не поймите неправильно, — потому что, во-первых, гитара у него была не самой крутой фирмы, не от Gibson или ESP и не семиструнная, а купленная за четыреста баксов, которые перед этим он с отдельным рвением копил около месяца. Во-вторых, потому что Бокуто, который по незнанию своему делал из этой же гитары некую лимитированную драгоценность. — В любом случае, я не особо шарю. По гитарам у нас Куроо мастер. Пошли, покажу домашнюю студию, — между лопаток Кенмы снова легла крупная ладонь. — Вот здесь наше сердце квартиры, душа, и одновременно самое загрязнённое место, — показалось, Бокуто сам поразился своим словам, — Как ты уже понял, вот здесь моя территория, где я могу называть себя мастером… — посмеялся, быстро указав на барабанную установку в углу. После продолжил, — А здесь происходит всё самое интересное; миксинг, обработка, подборка, спец эффекты. Как видишь, стол чуть ли не самое часто используемое место, потому такое захламленное. Ты заходи, не бойся проводов на полу, к ним можно привыкнуть. Здесь… одновременно и спальня Куроо, — он обратил внимание на футон между боком стола и стеной напротив них, постель была небрежно, наспех натянута. Наклонился к уху Кенмы, от чего тот едва успел отпрянуть, и заговорил на тон тише, — Лучше слишком близко не подходи, ну, на всякий случай, этот странный парень ужасный собственник и может, как пёс, охранять своё место, знаешь? Ладно, шучу. — его смех отбился от стен, и он отстранился. — Есть, конечно, ещё одна комната поменьше, моя, но туда не советую заходить. Там… неубрано. Шутка! Можешь зайти, конечно, буду только рад. — Откажусь. — Заходи, конечно, если осмелишься, — послышался смех Куроо, вставшего вслед за ними в дверном проёме. — Могу предложить напитки: чай, кофе, воду, виски? — А не рановато для виски? — Как насчёт вина? Там, вроде, ещё осталось. — Ничего не надо. — Кенма наконец выпутался из-под руки Бокуто, — Я пришел всего лишь забрать своё. — едва слышно пробубнил, затем не удержался и обвёл кратким взглядом комнату. Левая часть была «присвоена» барабанной установкой Бокуто, а справа от входа бо́льшая часть стены была обклеена различными плакатами; одни явно со «старыми» исполнителями (возможно из 60-х), другие из 90-х и начала 2000-х, ещё следующие совсем свежие, буквально с весны этого года. Разноцветные, схожие и совершенно отличающиеся по тематике, некоторые закрывали друг друга, и казалось, что данную стену выбили и перенесли сюда из какого-то гиковского магазина с музыкальным оборудованием. Кого там только не было: Дэвид Боуи, Майкл Джексон, Джимми Хэндрикс, Элвис Пресли, Джон Леннон, Фрэнк Айеро, Кавинский, нарисованный на капоте автомобиля и даже (о боже, даже) Кит Мун. Постеры, начиная от Metallica, AC/DC, Nirvana, и заканчивая в леопардовых штанах и юбках Måneskin. А также куда больше японских постеров; несколько с тематикой Visual Kei, что яркими пятнами выделялись среди всего прочего. Кенма заметил немало вырезок из журналов. И хотя он мог знать не всех, некоторых исполнителей — с чуть замершим сердцем, — всё же распознал: участницы группы Perfume, X Japan, LUNA SEA, ZIGGY, Dragon Ash, Miyavi и Dir en grey. Вдоль этой стены, под плакатами стоял длинный письменный стол, на котором помимо ноутбука разместились груда каких-то бумажек, книги и различная канцелярия, пара забытых банок из-под Рэдбулла и Маунтин Дью (вероятно, пустых), специальные наушники и к ним AMP усилитель, цифровой аудиорекордер, не особо примечательный микрофон, два студийных монитора среднего размера и ещё много каких-то проводов, уходящих под стол и соединяющихся с очередным оборудованием, которое рассмотреть было уже слегка затруднительно (но Кенма подозревал, что там находился AMP усилитель для гитары и с той же группы Миксер). Каким-то образом Куроо удалось уследить любопытный взгляд Кенмы. — Наверное, со стороны кажется, что этого слишком много и дорого, но на самом деле, нет. Этого куда меньше, чем в полноценной студии, и половину с этого мы с Бокуто купили оптом, ведь так, как правило, дешевле. — Ага, я знаю, о чем ты. Очередное осознание опустилось тяжёлой тучей на Куроо и, возможно, на Бокуто тоже; Козуме Кенма не то что не планировал изначально заходить к гости, он и вовсе не горел ни малейшим желанием. С опаской стоял, сжав плечи, напряжённый, как струна, так что первое, о чем можно было подумать, это то, что он почему-то боялся. Боялся? Ближе ко входу у противоположной стенки разместился узкий невысокий стеллаж, тот самый стеллаж, о котором упоминал Куроо в переписке: с фандомными фигурками, другими безделушками и кучей непонятных вещей. Роковая вдова, Цунадэ, какая-то девушка в купальнике, всё здесь было, Куроо действительно не соврал. Поправка — несколько девушек в купальниках и различных платьях. Школьные награды, впрочем, тоже присутствовали (и очень выделялись) и порядком немало, — Кенма понял, что стеллаж этот вмещал в себя общие вещи обоих парней. Только вот блока питания он не видел. Возможно, пока не видел, просто не заметил, так как тот мог затеряться среди груды предметов. Кенма уже хотел открыть рот и возразить, но Куроо его опередил: — Ладно, не стоит делать такое лицо, сейчас я его отдам. Он на столе. — Куроо подошёл к столу и сразу взял откуда-то — непонятно откуда — блок питания. Передал его Кенме с очень спокойным видом, хотя на деле у него и Бокуто внутри всё неприятно сжалось, они переглянулись с небольшой тревогой во взгляде, как бы разделяя один и тот же вопрос: «Мы облажались, да?» — Хорошо, спасибо. Мне пора. — Возможно, сейчас это прозвучит подозрительно и странно, но, Козуме-кун, у тебя ведь есть ещё один блок питания? — приостановил его Куроо, и не зря, судя по тому, как тот обездвижено замер, будто подцепленный цепко на крючок, не дающий сдвинуться с места. — Зачем спрашиваешь? — Да так, чтобы убедиться кое в чём. — В чём же? Куроо цыкнул, и Бокуто тут же понял, что к чему. «Тест «какой ты тип придурка» — подумал он, — Причём, проходим его мы с Куроо.» — Во многом. Ты ведь заметил пропажу блока питания ещё до того, как я тебе написал, — он нахмурил брови так, что Бокуто непроизвольно сам напрягся, в то время как Козуме Кенма выглядел совсем непринуждённо, даже очень безразлично. — Не буду вдаваться в подробности, но, кажется мне, у тебя есть ещё один блок питания. Или второй такой же серый синтезатор. — Может, и есть. Не быть же у меня всего одному синтезатору, когда я уже долгое время играю? На какое-то время настала молчаливая пауза, осмысление. Кенма не уходил. — К примеру, взять вас. Тут не одна и не две гитары. Судя по всему, вы не так уж и мало зарабатываете, — слова эти буквально обездвижили на секунду любой мыслительный процесс парней, пока на задворках не всплыло: «Да, но гитары не клавишные. Параметры моделей синтезаторов практически не отличаются одна от другой, в отличие от гитар. И зачем тогда покупать несколько?» Возле стеллажа, ближе к барабанам, облокотившись о стену грифами, скромно теснились ещё две гитары: бас и электронная, отличающаяся от той, что он видел, всего чёрным цветом, а над ними была аккуратно подвешена акустическая. Чёрный корпус баса переливался, гладкий с белоснежно чистой каймой и таким же светлым грифом, его явно приобрели не так давно и он не успел ещё «износиться», но электро, хоть и была того же цвета, не казалась чистой и новой. Акустическая же выглядела куда более использованной, с потемневшим, под дерево корпусом и множеством наклеек; некоторые частично стерлись и потускнели так, что было почти не разобрать изображения. Кенма мог точно сказать, что если наклониться ближе к гитарам, можно было ощутить, насколько резкой была разница в запахах: смесь новизны, пахнущей ничем и магазином, и старины, впитавшей всю терпкость лет. — Вас в группе трое? Четверо? — Конечно нет, — Бокуто откашлялся, — Есть только менеджер. — Оу, — растянул Кенма, однако в тоне его голоса не слышалось никаких эмоций. — Я понял. — и действительно показалось, словно он всё понял. — По правде говоря, я ответственный за бас и обычную электронную. — Ты ранее сказал, что вы играете в барах и клубах, и как вы… — Всё просто. Делаем запрос на ритм музыкантов. Иногда бас, потому что я в основном выступаю с ведущими партиями. Честно говоря, играя музыку, довольно сложно делать всё самому. — Нам нужно, в лучшем случае, ещё два гитариста. — отрезал Бокуто, и после его слов повисла недолгая тишина. Куроо вышел из комнаты, и под вопросительные взгляды вернулся уже с настроенной вишнёвой Эпифон SG. Не удосужился сесть, вместо этого прислонился к стенке, взял удобнее гриф левой рукой, размещая пальцы на ладах, а пальцами правой проскользил по струнам — Кенма уловил взглядом зажатый в них медиатор, — и помещение тут же заполнил живой звук. «Какой смысл продолжать разговор, если можно просто сыграть что-нибудь, — не без раздражения умозаключил Куроо и был уверен, что не только он подумал так же, — Который раз убеждаюсь, что это спасает практически любое положение.» Его пальцы сразу задвигались с неуловимой скоростью. Вопреки напряжённости в руках голова расслабленно чуть запрокинулась. Он смотрел куда угодно, — если вообще смотрел, прикрыв глаза, — но не на струны, и уровень его игры сразу стал ясен. В руках Тетсуро совершенно обычная гитара заставляла на мгновение усомниться и подумать: «А так можно?». Она, будто бы живая, извивалась и визжала, жалобно хрипела, словно могла вот-вот не выдержать и струны, казалось, выстрелили бы, но затем тут же радостно вскрикивала и заливалась насыщенным, длинным, сочным ропотом, как раскатистый смех. Это не звучало, как однородная мелодия или партия какой-то песни, а скорее как разогрев или ускоренная версия отдельных фрагментов. Немного хаотично, как если бы переигрывали все возможные аккорды, чтобы убедиться, что нота Ми на малой октаве тянет достаточно хорошо, как До на третьей. Левая рука то и дело гоняла по грифу, с высшей октавы на нижнюю и наоборот, а после остановилась на самой нижней и лишь ладонь то раскрывалась, то закрывалась, воспроизводя нечто похожее на фантомное хныканье. Звук этот отдаленно напоминал партию из «Воспоминания о Луне -падший-» от D'espairsRay, а сменился на ритмы, похожие из «Матсукина» от cali≠gari, хоть и ложно: в следующее мгновение аккорды смешивались и быстро сменялись другими. Кенма сначала узнавал мелодию, но затем быстро терял её в неведении, — «Это точно… Нет, а может это… Нет, это… тоже нет…» Пальцы будто становились невидимыми, и неосознанно мерещилось, словно звук исходил откуда-то извне. Куроо увлёкся, возможно, сам не осознавая, насколько посвящал себя процессу. Казалось, весь звук, контролируемый, исходящий из-под его пальцев проходил сквозь всё его тело волной и, то ли от избытка чувств, то ли в целях большей концентрации, он медленно сполз по стене вниз, упираясь копчиком в плинтус, одновременно заставляя Эпифон SG протяжно стонать. Растянул, замедляя последний аккорд, а после быстро пошли короткие дорожки в совершенно разных по звучанию жанрах. Первое показалось слишком уж неправдоподобным, совсем не подходящим стилю игры Куроо, и от этого ощущалось чуть ли не некомфортным для ушей, хоть и сладко мелодичным, — Кенма узнал ноты блюза. Потом фонк и рок-н-ролл, «наезжающий» на ускоряющиеся роковые аккорды, что жалобно захрипели, как голос человека не в состоянии откашляться, но затем смешались с нотами на несколько октав выше и обрели приятнейшее звучание, переходящее на прерывистое завывание. Вскоре послышался метал: его невозможно было спутать ни с чем другим по тому, как звук напоминал некое протяжное стучание. Куроо начал этот фрагмент с середины октавы, затем постепенно играя всё грубее и ниже, от чего, вопреки всему, ритм становился только лучше. «Ёрзающая мелодия» — почему-то захотелось назвать это Кенме. А когда метал закончился, последовала тишина, абсолютная и сгущающаяся, из-за которой в комнате, казалось, было громче, чем секундой назад. Куроо оторвал гитару от себя, поставив на пол, сам поднялся на ноги, — отчего-то показалось, он даже не заметил, как приземлился. — Конечно, я бы предпочел… — Ты бы предпочел бас, — опередил его Бокуто, получив неожиданный смешок в ответ. — Ничего личного, ты и на электронной выжимаешь… — Это так странно, — начал Кенма, сразу почувствовав внимательные взгляды на себе. — Что именно? — Всё… Я не знаю. Способ игры и сама игра. В этой комнате. Ты ведь не на сцене, тогда зачем… — Это не имеет значения. Не в этом суть игры, понимаешь? — Куроо подошёл ближе, практически впритык к Козуме Кенме. Обернул руку вокруг его плеча; жест этот пользовался особой популярностью у близких друзей, до боли простецкий и весьма безалаберный. Кенма мгновенно напрягся, сжав плечи и на секунду задержав воздух в лёгких, — Ведь музыка должна идти из души в душу, искренне, из сердца в сердце. И наплевать, где и каким из тысячи возможных способов. — в следующий момент Кенма ощутил твердый кулак, легко постукивающий по его груди. — Впрочем, кому я это объясняю.? — После чего Куроо отошёл от него так же быстро и непринужденно, как и подскочил. Не сказать, что Кенма на секунду-другую не потерялся. Почему-то беспомощно смутился. Конечно, от стыда своего. С каких пор он начал стремительно забывать многое? А может, раньше и не знал ничего вовсе. — Козуме, ты когда-нибудь ходил на живые концерты? — послышался Бокуто. Кенма сначала не понял вопроса. — Конечно ходил. «Я был в эпицентре. В чёртовом центре этого ада. Я был там. Но я не видел ничего. Я не смог. Тем не менее я помню всё до малейших подробностей.» — Охо, и кто это были? — Куроо заликовал. — Если ты, конечно, хочешь делиться этим. — Из самых запоминающихся Dir en grey и Amatsuki. Это было года два-три назад. А что? — Тогда понятно! — Бокуто рассмеялся, хлопнув в ладоши, — Значит, будем пробуждать музыкальное настроение Козуме, я прав? — Чего? В с-смысле? — Кенма сам не заметил, как уровень адреналина начал потихоньку возрастать. И это точно из-за нервозности. — Dir en grey? Эти ребята довольно хороши. Мы тоже когда-то были на их концерте, — несмотря на всё, Куроо обрёл глубокую серьёзность. Он облокотился о стеллаж, сложив руки на груди, со слегка склонённой к полу головой. Вид его был скорее задумчивым, нежели сосредоточенным. — Гитарные парии очень профессиональны, и, признаюсь, мы с Бокуто пробовали делать каверы на некоторые их треки. Вокалист… не знаю, стоит ли мне вообще что-то о нём говорить? — Ох, это было так давно! — простонал Бокуто. — На одном из ранних концертов он публично резал себе живот. — Больше ничего не говори, — остановил его Бокуто. — Слышал, так принято в «black metal». — Но разве это так важно? — встрял тихий голос Кенмы. — Что именно? — Концерты. На момент повисла задумчивая тишина. — На самом деле важно всё. От сочинения текста песен до костюмов, — начал Куроо. — Как я понял, ты не заинтересован в публичных выступлениях? Не в метро, а в специальном зале. Кенма не сразу кивнул. — Но это не означает, что живые выступления не связаны с сочинением музыки. Козуме-кун, мы не заставляем тебя выступать с нами. Как насчёт написания музыки? — Вместе. Хотя этого и не было видно, но глубоко в груди, под рёбрами Кенмы что-то болезненно кольнуло, словно старую рану, что успела покрыться коркой вдруг снова начали ковырять. Он держался, терпел, так долго, как мог, однако, вопреки всему, что-то тихо нашёптывало ему о том, чтобы остановить этот неприятный процесс, ему необходимо было согласиться. Будто бы своеобразное самолечение — увидеть и понять, что на самом деле эта рана стремительно уменьшалась. Или он был просто мазохистом, который ненавидел себя? Ответ сам вырвался из него: — Я не могу вам доверять. И я не так уж и хорош в написании музыки. — Чувак! У пианистов нереально развито чувство ритма и мелодии! О чем ты? — подскочил Бокуто. — Так же я слышал, что в музыкальных школах клавишникам параллельно дают уроки на струнных? Это большой плюс, хотя, наверное, это сложно… Глаза Кенмы вдруг расширились, но не понятно: от удивления или ему что-то вспомнилось? — Ты прав, у нас были уроки на струнных. Только для желающих. — Так ты… — Куроо помедлил, почему-то подумал, что сейчас тот может быть особо уязвимым к данной теме. — Ты умеешь играть на гитаре? — Я… — голос Козуме Кенмы дрогнул, как будто он вот-вот начнет оправдываться, — Это выходит не так, как с пианино… — Ох? — Бокуто снова подскочил, но Куроо успел прежде, чем тот сказал бы что-то необдуманное: — Ты играл на акустической, правильно? — Да. На электронной мне друг давал тоже немного. И укулеле… Но оно не совсем мне подошло. — Хочешь попробовать сейчас что-то сыграть? — всё же не сдержался Бокуто, и Куроо сам удивился, как, несмотря на всё, ему захотелось поблагодарить этот развязный глупый язык, который работал быстрее, чем мозговые процессы друга. Сейчас это показалось их спасением. Козуме Кенма осекся, постепенно чувствуя усиливающиеся удары в грудной клетке, отдающие в виски, и лёгкий шум в ушах. Кровь прилила к лицу, руки похолодели. На секунду-другую он замер, как человек, только что ошарашенный новостью, к примеру, о смерти близкого человека. Осознание начинало накатывать с небывалой силой, горько сжало горло. Это было ошибкой. Изначально всё это было ошибкой, начиная с его решения баскерства в переходе метро. Теперь, когда часть его — часть его самого — неосознанной тайны непредвиденно вышла на явь, будет ли всё в порядке? У Кенмы осталось слишком ощутимое послевкусие не так далекого прошлого, и пока прошло недостаточное количество времени, чтобы можно было вкусить что-то новое. Он был чувствителен к подобному, уязвим и всё ещё напуган, тем не менее, не был тупым. — Да, ты не можешь нам доверять, тут я соглашусь, — осмелился заговорить первым Куроо, — Пока. Пока ты не сможешь и не будешь. И никто тебя за это не винит. Более того, это нормально. На самом деле, даже мы с Бокуто тебе не доверяем вполне, но посмотри на нас, посмотри на себя — мы тут и нас многое связывает. Бокуто хмыкнул: — Кто не рискует, тот не пьет шампанского. — Почему бы просто не попробовать? — Возможно, ты и отрицаешь свой интерес, но у тебя плохо получается его скрывать. Кенма одёрнул липкий взгляд, что почему-то — аж бесило — то и дело клеился к гитарам у стены, внутренне упрекнул себя за то, что несколькими минутами ранее не сдержался и обратил на них внимание. В действительно неплохом состоянии и с довольно интересными параметрами — это не те, что остались тенью в прошлом, покрытом грязью и проблемами. К сожалению, он ещё не научился относиться безразлично к тому, что близко его сердцу. — Что скажешь? У меня, кажется, было несколько записанных аккордов в формате PDF. Не получив ответа, Куроо нагнулся к ноутбуку, чтобы найти нужные файлы. Удивительно то, что это совсем не выглядело как принуждение, и гнетущее давление не следовало за словами, которое успело неосознанно приесться к Кенме и спрятаться за пониманием «видимо, так и должно быть всегда». Сейчас отчего-то ощущалось, — буквально витало в воздухе, — что, ответь Кенма отказом, его не будут винить или упрекать, и точно так же обойдется без торжествующего «праздника», если он согласится. Это было всего лишь предложением, — «Ну так что? Хочешь или нет?» — насыщенным настоящим и огромным уважением по отношению к нему, сосредоточенным только исключительно на его чувствах. Такое было впервые. И от того было дико, настолько, что язык Кенмы застыл. — Чёрт, я думал, найти будет проще. Я совсем не пользуюсь ими, — Куроо почесал затылок, и теперь Кенма почему-то почувствовал себя немного виноватым. Знаете ли, он уже почти пришел к внутреннему согласию с самим собой, почти настроился. — Хотя у меня там были довольно сложные риффы, — он коротко посмеялся. — Не знаю, почему. Ладно, придется найти что-то в интернете. Он правда взял — и нашёл. И очень быстро, так что в следующую секунду Кенма не заметил, как приземлился на стул у стола и перед его взором высветилось аж три дорожки написанных нот. Конечно, он знал, как их читать, и мог легко сыграть. На пианино. — Раз Козуме сегодня без своего синтезатора, придется одолжить наше оборудование, — пошутил Бокуто, однако никто не оценил его юмор. — Серьёзно? «Seven Nation Army»? — голос Кенмы случайно высоко подпрыгнул. — Что? А что такого? Припев с чертовски лёгкой дорожкой. Бокуто тоже встал у стола: — Ого, Козуме так быстро смог прочитать ноты и определить песню! — Тут сверху написано название, — Кенма бросил на него быстрый взгляд, и Куроо громко рассмеялся. — Мне не нравится эта песня. — Хорошо, а следующая? Там должна быть другая. — «A whiter shade of pale», — он прищурился, — Я не знаю, что это, но играть ее всё равно не буду. — Тогда сыграй ту, что тебе нравится. Кенма свёл брови к переносице, — как обычно в его духе — и Куроо мимолётно подумал, что, если они продолжат общаться, все вскоре привыкнут к этому отнюдь не угрюмому, забавному жесту, и, возможно, тогда будет совсем немного грустно. Кенма открыто задумался, потупив взгляд, вслед пришло разумение, что от того, что он почти не играл на гитаре, он совсем растерял и забыл все риффы, которые прежде заучивал. Скорее, те сами забылись в измученном прошедшими моментами сознании, затерялись в темном небытие, и пока на этом этапе их было практически невозможно вытянуть на поверхность. А может, он специально захотел их забыть с помощью самовнушения. Вдруг в его руки тяжёлым весом легла гитара, яркая Эпифон SG. Куроо аккуратно положил ее ему на колени, будто передал младенца, и руки Кенмы сами автоматически обхватили гриф и корпус. Всё ещё разогретая после партий Куроо, казалось, даже струны были горячими. Кенма внутренне вздрогнул, робко взглянул вниз, на то, как вишнево-алый торс отбивал и плескался в свете с окна, словно влажный, а длина грифа в руке казалась бесконечной, — будто бы, чтобы сыграть что-то на нижней октаве, ему нужно было далеко тянуться левой рукой, как если бы он хотел взять что-то со стола, в то время как лежал на кровати. Кенма успел отвыкнуть, отчего сам поразился, насколько неприятное последовало принятие этого. Но, невзирая ни на что, он не хотел забывать и забрасывать гитару, действительно не желал. Только сейчас он смог вполне вновь это открыть — она ему нравилась, хоть и была практически главным источником болезненных воспоминаний прошлого (наверное, он мог бы сравнить это ощущение с близким человеком, который обидел тебя, но всё равно каждый раз, видя его, ты не можешь возбухать от горького гнева, как в первый раз. Всё потому, что постепенно обида спадает, когда речь заходит о ком-то очень родном и значимом). Сначала Кенма на пробу зажал несколько лёгких композиций нот на ладах, пока не трогая струны, а потому звука не последовало, что казалось очередной загадкой таинственного и скрытного характера Козуме Кенмы. Куроо заострил взгляд на его движениях (прерывистых и медленных), пытаясь угадать общую мелодию, возможно песню, но заметил лишь, насколько дрожали его пальцы. Такие тонкие, что он вдруг стал уверенным, как хорошо бы у того выходило играть не только на шестиструнной, но и семиструнной или восьмиструнной гитарах, — подушечки всё равно вмещались бы между зазоров (конечно, Куроо слышал, что параметры восьмиструнной были максимально приближены к звучанию фортепиано). Точно так же, как не было бы для него большой преградой освоение полифонического тэппинга, который в какой-то мере можно было считать приближенным к игре на клавишных. Вероятно, Куроо мог преувеличить, но в этот момент от своих же испещрённых мыслей его изнутри обуял восторг, и самоубеждение, связанное с тем, что им с Бокуто определённо не стоит прощаться с этим парнем, забило лишь сильнее в жилах. Он зачем-то поднял глаза на затихшего по левую руку Кенмы Бокуто, увидел, как тот явно в предвкушении затаил дыхание, с особой внимательностью наблюдая за каждым движением тонких пальцев, и тут же понял, что сам стоял с таким же видом. Условный «долг» Куроо сыграть в их домашней студии был исполнен, так что теперь — и кто мог подумать? — пришел черед Козуме Кенмы. — Вы… — он запнулся, снова сжав плечи, — можете так не пялиться? Не музейный экспонат, ничего особенного. — Да, извини, — Бокуто отпрянул подальше, с неловкой улыбкой плюхнулся на матрас. Куроо тоже отступил чуть в сторону, облокотившись о стол; он всё равно хотел наблюдать за всеми движениями (прости, Козуме Кенма, пудингоголовый музыкальный друг). И, должен был он сказать, это являлось не «ничем особенным», а как раз «чертовски особенно невероятным»; Куроо бы даже не удивился, если бы тот имел ангельский голос с идеальным слухом. Они пропустили момент, когда Кенма нашел нужные лады и удобнее — почти привычно — зафиксировал правую руку на струнах между звукоснимателей, и едва не пропустили, как прозвучал первый аккорд. Действительно простой и незамысловатый по звучанию, не требующий абсолютно никаких специальных усилий, исходящий так легко от этих изящных пальцев, что будто парили. Конечно, это был рифф, который постепенно ускорялся, — но Куроо сразу подметил, что так было не по задумке своей, а потому, что Кенме требовалось разыграться (тот действительно определенное время не притрагивался к струнам, и это было заметно в особенно порывистых, будто нервных движениях). Вопреки всему, его пальцы продолжали предательски подрагивать, — он волновался. На четвертой или пятой по счету дорожке его голова склонилась над Эпифон SG, пряди упали, будто бы тянулись вниз к струнам, лицо исчезло за их прослойкой. Куроо сразу увидел сходство: эти же упавшие пряди были свойственны и над клавишами синтезатора. Интересно, когда тот сосредотачивался, всегда принимал эту позу? Или так только с музыкой? В Куроо заиграло любопытство. «Это так странно, — недавние слова, на этот раз прозвучавшие его собственный голосом в голове, — Всё… способ игры и сама игра. Это так чертовски странно, — почему-то на сетчатке глаз на мгновение воспроизвелась некая иллюзия (иначе это было назвать нельзя); чуть сверкнувшие восхищением янтарные глаза за ширмой тонких прядей, когда их обладатель произносил эту фразу несколькими мгновениями ранее». Как только аккорды начали сбиваться и стихать, Бокуто заговорил, тем самым разрушив всю атмосферу: — Ты ведь не отлынивал и был тем самым «желающим»? Это довольно неплохо! — Я играл в кружке параллельно урокам фортепиано. Думаю, если постараться, можно многое вспомнить. «Хоть до боли не хочется». Кенма снова обхватил гриф, но уже на нижней октаве, его худые пальцы напряглись, так, что косточки рельефно выбивались на поверхность сквозь кожу. Лицо приблизилось к этим пальцам, чтобы внимательнее видеть ноты на ладах. Парни сразу поняли, что тот собирался сыграть что-то более сложное, — так высматривали, будто искали ноты, лишь гитаристы в процессе обучения. Неспеша прозвучал аккорд, словно на пробу, после затих с немым вопросом в воздухе: «Вроде так, правильно?» Однако ложно, потому что Кенма продолжил: на этот раз более рвано, — хотя, наверное, так и должно было быть? — риффы звучали быстрее, но угрюмее и напряжённее, чем предыдущие, почти так же сковано, как сидел сам Кенма. Бокуто и Куроо понятия не имели, что это за песня или откуда она, сколько бы они не переслушали различных исполнителей, жанров, риффов за всё время, то, что играл Кенма с таким усердием, было не похоже ни на что. И это правда начинало бесить почти столько же, сколько вызывало любопытство вместе с детской завороженностью. Не сказать, что мелодия была прекрасной и, уж тем более, хорошо сложенной или профессиональной, а наоборот чуть мрачной и отнюдь не мелодичной, тем не менее, при виде того, кто и как ее играл, она вынуждала споткнуться о собственные мысли: «Подождите, подождите, стойте, дайте ещё раз послушать это… Это… это не так уж и плохо!» И от этого делалось забавно и хотелось смеяться над самим собой, как над нелепой шуткой. В следующее мгновение риффы изменились. Преобразились в несколько иное звучание, постепенно напоминающее хаотичный шум. Подушечки пальцев практически не отрывались от струн, прижимая их, и от этого Эпифон SG захрипела и завыла. Куроо успел тревожно подумать, что Кенма не отдавал себе отчёта в том, что делал, будто выходило это случайно, — по неполному его умению. Но он быстро понял, что тот полностью контролировал процесс и каждую струну под своими узкими пальцами. Может только, он не совсем правильно двигал правой рукой, регулируя характер ритма… Его ладонь заскользила по грифу то вверх, то вниз, играя одни и те же (совсем несложные) аккорды то на верхней октаве, то на нижней. Парни сделали вывод, что несмотря на это, мелодия звучала далеко не плохо. После рука остановилась на середине грифа, и пальцы снова начали нажимать на струны, воспроизводя объемный звонкий звук: очередная довольно лёгкая и незнакомая дорожка. Однако Куроо показалось, будто что-то вдруг щёлкнуло в голове. Ему эта мелодия напомнила какую-то песню. Только какую? Он вот-вот приближался к разгадке, унесённый на волне аккордов, и ему мерещилось, словно он сейчас вспомнит, и окажется это одной из всеми известных песен с самым ожидаемым припевом, подобной тем, которые звучат по радио и вследствие застревают в голове. Она крутилась на периферии, словно утраченное, забытое слово крутилось на языке. И ещё немного, правда, — и он бы вспомнил, как наконец вдохнул полной грудью, но Кенма тут же вернулся к первоначальным риффам, будто ничего и не было, сыграл пару очень коротких дорожек и быстро закончил, прижимая и останавливая колебания струн четырьмя плоскими пальцами. — Это звучит и выглядит, как умения Куроо. А… в любом случае, это мое мнение. Тетсуро у нас главный по игре на гитаре и всё такое, я уже говорил, правда? — Мне не нужно его мнение насчёт этого. — Ладно, ты ведь сам принялся играть. — Вы предложили. — И ты не отказался. — Но и не соглашался. — Слишком поздно говорить такое, когда уже всё сделано, — ухмыльнулся Куроо. — Для новичка ты слишком хорош, но до натренированного гитариста не дотягиваешь. Кенма фыркнул, захотел закатить глаза, но сдержался. — Я не хочу принуждать тебя делать выбор между пианино и гитарой, но у меня есть очень важный вопрос. Ты бы хотел улучшить свои навыки игры на струнных? «Как ни крути, его будет легче подтянуть, чем учить с самого начала Акааши, — посмеялся в мыслях Бокуто». Кенма молчал, будто задумавшись над какой-то сложной задачей, в процессе решения которой ему нужно было просчитать вероятности действительности определенных ситуаций. Или он будто бы хотел оттянуть до момента, когда вопрос этот естественным образом забудется. — Знаешь, в таком… — начал Бокуто, но тихий голос его прервал: — Допустим, хотел бы. Но… вам так отчаянно нужен ещё один гитарист, что вы обращаетесь к первому попавшемуся, да ещё и неопытному? — Кенма снова обхватил гриф рукой, словно готовясь продолжать играть. Куроо захотелось тут же возразить, остановить вырвавшиеся ложные предположения. «Нет, как можно назвать умелого музыканта, к тому же клавишника, неопытным? Первым попавшимся? А сколько встречается, казалось бы, «тех самых», но в итоге лишь следуют разочарования? Тут никогда не угадаешь, иногда приходится действовать вслепую». — У меня есть друг, хороший гитарист, играет ничуть не хуже Куроо. Как насчёт него? Сейчас он ничем особо не занимается, я уверен, он был бы рад играть вместе с вами, — пока он говорил это, лицо Кенмы едва заметно побледнело, голос сел и задрожал, как тонкая струна. Бокуто подскочил с матраса от внезапно нахлынувших эмоций. — Серьёзно? Мы были бы очень рады, да, Тетсу? Куроо нахмурил брови, призадумавшись: — Играет на электронной или на басе? Бокуто рассмеялся. — На простой электронной. — Тогда, сперва нам нужно встретиться с ним, поговорить, обсудить всё. Но… — он помедлил, — как насчёт тебя? — Козуме, как насчёт сделки, построенной на взаимопомощи? К примеру, Тетсу помогает тебе с игрой на гитаре, а ты… — Играешь с нами, — уголок рта Куроо чуть дёрнулся к верху. — Ты ведь бы сам хотел уметь хорошо играть на гитаре, не только на пианино, я правильно понял? Кенме вдруг захотелось ударить по столу, перебросить через плечо и разбить вдребезги Эпифон SG, захотелось разозлиться на самого себя, однако он был слишком слаб, чтобы хотя бы признать, что Куроо в какой-то степени действительно был прав. — Разве то, что я предоставил вам потенциального гитариста, не считает мою часть сделки выполненной? — Тогда и с нашей стороны мы в расчёте, так как ты уже немного сыграл на гитаре, — Куроо не постыдился ухмыльнуться. Кенма сразу поспешил опустить взгляд. — Тогда… я могу обратиться к своему другу, — прозвучало более неуверенно. — Можешь. И мог. Но почему-то до сих пор этого не сделал, да? В Кенме от бессилия начала закипать кровь, внутри постепенно набухало тягучее раздражение, как опухоль. Его старые, всё ещё уязвимые ниточки нервов затронули всего лишь какой-то фразой, вопросом, как острием ножа, отчего незаметно к горлу подступала кровоточащая обида. Дело было вовсе не в Куроо и Бокуто, а в нём, в Кенме, и его гнетущем восприятии, берущем начало в незримой ране. Время от времени она давала о себе знать, и тогда казалось, что ещё немного, и душа начнет вылезать наружу. Он мог бы совершенствовать свои навыки, если бы за него не было всё решено, без возможности выбора или самовыражения. Он, совсем глупый и свежий, позволил себе плыть по течению. Снова это чувство; ранее он был переполнен им до краёв, но вот опять — первая капля упала. Словно старый сон, кошмар, что — как и другие — под воздействием естественного эффекта амнезии успел скрыться в бесконечности, но который, стоило подходящему моменту неожиданно настать, всплывал на поверхность памяти, возвращал снова в то время под свой тесный кров, как будто и не забывался вовсе. Кенма это чувствовал; оно его сковало и заставило слушаться, и, наверное, именно поэтому его рот сам произнёс: — Ладно. — Что? — Бокуто опешил, — Что именно? — У меня нет выбора, я попробую тренироваться искусству на гитаре у Куроо, потому что вы правы… Я думал забить на это, но, видимо, судьба меня не щадит. Куроо дёрнулся: — Погоди! В смысле нет выбора? Я не собирался тебя как-то задеть, но если не хочешь играть, тебя никто заставлять не будет. — Это уже не имеет значения, — выплюнул тот, как будто сам не слышал себя. А затем продолжил почти шепотом, — Но я был бы не против потренироваться. Честно. — Хорошо, эм, я не знаю, в чем дело… — Куроо вдруг растерял все слова, — Ты был бы согласен играть на ритм гитаре? — Да. — Реально? А как же пианино? — Бокуто разволновался. — Разве это будет подходить вашему жанру? — тонкие пряди легко дернулись вместе с повернувшейся в его сторону головой. — Если с нами великий Козуме Кенма, то почему бы и нет? Больше скажу, мы нуждаемся в его компании, — в отличие от остальных, голос Куроо был единственным ровным голосом. Он говорил спокойно и рассудительно, хотя было явно видно его чувственную преисполненность; в его жестах и во взгляде, в том, как он то и дело отправлял ладонь в свои спутанные черные пряди, переминался с ноги на ногу, чесал затылок и подбородок. — В принципе, можешь играть, на чём хочешь, и предлагать нам, что хочешь. Но не думай, что будешь делать всё сам, — Бокуто хохотнул, — Не в нашем стиле сидеть на двух булках и не сочинять музыку, понимаешь? Кенма внезапно удивился; чего уж там, у него почти отвисла челюсть, а глаза неосознанно расширились. Он ожидал чего угодно, был готов к любой реакции, — жизнь несколько научила, хотите верьте, хотите нет, — но совсем не к пониманию и принятию его самого и его способностей. Впервые он осознал, что был на «одном уровне» с людьми при подобном статусе, и впервые не ощущал взгляды, полны цинизма и холода, направленные на него свысока. Эти парни его уважали. Нет, стойте, ему нужно было отдышаться после того, как он споткнулся и упал двумя годами ранее, встряхнуть грязь и пыль с одежды, приклеить пластыри на разодранные в кровь колени и локти, наконец выпрямиться. И спросить: «Вы это что, шутите?» — Ох, чёрт, а как же бас? В нем всего четыре струны. Разве не должно быть легче и быстрее дойти до совершенства? — выпалил Бокуто. — Это заблуждение… — начал Кенма, и Куроо подхватил его мысль, тем самым условно отправляя его челюсть ещё ниже. — Начинать легче, да, но Козуме-кун ведь итак неплохо играет на электронной шестиструнной? Знаете, что выбрать: начинание чего-то совсем нового или продолжение, доведение до конца старого? — он пожал плечами, — Хотя, по правде говоря, бас гитара будет больше и тяжелее, а Козуме-кун ведь не собирается развивать межпозвоночные грыжи со своим телосложением так скоро? Кенма скорчил гримасу. — А мне кажется, что Козуме просто слишком неуверен в себе. И очень зря. Ты мог бы освоить и бас! — Да, но всегда носился бы с табуретом, чтобы сидеть во время своих партий, — от слов Куроо Бокуто испустил смешок, зачем-то перевел взгляд на Козуме и заметил — совершенно случайно — как его уголки губ тоже чуть приподнялись, но он сразу стыдливо поднял руку ко рту. (Сцену атаковали выстрелы ярких огней, ватага молодых людей собралась у пьедестала, их руки с оттопыренными пальцами тянулись вверх и махали, махали, в такт музыке. Стену за сценой осветили специальные прожекторы, вырисовывая какой-то замысловатый рисунок, изображение, а в нём были вырезаны три выделяющихся силуэта: за барабанной установкой живо работал предплечьями парень с сумасшедшей прической, второй стоял в центре у микрофона с гитарой в руках, и ещё один с другой стороны, тоже с гитарой, но он не стоял, а… Что же он делал? Сидел! Сидел на рок концерте? Да, ещё и на табурете! Ха-ха!) — Хотите, сыграю на басе? — наобум спросил Куроо, с его языка это слетело по-обычному и по-доброму, почти легко. Конечно, он бы солгал, если бы сказал, что не думал и не хотел сыграть на басе; как ни крути, это его любимый инструмент. Тем не менее в комнате сгустился воздух, как от вопроса, который обычно задавали, когда уже нечего было сказать. Но его перебил тяжёлый и звонкий стук в дверь, как будильник, достающий своим звучанием на поверхность реальности из сладко-ватных снов. Кенма аж подпрыгнул от неожиданности, по ощущениям словно протрезвел. — Мне уже пора. Я и так засиделся у вас, — начал совсем тихо, поднялся на ноги и передал обратно гитару в руки Куроо. Перед тем, как что-либо произошло ещё, Бокуто ринулся к двери, будто бы изначально ожидал кого-то. А затем из прихожей послышалось: «Акааши! Можешь пользоваться ключом и входить без стука, мы же говорили тебе!» Кенма, не совсем отдавая себе отчёта в том, что делал, выскочил из комнаты почти так же быстро, как и Бокуто. Вслед за ним и Куроо. В маленькой прихожей неожиданно собралось слишком много людей, посему Кенма почти мгновенно пожалел — сразу обо всём. Из-за роста и ширины туловища Бокуто вид на новоприбывшего гостя был практически недоступен Кенме, хотя его куда больше напрягало то, что именно из-за этого он не мог поместиться в генкане сам, чтобы молниеносно обуться и в ту же минуту вылететь пулей из квартиры. — Бокуто-сан, извините, но Вы же знаете меня, я не могу вот так врываться без стука среди бела дня. — Ладно, ладно, заходи. Наконец, Бокуто отошёл, почти покинув прихожую, и Кенма — хоть и не специально — встретился взглядом с парнем, уже снявшем обувь и стоящим босиком (кажется, тот пришел в мюлях). Аккуратно уложенные, чуть вьющиеся тёмные волосы, очки в тонкой оправе, светло-голубое поло, бежевые слаксы и — к сожалению, это не укрылось от взгляда Кенмы, — крупная папка под мышкой. Кенма вспомнил, как мама одевала его в похожей манере, когда тот, лет в десять, навещал тётушку по папиной линии, в гостях у которой всегда должен был играть на фортепиано. Ещё его волосы хотели зализать, но он усердно сопротивлялся, из-за чего после следовали скандалы с угрозами о том, что очень скоро он непременно будет гулять с прической «ёжик». Кенма улыбнулся бы старым воспоминаниям, если бы не находился там, где находился: он, такой замурзанный и немощный по сравнению с вытянутым и причесанным, разодетым с иголочки, совершенно незнакомым парнем, который, не скрываясь, открыто пялился на него, и оттого становилось так неловко, что аж во рту собиралась горечь. И что же такой человек делал в квартире подобных ему, Кенме, типов? Не почту ведь принёс? Ах, кажется, Кенма начинал понимать: он вспомнил, как Бокуто упоминал, что с ними работает менеджер. — Добрый день, извините, если помешал. Я… — Я уже ухожу, — в подтверждение своих слов, Кенма прошёл ближе к двери и, нагнувшись, принялся наспех обуваться. Ухмыляющееся лицо Куроо протиснулось на территорию прихожей: — Козуме-кун, ты ничего не забыл? Кенма аж весь съёжился. Что за странное чувство на мгновение пронзило его стрелой? Дежавю? — Ч-что? — Блок питания. — Да… Да, он у меня, — он дотронулся до карманов. «Было бы забавно снова забыть его у них, ха, — пронеслась незаметно мысль.» — Козуме! Ты не забыл ещё кое-что? — резкий голос Бокуто. Кенма буквально ощутил, как его волосы испуганно встали дыбом, но не совсем понятно, от тона голоса или от самого вопроса. Он даже перестал завязывать шнурки (и так нелепо), против своей воли обернулся, смотря во все глаза. Бокуто лишь рассмеялся: — Не переживай ты так, ничего такого, просто… — он порылся в заднем кармане своих шорт, после достал телефон, — Обменяемся номерами? Кенма помедлил. Задумался над ответом, хотя неконтролируемо хотелось тянуть бесконечное «Эээээ», так долго, пока суть вопроса не пропадёт. Делиться номером телефона ни в какие его планы не входило. — Бо, я скину тебе его контакт, если Козуме-кун разрешит, конечно, — Куроо быстро глянул на Кенму, и тот по непонятной причине — поистине поразительной, магической и загадочной, известной, вероятно, лишь Всевышнему, — утвердительно кивнул. — Спасибо, Козуме! И, видимо, начал бредить, потому что увидел, как Куроо двинулся с места с видом человека, забывшего что-то очень нужное. Захотелось дико надеяться, чтобы это что-то оказалось на полке или в шкафу, и чтобы тот не задерживался с поисками. Но Куроо подошёл к нему, буквально нависнув, — конечно, виной этому был небольшой генкан, — и прежде чем Кенма возразил бы или спонтанно отреагировал, тот заговорил: — Песня, которую ты играл последней… — негромко, словно речь шла о том, что имело значение лишь между ними. — Звучало очень знакомо. Кенма не заметил, как неосознанная задержка дыхания облегчённо сдулась, хотя сердце, казалось, забилось лишь сильнее от неудобства и близости чужого тела. — Это THE FINAL от Dir en grey. — Ох, точно! — брови Куроо поднялись, лицо насытилось смыслом и обширной осознанностью. После, опомнившись — слава всем богам! — поспешил отойти. «Снова Dir en grey? Этот малый, судя по всему, действительно фанат тяжёлого металла, да? На концерт ходил, песню даже выучил. Почти выучил». — не без подозрения подумалось, хотя он не хотел брать это во внимание. Им ещё многое предстояло узнать о Козуме Кенме, на вид невинном шестнадцатилетнем подростке, милом подростке, и, ох, кажется первый пункт был зачеркнут: этот милый малый слушал тяжёлую музыку. Вроде бы, он упомянул ещё о другом исполнителе? Amatsuki? Куроо не был ознакомлен и подозревал, что Бокуто тем более, поэтому мысленно сказал себе обязательно разузнать. — Козуме, должно быть, действительно очень пора. Давайте не задерживать его… — Бокуто встретился с вопросительным взглядом Акааши, чуть наклонился к нему, чтобы быстро прошептать: «Сейчас всё расскажем» — Ох, дверь открыта, — Куроо увидел, как тот уже было начал возиться с замком. Кенма вывалился — да, именно вывалился и даже чуть не споткнулся о порог и не упал, так как хотел как можно быстрее смыться, — в подъезд. — Пока-пока! — Спишемся! Только просматривай, понял?! И отвечай… За ним со слабым эхом захлопнулась дверь, и он, движимый каким-то внутренним разгоряченным чувством, сродни топливу, рванул вниз по ступеням, как с места преступления. В ушах шумела тишина, настолько непривычная после шума голосов, что казалось, если прислушаться, чудным образом можно было услышать фантомные слова, тянущиеся наподобие шлейфа: «Пока-пока! Пока, Козуме! Козуме-кун? Пока!» Запыхавшийся, он выбежал на улицу и тут же зажмурился от палящего оранжевым солнца. Он был у парней дольше, чем думал. На улице ему сразу полегчало; дыхание и сердцебиение довольно быстро пришли в норму, и все прочие мысли стремительно сдувало теплым летним ветром, пока он неспеша шагал в сторону автобусной остановки. По дороге он пару раз щупал свои карманы, проверяя, на месте ли блок питания. От осознания, что у него на этой почве выработалась доля паранойи, ему становилось стыдно за самого себя, — ведь дома у него был запасной блок питания, от старого малооктавного синтезатора, которым он пользовался, пока думал, что где-то безвозвратно посеял второй… Но ему всё равно приспичило «добиваться» именно этого. Впрочем, он не хотел думать, почему конкретно. Просто тот был ему нужен, да, именно тот, хотя ничего особенного в нём не было (что-то тихо подсказывало, что особенность была несколько в другом…). Уже когда он сидел в автобусе на самом заднем сидении, в его голову мимолётно ворвалась мысль. Совсем неподвластная ему и неконтролируемая, но ещё более странная. Мысли, сродни этой, уже давно не появлялись под его черепной коробкой, и, возможно, именно поэтому она, вспыхнув, так быстро потерялась меж зелёных аллеек, частых пешеходов в разноцветных рубашках, низких ларьков и забегаловок в окне. «Какая жалость. Даже немного обидно… Жаль, что я не услышал, как Куроо играет на басе».

***

Когда наступает этот день — может, будний, может, выходной, а может и праздник, — по сути совершенно обычный, но в какой-то мере особый день, это означает, что все чувства насильно обостряются, словно реальность становится ещё более «реальной», словно она берет самую большую и самую реальную кувалду и пробивает родную, до сих пор защищавшую от внешнего воздействия гипсокартонную стену, и каждый удар отбивается не менее реальным колебанием сердца (или как угодно это описывайте). Приходится вынырнуть из привычной оболочки, неохотно встряхнуться и приготовиться, как правило, к самому худшему. «Надейся на лучшее, готовься к худшему», так правильно? Для Кенмы есть лишь: «Нет смысла надеяться, а самое лучшее и бо́льшее, что можно сделать, это приготовиться к худшему.» Выходя на узкую сцену с низким потолком, поглощённую темнотой и время от времени вспыхивающую розовым и синим огнями, он старается ни о чем не думать. Хотя одна мысль всё же нагло залезает в его полусонную голову: «А есть ли смысл готовиться к худшему, как будто я, как дурак, не знаю, что оно и так произойдет? Не проще ли смириться?» На нем сегодня один из самых красивых нарядов: чёрная футболка в обтяжку, поверх неё такая же чёрная кофта-сетка с рукавами, достающими до костяшек пальцев, темно-зелёные джинсы, уже порядком поношенные (ему недавно повезло купить их в винтажном «секонд-хенде»), на них — истёртый пояс со специальными украшающими зажимами и булавками, усеянный изобилием коротких серебристых подвесок, что в полутьме в разноцветных огнях сверкали, как настоящие диаманты. Его волосы, полностью осветленные, кончиками достающие до самой поясницы, чисто блестели, точно влажные, и легко пушились, точно сладкая вата, стоило слабому сквозняку их задеть. С двух сторон над ушами прицеплены простые тонкие заколки «невидимки». Глаза подведены тёмно-коричневым косметическим карандашом, ресницы несколько раз задела щёточка туши, и кожа молочно-белая, совсем нетронутая никакими средствами. Он часто старался подбирать красивую одежду, совмещать ее с подходящей прической и заколками, хоть всегда это оказывалось ненужным и бессмысленным. Впрочем, как и всё, что он делал. Их группа такая же популярная, как и «Urema» или «The Nbdy», или группа, о которой просто никто никогда не слышал и не хотел слышать. Возможно, потому, что они были недостаточно хороши, или то, что играли они, уже играл кто-то другой — и куда как лучше. Либо они были просто прокляты. Просто неудачники. «Мы прокляты. Я проклят, ведь так?» — думал восемнадцатилетний Козуме Кенма, наводя карандашом верхнее веко у зеркала гримерки перед выходом на их «сцену», маленькую и тесную, в зале, о котором так же мало кто знал. Кенма думал, что этот зал в какой-то степени был похож на них — такой же проклятый. Наверное, поэтому они здесь выступали. — «Известным, действительно хорошим музыкантам принадлежат подобающие площадки, как Nippon Budokan или Bay Hall в Йокохаме, и ещё выступают они, конечно же, на «LUNATIC FEST» и тому подобных мероприятиях. А место, где мы сейчас находимся, похоже на часть гаража. На этом о нас всё сказано.» Словом, здесь были отвратительны и акустика, и стены с плесенью, и сырые полы, и сам размер помещения, и даже люди. Люди, с самыми отстранёнными лицами и скупыми взглядами, уставшие и измученные жизнью, с настолько фальшивыми улыбками и действиями, что хотелось заглянуть в их глаза и искренне изумиться: «Какого чёрта ты тогда сюда припёрся?» Кенма думал, что это неспроста; члены группы и слушатели в чем-то подходили друг другу, как «говно клеится к говну». И он, правда, не зная иной стороны, очень быстро успел привыкнуть к этому мнению, к этим осуждающим, холодным, ненасытным взглядам, к постоянной задушенности и необъяснимому судорожному нервному сжатию в лёгких, к самому себе. И, быть может, именно поэтому казалось, что всё в порядке, — он привык, ведь человеку свойственно быстрее привыкать к плохому. Порой ему думалось, что другой реальности не существует, и он постепенно опускал руки вместе с макушкой головы всё ниже и ниже. Сдался, даже не попытавшись. Сегодня как раз был один из вечеров, когда случалось это «порой», и Кенму, не делающего ничего, что он не делал раньше, пронзила жгучая отрезвляющая стрела. Во время их выступлений — крохотных псевдо-выступлений, иначе это назвать нельзя было, — его сердце ухало в груди, голос по привычке тихо дрожал, так, что могло померещиться, что он не пел вовсе (а, возможно, дело было всё же в плохой акустике). Его руки тоже тряслись настолько, что он по воле случая «мазал» микрофоном мимо уровня рта, а посему звук его голоса будто «скакал»: то тише, то громче. Вокруг музыка, соединившаяся с собственным дыханием, закладывала уши, и сердце, так яростно бьющееся о ребра, будто увеличивалось в размере и грозило вот-вот разорвать грудь. Козуме Кенме, восемнадцатилетнему подростку, выступающему четвертый или пятый раз в этом месте, было по-странному страшно. Но он не боялся сцены или собравшихся внизу людей, по крайней мере, изначально так было. Козуме Кенму пугали последствия, которые неизменно обязательно обрушивались на него тысячами колких обвинений, упрёков, осуждений, которые были столь же ясными и привычными, как «завтрак», «обед» и «ужин», как та самая «реальность». У сцены собралось не так много людей, но он, правда, зачастую не видел их. По правую руку играл басист, обычно молчавший и принимавший готовые придуманные дорожки от Кенмы, как само собой разумеющееся и должное. Дальше, справа от того, стояли ритм гитарист и главный гитарист, несмотря на одинаковые инструменты, такие же разные, как ботинок и шапка. Кенма ненавидел ритм гитариста, который был «лидером» в их группе. Главным гитаристом оказался одношкольник из музыкальной школы XX, Ямамото Такетора, или просто Тора, самый близкий Кенме и одновременно ставший самым далёким с недавних пор человек. Сзади разместился их баранщик, в какой-то степени лучший друг ритм гитариста, который во всем тому потакал, и потому подсознательно Кенма искренне ненавидел и его тоже. Кенма присел в углу на небольшой динамик, так что его силуэт освещался не так, как силуэты других участников: более тускло и искоса, однако всё равно его было видно (чуть позже он услышит от Такеторы нечто странное: на самом деле Кенма сиял и светился в этих излюбленных им углах, и неизменно будет, даже если свет в зале совсем погаснет). Сидел он слегка согнувшись, так что часть передних прядей волос свисали вниз, и на моментах, когда ему нужно было повысить голос, самые тонкие попадали в рот и глаза. Тогда он ловким, отработанным движением ладони отправлял их назад, не замечая вовсе. Его лицо часто выражало лишь малую эмоцию: глаза прикрыты, брови сведены и вздёрнуты чуть кверху. Как бы старательно он не объяснял, что это вид особой сосредоточенности и старания, на припевах в носу и глазах всегда зудело и щипало от подступающих слёз. Странных и необъяснимых, засидевшихся в нём и распирающих, как избыток гелия в воздушном шарике: тот иногда жалобно попискивал, латекс трещал и сильно растягивался, хотя по виду это сложно определить. Как следствие, шарик всегда не выдерживал и взрывался. Только шарик Кенмы не взрывался так громко и резко, а потихоньку незаметно выпускал потоки воздушного гелия (как иногда слезы медленно, по одной соскальзывали по скуле), и, конечно же, обязательно должен был прийти момент, когда от этого шарика останется лишь пустой, тонкий, измятый клок цветного латекса. Даже взлетев высоко в небеса, дотронувшись до самого космоса, он всё равно встретит свой конец. Это просто неизбежно. Только вот, о ком действительно речь: о шарике или об эмоциональном состоянии Кенмы? Иногда он не замечал, как вскрикивал слишком громко и жалобно, как его голос хрипел и ломался, как его туловище сгибалось, и он устремлял нос вниз, останавливаясь в полуметре от пола, как пряди волос забивались в глотку, как ноги дрожали, не держали его, и он был вынужден присесть на несколько минут или, когда не успевал это сделать, спотыкался о собственный носок и почти что падал. Крик отчаянно вырывался из него, хотя по задумке его в этой части исполнения песни не было, и это были просто грызущие изнутри, отравляющие давнишней болью эмоции, которые решили выйти в один из подходящих моментов. (Но никто ведь этого не знал, так? Все думали, что так и надо, что это контролируемый процесс.) В этот вечер ничего не изменилось. Стоило Кенме под конец исполнения открыть глаза и оглядеть людей внизу перед тем, как он и остальные члены группы уйдут в гримерку, он не увидел восторженной реакции (не увидел их и вообще ничего не увидел), не услышал бурных аплодисментов, как на выступлениях за фортепиано в школе. Это были одинаковые выражения лиц, поглощённые резкой тенью, — словно стадо животных тупо и безэмоционально оглядывалось в поисках какой-то другой плодотворной поляны. В них будто застрял вопрос: «Что мы здесь делаем? Что мы только что слышали и видели? Что это вообще такое?» В этот вечер ничего не изменилось. По сути, да, но всё же кое-что было, что создало подлинное ощущение границы, которую взяли и так просто пересекли. Нет, взорвали, как тот самый переполненный гелием шарик. А ещё ощущение, что этот вечер, это выступление было последним в хронологии выступлений Козуме Кенмы. Таких вечеров больше никогда не будет. По привычке, Кенма первый сбежал в гримерку, где закрылся в туалете. Стоит ли говорить, насколько грязной, тесной и старой была эта комната? Его всё ещё распирал адреналин (или нечто подобное), пульсировал в венах и висках, а потому, как правило, все остальные эмоции, вызванные в этот момент, становились в разы насыщеннее, а в груди сдавливало сильнее, чем в обычное, более спокойное время. Кенме было знакомо это ощущение, и он, точно мазохист, упивался им. «Выглядишь отстойно, — подумал он, снова оказавшись (только на этот раз не специально) возле зеркала в ванной комнате. И фраза эта так четко и уместно прозвучала в его голове, что ему невольно показалось, а не произнёс ли он её вслух? — Будто обкурившаяся шлюха, которую только что поимели, — почему-то это вызвало у него нелепую усмешку, — Неплохо, нужно записать это как строчку для песни». Силы постепенно покидали мышцы ног, так что ему пришлось опуститься на пол. Грязную и холодную, квадратную плитку, которая пережила многое: и стёкла разбившихся бутылок из-под какого-то алкоголя, и острые твердые ножки стульев, и потоп, и землетрясение, и Вторую мировую войну. Сейчас она обволакивала своим холодом бока и ступни приземлившегося на нее молодого парня и принимала очередное горестное происшествие. Кенма оторвал ранее зацепленный о шлевку пояса металлический штырь, очень напоминающий кусок лезвия, — со стороны этот предмет был практически не уловим для глаза, был спрятан и сливался с остальными сверкающими подвесками на поясе. Затем он выудил левую руку из рукава сетчатой кофты, не снимая при этом её саму, поднёс штырь к худому плечу выше локтя, который был уже порядком усеян краснеющими рубцами: одни заживали и затягивались маленькими рельефными шрамами, другие, ещё свежие, с последнего выступления, были оставлены почти неделю назад. «Он такой способный!» — «Но почему тогда у меня ничего не получается?» Это служит первой новой полоске на коже, и Кенма крепко закрывает глаза, пытаясь расслабиться, облокотившись о твердую стену. Он не хочет думать ни о чем, кроме как, что это правильно и это то, что называется «неизбежным», когда его шарику выпадает шанс, хоть ложный, прикоснуться к космосу. Проклятые неудачники, вроде него, заслужили это, и пусть всем, кто осмелится возразить ему — не важно как, просто само упоминание данной ситуации заставляет ненавидеть ещё больше: ритм гитариста, его лучшего друга барабанщика, Такетору, родителей, людей у пьедестала сцены и, прежде всего, себя, — разрежет их горло ножом. Но Кенма режет свою руку у плеча, затмевая душевную боль физической; ведь в груди болит сильнее, чем кровоточащая от лезвия собственная рука. И, не поверите, это в какой-то степени работает, хотя по большей части это самовнушение, которое он ещё не скоро сможет с лёгкостью признать. «Ты недостаточно стараешься, ты вообще пытаешься что-то делать?» «Наша группа не развивается именно из-за тебя». «Тебя это совсем не интересует? Если бы я была на твоём месте, я бы делала всё возможное, чтобы добиться своего. А ты.?» «Раз ты с нами, то должен давать свой максимум, и никаких поблажек». «Как ты собираешься делать деньги? На своих соплях?» «Иногда думаю, на что вообще ты способен. Вроде умеешь и то, и другое, но одновременно не можешь НИЧЕГО». Дыхание участилось, как при беге, в горле образовалась сухость, будто он съел песка, ресницы, уже чуть мокрые, неконтролируемо подрагивали (тушь вместе с краской карандаша давно измазались вокруг глаз), а сознание отплывало всё дальше и дальше, и ему казалось, что он застрял между сном и явью: из-за этого всё ощущалось таким приглушённым и вязким, таким «нереальным» в его «реальности» здесь и сейчас. В определенный момент, когда рука, владеющая штырем, ослабла, он, распластавшись на полу, услышал — далеко-далеко, будто с улицы — приближающиеся голоса. И вроде знал, кто говорил, — их ритм гитарист и барабанщик вошли в гримерку. И вроде отдавал себе отчёт, что в другой, обычной ситуации, он бы уже напрягся и съёжился, приготовился к «удару», но сейчас голоса этих людей его совершенно не волновали. «В любом случае, это неважно» — неуклонно принял эту мысль в себе, чувствуя, как свинцовая истома начала поглощать напряжение в мышцах, отчего он ещё больше расслабился. Голова своевольно откинулась набок, левая рука, все так же освобожденная от сетчатого рукава, мирно покоилась ладонью вверх вместе с правой с двух сторон от боков, ноги выпрямились в коленях и теперь расположились под оголённой системой уродливого умывальника, губы слегка приоткрылись. На секунду-другую можно было подумать, что он действительно уснул, однако наклонившись и заглянув в лицо, можно было заметить, что его глаза оставались всё ещё приоткрытыми, а взгляд вяло рыскал по кафелю, словно безучастно рассматривая его. «В любом случае, мне всё равно» — и ему действительно стало настолько всё равно. Абсолютно на всё. На ледяную плитку под спиной и ногами, о которую его «прекрасный» наряд наверняка испачкался, так что он теперь выглядел, как типичный бродяга. На рассеянный, мерцающий свет над головой, пронизывающий болью глазные яблоки (а может, всё-таки потёкшая подводка попала в глаза). На окровавленную, чуть пощипывающую от прохладного воздуха левую руку и острый штырь, ещё более измазанный в крови, уже выполнивший свою «функцию» и откинутый в сторону ног. И даже на двух парней, которые наконец добрались до туалетной комнаты. Их голоса слышались почти так же отдаленно, как и в момент, когда они только вошли в гримерку, но при этом они подошли достаточно близко, чтобы их густые тени легли на лежащее тело Козуме Кенмы. Они замолчали на несколько коротких мгновений, осматривая комнату и пытаясь понять, что здесь произошло. Хоть и недолго; один — вроде, ритм гитарист — начал выразительно о чем-то говорить, явно жалуясь и огрызаясь. Звук его недовольного голоса стал оглушающим, будто бы вмиг разорвал полиэтиленовую пленку, которой ранее обернули голову Кенмы, ворвался сквозь неё и буквально доставлял физическую боль, как от сильных ударов. Кенма скривился, закрывая уши руками, и действие это ещё сильнее разозлило того. Кажется, он совсем не замечал раны на руке и то, насколько безжизненным было тело перед ним, он смотрел всё тем же так хорошо известным взглядом, — укоризненным, полным отвращения взглядом, — и говорил он что-то наподобие: «Да что с тобой опять не так?! Это всё из-за тебя, понимаешь? Ты хотя бы видел, как они смотрели на нас? Ты видел, или опять не осмелился поднять головы и взглянуть дальше своего носа? Ты — трус, который не смог сделать даже элементарного, и теперь я должен за тебя объясняться! Если ты даже не пытаешься, какого черта тут делаешь?» И хотя до замедленного сознания Кенмы эти быстрые и заострённые слова, как пули, долетали через раз, его уголки рта горько опустились, глаза снова защипало, — так сильно, что пришлось сжать веки, — но на этот раз от бурлящих, норовящих извергнуться на поверхность щек, слёз. «Но… это мой максимум» — горестно, неконтролируемо убежали слова. И до Кенмы дошло, что он произнёс их вслух, лишь тогда, когда ритм гитарист наклонился над ним и твёрдой хваткой сжал волосы на его макушке. Кажется, Кенма начал «просыпаться». Но будильник не сработал вовремя, а потому он опоздал. «Это твой максимум?» — прорычал тот прямо в лицо, присев на корточки рядом. Кенма ощутил горячее и густое, как у разъярённого быка, дыхание на своей шее. — «Тебе следовало предупредить заранее, что ты ленивая хилая жопа, так что теперь назад пути нет. Надо было раньше думать. И что это на тебе? Ты что, дешёвая шлюха из грязного переулка?» — он брезгливо осмотрел Кенму, увидел штырь в крови и его лицо сразу потемнело. — «Хотя нет, всё же, ты кое в чем действительно очень хорош. В создании «трагедии» и проблем на ровном месте.» «И это всё, что мы имеем. Сколько нам ещё нянчиться с ним? Может, лучше оставить его?» — подключился барабанщик, стоящий за ритм гитаристом. «Нет. Он может. Этот сопляк действительно может. И умеет. Только лишь когда ему захочется, » — тот оскалился, — «Да, он умеет стараться. Но не хочет делать этого для нас, и это бесит больше всего. Ну, Козуме-кун, сколько ты ещё будешь упрямиться и отлынивать, как маленький ребёнок?» — на этих словах хватка на волосах усилилась, и голова Кенмы невольно по инерции подалась в чужие пальцы. Он едва не простонал от боли, лицо, по ощущениям, сморщилось, как у столетнего старика. «Это… честно, мой максимум… Всё, что я могу вам…» Ему не дали договорить, резко оттягивая кулак с охапкой волос вниз, заставляя его уткнуться носом в колени, согнуться чуть ли не пополам. «Я устал это слышать. Мы все устали от этого вранья, и, видимо, по-хорошему так и не дождёмся результатов от нашего драгоценного Козуме-куна». «Чёрт, чувак, давно пора было…» Барабанщик почесал затылок и замолчал, наблюдая, как его друг поднялся, подошёл к маленькой тумбе в углу, открыл верхний ящик, порылся, что-то достал — блестящее и металлическое — и подошёл обратно. Они переглянулись и, словно получив некий телепатический приказ, он тоже присел рядом, помогая; положил одну руку на затылок, другую на плечо Кенмы, крепко фиксируя, в то время как ритм гитарист взял пряди его волос, как будто собирался завязать ему конский хвост, и выудил ножницы. «Ты даже не догадываешься, как многого лишаешь и продолжаешь лишать нас, так что, Козуме-кун, пришло время расплаты. Понимаешь?» Кенма дёрнулся. Закричал, разом вынырнув из вялого туманного марева при виде металлического блеска и острия. Несмотря на то, что его обычно не пугали острые режущие предметы, и он несколько минут назад один использовал на себе, — однако ножницы, самые обычные ножницы перед его лицом вызвали такой страх, будто на него направили заряженный пистолет или бензопилу. От недавнего состояния не осталось ни намёка, ни далёкого воспоминания. «Я же с-сказал! Это всё, что я могу! Не идеально, я знаю! Я знаю!» Он пытался вырваться из мёртвой хватки барабанщика, но теперь и его руки сжали, случайно задевая до сих пор открытые порезы на левой руке (кому вообще было до них дело?), его глаза распахнулись, зрачки сузились, внутренние веки пекло от подводки и слёз. Но всё равно это всё казалось не таким болезненным, как осознание, что его так долго растущие, родные, слишком дорогие пряди находились в опасных руках. Это заставило его на мгновение ослепнуть, молить и плакать, прощаясь со здравым смыслом. «Я буду стараться ещё больше, б-б-буду, клянусь! Буду прыгать и громко петь и приходить на все собрания! И сочинять каждую неделю! И выступать энергично! И делать шоу! Я-я.! В-волосы! Не н-надо! Я б-буду…» Слезы и сопли полились ручьём, и парни над ним не сдержались и расхохотались, мол, «смотри чё творит». Сначала одна прядка, неширокая, начинавшаяся у уха, полетела и легла на мерзкий кафель, словно лёгкое, красивое, в какой-то мере несчастное пёрышко. Сразу и другая, с другой стороны от уха, опустилась рядом. Барабанщик не сдержался: «Козуме-кун, ты давно был у парикмахера? У нас есть свой, готов поспорить, этого ты не знал. Очень хорошо стрижет, зуб даю, сейчас сам убедишься.» «И охренеешь от своей охеренности» — поддержал смехом тот самый «парикмахер». Затем сказал чуть тише, как-то грустно, — «Я тебе говорил, Козуме-кун, сколько раз я тебе говорил? А ты всё не слушал, делал по-своему, маленький паршивый эгоист, подводил всю группу. Но моё терпение не вечно, ты довел меня до крайностей, понимаешь?» Ноги Кенмы бесцельно извивались на полу, руками он вцепился в широкие запястья барабанщика на своих ключицах и всё глупо пытался увернуться от наставленных ножниц. «Блять, не дёргайся, а то сейчас получишь ножницами в глаз. Ты же не хочешь лишиться глаза?» Кенма подумал: «Я не меньше не хочу лишиться своих волос!» Когда он попытался снова закричать, возможно, взывая на помощь, его рот прочно закрыла большая, шершавая ладонь, и лишь слёзы целыми каплями скатывались вниз по щекам. Тогда, всего частью сознания, он понял: даже попытайся он позвать кого-то, несомненно никто не придёт. Все вокруг ненавидели его, смотрели на него этими взглядами, помыкали им. Все вокруг… Все… И он заплакал сильнее, от бессилия своего, переполняющих ненависти и обиды. Ему обрезали волосы на мерзком полу туалета, и он не мог ничего с этим поделать. Точно так же, как со всем в его жизни: ничего не мог, всё делал не так. Так что был ли смысл пытаться, если итог всегда один и тот же? Неконтролируемые мысли завладели его сознанием, и, если обычно они приходили словно по очереди, сейчас все разом накрыли его, как цунами. Вопреки всему, он закрыл глаза, перестал вырываться (просто смирился, ведь это требовалось от него, правда?), опустил голову, по — уже прошлой — привычке ожидая скрыться за длинными, любимыми, мягкими, светлыми прядями, но те в этот раз не обняли его лицо. Они умерли, лёжа на плитке и коленях. Смотря на них, он видел, как слёзы падали вниз, оставляя мокрые следы на штанах, и ему мимолётно показалось, что отрубленные пряди тоже плакали вместе с ним. Когда всё закончилось, и парни ушли, Кенма не помнил себя. Лишь нечётко ощущал прохладу на горячем затылке и точно вмятины на теле, оставшиеся после сжимающих его рук. Он не отдавал себе отчёта, поднимаясь с пола, встряхивая прилипшие куски волос с одежды, обратно надевая рукав на левую руку. В голове гудело, горло пронзало колкой кислотой. Однако он вмиг начал осознавать всё в предельной четкости, увидев своё отражение в зеркале напротив: от длинных волос остался лишь бардак на голове, короткие лоскутки, которыми ещё десятью минутами ранее были блестящие, гладкие, длинные пряди, тянущиеся водопадом до самой поясницы, остались уродливо торчать на уровне шеи. Его лицо опухло от слёз, глаза покраснели, краска на глазах размазалась, казалось, по всем щекам и даже носу. Но он больше не плакал; лишь отвернулся, слыша голос в голове, в какой-то степени весьма утешающий: «Кажется, я действительно проклят».