Goners

«Договорились, Кенма-чааааан?»

— Хорошо посидели, чуваки. — Да… Давно такого не было. — Эй, Дайшо-чан, свистни, когда собираемся в следующий раз, лады? — Дебил, не зови меня «чан», сколько раз ещё повторять? Четыре парня толпились у входных дверей квартиры мансён. Ритм-гитарист (он же Дайшо-чан) и барабанщик провожали по домам Ямамото вместе с басистом. Примерно час назад парни пропустили по баночке алкогольного пива из круглосуточного за углом, дружно засев на не очень чистом татами, и обсудили различные темы. Правда, начали с музыки, но затем, как обычно, углубились сразу в несколько направлений: соседские сплетни, вонючая мусорка на массиве, проблемы экологии, хорошенькая внучка госпожи Азами-сан с четвертого этажа, низкая зарплата на подработке, вся горечь жизни и даже политика. Они кружились в словесном потоке, шутя и гогоча, пока не заметили, что время на часах перевалило за час ночи, и всполошились. Кенма продолжал сидеть на татами у стены, дожидаясь, когда все уйдут и он тоже — без лишней слежки по дороге и приставаний с вопросами — сможет спокойно направиться домой. По-хорошему, он думал уйти еще тогда, когда всё это началось, хотя, чего таить, ему и вовсе не хотелось приходить. К тому же, ему перепало немного пива, и, к несчастью, он не заметил, как под разговоры выдул столько, сколько требовалось его организму, чтобы опьянеть. Совсем немного, но, тем не менее, этого хватило, чтобы оставшиеся силы ощутимо испарились и его начало клонить в сон. Именно поэтому, даже когда ритм-гитарист и барабанщик отлучились на улицу за остальными (скорее всего, покурить), он так неудачно пропустил свой шанс сбежать домой. «Ничего, я не настолько пьян, просто уже глубокая ночь… Спать немного хочется… Вот почему, — думал однако Кенма, рассматривая свои длинные ногти, — Вдруг они пристанут на улице, если выйду сейчас, ведь так? Ещё чуть-чуть посижу, а как только они вернутся, сразу уйду. Точно». — Эй, слушай, Казума, — заговорщически позвал Дайшо-чан барабанщика, остановив того на полушаге обратно в мансён. Такой тон был несвойственным ему: серьёзный и осторожный, голос тихий, будто он собирался поведать какую-то тайну. Он бросил тлеющий бычок на землю, раздавил носком в резиновых вьетнамках. Барабанщик докурил и сделал так же. — Ну что? Говори уже. — Как думаешь, Кенма ещё не сбежал? — он внимательно обвёл быстрым взглядом коридор, весь утыканный по стене входными дверями других мансёнов. — Ты о чем? — Думаешь, пока мы тут стояли и прощались с парнями, Кенма не проскочил мимо и не сбежал домой? — Нет, я его не видел, — барабанщик никак не мог понять, к чему тот клонит. — А что? — Просто… пока он сам, пока мы сами, я хотел кое-что проверить, — несмотря на тишину голоса, уверенности в нём было хоть отбавляй — будто он уже всё для себя решил. Барабанщик приподнял бровь, хотя удивленным не выглядел. — Ты серьёзно? — А что? Предложишь момент получше?.. — Ты прав, но… Не сбежит ли он потом? Насовсем? К тому же… — тот тоже понизил голос. — Не неси чушь, — слишком грубо отрезал Дайшо-чан, — Ты со мной или нет? — заговорил уже раздраженней, явно в нетерпении. — Ещё спрашиваешь, — хмыкнул барабанщик, — Мне постоять на стрёме? — Ты чё? Разве мы в школьной подсобке? — Ладно. Оба поспешили обратно в мансён и, когда зашли, к счастью обнаружили, что Кенма всё так же не покинул своего прежнего места. Его худощавое тело в бессилии распласталось на татами. Волосы в пучке растрепались, облегающая кофта с длинными рукавами и вырезом на груди чуть задралась (вероятно, он чесал себе бок), а щеки едва заметно порозовели (интересное зрелище, ведь обычно он был настолько бледный, будто его тошнило). Не обменявшись с сообщником и парой слов, барабанщик приземлился на небольшой старый диван рядом, а Дайшо подобрался к Кенме. Заглянул в лицо, убрал с него мешающие пряди волос и сразу положил ладонь на узкую грудь, как бы призывая Кенму очнуться от дрёмы и обратить на него внимание. — А? Что… — Кенма приподнялся, сел поудобнее. В тот момент он не успел осознать, что эта смена позы пододвинула его ближе к другому парню. По-опасному близко. Чужое лицо неожиданно оказалось прямо перед носом, взгляд поглощал и топил, дыхание неприятно обжигало щеки, и вдруг — наконец-то — он почувствовал безвкусный поцелуй на своих губах. Мучительный и настойчивый, сразу углубляющийся, будто пожирающий. А вместе с тем чужие сильные руки начали поглаживать грудь с такой напористостью, точно как из глиняной фигурки хотели выгладить дыру. Кенма вмиг протрезвел, вцепился в плечи перед собой, попытался вывернуться из хватки. — Оказывается, наш Кенма-чан довольно сладок на вкус, — облизнулся Дайшо, но произнёс он это так неразборчиво и тихо, что Кенма, и до того находившийся в замешательстве, пропустил слова мимо ушей. Он-то пропустил, но только не барабанщик, успевший позвать их ближе к дивану. Кенма ещё больше оторопел, когда его силой опустили на колени и повернули лицом к ногам сидевшего барабанщика. Дайшо сел рядом с другом. Все попытки вывернуться, что Кенма пытался предпринять, оказались до смешного тщетными, — его тут же схватили за волосы (кажется, это была железная хватка Дайшо-чана). В ушах болезненно зашумело давление, перед глазами распространялся туман, и сквозь всю эту неопределенную дымку, смешавшуюся с подступавшим страхом, он расслышал: — Блять, эти волосы… Знаешь, что я бы сделал? — Что? — смешок человека, и без того знавшего ответ. — Намотал бы на кулак, в то время как трахал его. — Чувааак… Последовал хохот в унисон. Правда, Кенма надеялся, что ему это послышалось или что он не так понял. Ему действительно впервые за всё время захотелось помолиться, чтобы ему это послышалось. Вдруг волосы сжали сильнее, он болезненно скривился и заскулил, когда его лицо опустили прямиком в чужой пах. — Ну, как тебе такое? — Дайшо наверняка обращался к другу, Кенма был почти уверен. Звонко щелкнула пряжка ремня, а затем последовал характерный звук расстёгивания молнии на джинсах, и это настолько испугало Кенму, что он на полном серьёзе спохватился бежать, напрочь позабыв о хватке на волосах. Он вмиг всё понял. Осознал всю опасность ситуации. — Соси. Лицо Кенмы ткнули в то, чего он боялся сейчас больше всего. Ему нужно было думать, как спастись, но мысли мешались с выплывающей наружу и затмевающей весь разум паникой. Чувства обострились, и в итоге всё, что он мог, это загнанно дышать, как астматик. Ощущая холодный пот на лице, он начинал понимать, насколько глубоко пал, в насколько невыгодном положении находился, полностью беспомощный и жалкий. И не только в этот момент, — будто бы до этого он был везунчиком — но и с самого начала: он был обречён с самой первой встречи с этими людьми. Всё происходило, словно в ускоренной съемке. Его тело уже не было его телом, оно перестало слушаться и самостоятельно двигаться. Теперь он ощущал себя пластиковой куклой в больших руках ребенка. Он хотел было что-то сказать, как вдруг его лишили и этой возможности — в полость рта буквально прорвалось нечто столь противное, что он сильно дернулся в противоположную сторону. Глаза начали слезиться сами по себе, во рту будто закипела раскаленная лава. — Тихо, тихо, не вертись, а то поранишься, — выдохнули сверху. Кажется, это был спокойный голос барабанщика. Ещё одна рука легла ему на голову, чуть надавливая, заключая в ещё большую ловушку, так что теперь ему точно было не выбраться, не спастись. В горле защипало, сжало судорогой, по ощущениям, Кенма бы сказал, его заставляли глотать целый стакан. Руки всё давили на голову, не без труда насаживая рот. Послышалось теперь уже шипение барабанщика: — Чёрт, как ахуенно. Его рот такой маленький… — Заткнись и давай уже быстрее. К тому моменту до предела дошёл лишь Кенма. К нему стремительно подступал мучительный, неодолимый рвотный рефлекс. Дыхание начало опасно перекрывать, и он уже было принялся задыхаться, почти уткнувшись носом в чужой лобок, как его резко потянули вверх за те же многострадальные волосы, и он громко поперхнулся. Благо, затем ему позволили отдышаться. Секунда, другая, и снова в горло с силой проникли, и снова то же ощущение заполненности, от которого априори тянуло блевать, даже не учитывая рвотного рефлекса. Слёзы, слюна, сопли и ещё вязкая полужидкость смешались на его лице, хотя он не отдавал себе отчета в этом, крепко вцепившись ногтями в плотную ткань чужих джинс. Ему показалось, что длилось это несколько минут, когда его наконец чуть отодвинули, позволяя нормально вдохнуть и, вроде, успокоиться. Лицемерная ложь. Снова. Как жаль, Кенма совсем не ожидал, что его настигнет очередная «отвратительная ловушка» — во рту растеклось нечто вязкое и теплое, и он, честно, уже было почувствовал, что сейчас его точно вырвет, сомнений быть не могло, как вдруг его схватили за горло, и он невольно оцепенел в страхе. — Глотай. На кадык чуть надавили, всё тело прострелило угрозой, которая опасным разрядом проникла в него через чужие пальцы. Картинка перед глазами утонула в слезах. Кенма не заметил, как глотнул, точнее, с его горлом точно сделали что-то, потому как оно не слушалось его до такой степени, что казалось, будто он и вовсе перестал его ощущать. Наконец, лицо и шею отпустили. Кожу обожгла прохлада воздуха, сочетавшаяся вместе со свободой действий, однако это не было облегчением, совсем нет. В голове загудело, тяжелая одышка заложила уши, сердце заколотилось так, что он почувствовал его лихорадочное биение даже на кончиках пальцев, даже в щеках и на губах, даже на коже головы. Он дышал и дрожал, будто кролик, загнанный в угол хищником. Потянулся рукой к лицу, попытался его вытереть и почти удивился тому, насколько всё ощущалось как сон. Насколько всё вмиг замедлилось, будто он мчался в гоночной машине и водитель резко ударил по тормозам, или вдруг сильно шлепнулся на землю, катапультировавшись из ракеты, что аж успела выйти на орбиту Земли. Находясь в полном замешательстве, Кенма попытался встать. И бежать, бежать, бежать со всех ног. Вылететь пулей из этого помещения, даже если дверь заперта — можно вылезти через окно. Как можно быстрее, не оглядываясь назад, и больше никогда не возвращаться сюда. Однако такими живыми и скорыми были лишь мысли — точно мигалки на полицейской машине. В действительности же его руки и ноги тряслись, тело потяжелело, а колени не хотели полностью разгибаться, как у старика. Не успел он осознать, как чужие твёрдые руки схватили его снова и, не церемонясь, вжали спиной в диван. Барабанщик не изменил своего местоположения, затылок Кенмы опустился на его колени, и он неподвижно держал его руки и плечи, в то время как Дайшо взялся за узкие бёдра и потянул всё тело под себя. Кенма всполошился, ещё больше испугавшись резкой смены позиции. Казалось даже, что то, что он испытал секундами ранее, было не настолько пугающе отвратно и тошнотворно, как то, что он теперь лежал, зажатый между двумя парнями, напрочь лишенный не только любых попыток высвобождения, но и самых малейших действий. Рот зажала большая шершавая ладонь, когда Дайшо расположился между его ног, властно смотря сверху вниз. И было в его взгляде что-то чёрное, безмолвное, мрачное, тем не менее сверкающее остро, как секундная вспышка молнии. Ах, как бы Кенма хотел не видеть его сквозь припухшие от слёз щелочки собственных глаз, пыхтя в чужую руку. — Кенма-чан, вот ответь на один вопрос, — услышал он сверху спокойный и размеренный голос. — Для чего ты носишь эти ахренительно-обтягивающие бёдра джинсы? Ещё и с дырками в таких местах? — горячие пальцы проскользнули по бёдрам выше, забрались во внутрь сквозь порванные щели джинсов. Далеко и глубоко, доставая до белья и тем самым вызывая у Кенмы волну конвульсий. Рука сзади крепко удерживала его за плечи, не давая вырваться. Он попытался закричать, но из-за ладони на лице был способен лишь на жалкое мычание. Затем шарящие по промежности руки надавили на внутреннюю сторону бёдер, заставляя невольно расставить ноги. Боль тут же потянулась по мышцам, Кенма скривился и зажмурился, предпринял попытку приподняться, но всё тщетно — он даже не ожидал, что его будут держать настолько крепко. Ещё мгновение, и он был готов разрыдаться взахлёб от безысходности, как маленький ребёнок, который видел угрожающе наставленный ремень отца и понимал — ну конечно же, — что с ним будет дальше. Слёзы большими горячими каплями замерли в глазах и всё набухали, как дрожжевое тесто, и увеличивались, расширялись и распространялись, затапливая собой всё и в конце концов исказив картинку до такой степени, что Кенма мог бы решить, что нырнул под воду. Тем не менее, они не скатывались по щекам, будто их что-то удерживало (будто они тоже боялись и не могли вырваться), и оттого всё казалось ещё более невыносимым. — Тише, тише, ничего страшного ведь не произошло. Ну? Ты чего? Я не собираюсь делать тебе больно, понимаешь? Сейчас только ты сам можешь причинить себе боль, поэтому Казума-кун тебя придерживает, понимаешь? Мы не собираемся тебе навредить. Лишь доставить удовольствие. Вот увидишь… — Дайшо нагнулся над лицом Кенмы близко-близко, так, что тот смог разглядеть его любезную, «узкоглазую» улыбочку. — Будет довольно приятно… То ли из-за гудевшего в ушах страха, то ли из-за шепотка Дайшо и наложившихся друг на друга слов, Кенма почти ничего не понял. Возможно, и к лучшему — он правда сейчас совсем не желал слышать их голоса. Как вдруг почувствовал в области промежности нечто твёрдое и напрягся всем телом ещё больше. Теперь чужая пара рук фиксировала его туловище за тазобедренные косточки, иногда забираясь под кофту, в то время как о его промежность тёрлись со всей нахальностью, доставляя неописуемый дискомфорт. Но недолго — Кенма почувствовал, как его пояс расстегнули, как опустился замок молнии. В голове во всю забилась тревога. Задыхаясь, он завертелся, буквально борясь со сжимающими его руками барабанщика. Неожиданно Дайшо проворно завёл одну ладонь под его поясницу, схватил за ремень с другой стороны и потянул наверх, почти полностью оголяя ягодицы. — Простите за вторжение, парни, вы не видели где-то здесь мой телефон? Я, кажется, забыл… С резким и громким, как выстрел, звуком, распахнулась входная дверь, а за ней открылась истинная реальность вместе со спасительным свежим воздухом. В дверном проёме встал ошарашенный Ямамото. Казума и Дайшо замерли на местах, обернувшись на него, одновременно думая, мол, пусть им это только померещится, пусть это будет лишь крохотное своеволие их воображения, пусть только Ямамото не стоит на самом деле в двух метрах от них и не таращится во все глаза. — Парни, что это вы… делаете? К их удивлению, Ямамото не стал ждать ответа, тут же рванул вперед и схватил Дайшо за капюшон, одним сильным движением повалив его на пол. — Ты чё творишь, придурок?! — заорал тот, быстро поднимаясь. — У меня к тебе тот же вопрос. Почти растерявшись, Казума оторвал руки от Кенмы, поднимая их вверх в сдающемся жесте, так что Ямамото смог быстро подхватить Кенму и попытался поставить его в вертикальное положение. Кенма закашлялся, волосы попали в нос, рот, глаза, так что он не всё видел, едва различал звуки и их происхождение, собственные ноги не держали, и он начал медленно опускаться на пол, полностью поверженный шоком. В то же время в комнате сделалось слишком уж шумно: Дайшо захотел выгнать Ямамото силой, но тот удачно развернулся, и в итоге они вцепились в друг друга, выкрикивая что-то совсем неразборчивое. Всё завертелось яркими вспышками, стремительно превращаясь в сплошное месиво, словно вид перед взором пропащего пьяницы. Кенма понимал, что происходило, лишь отдаленно, дальними затворами сознания, хотя, по правде, он подумал, что лучше бы он вовсе не знал и не понимал совершенно ничего. Ведь от всё ещё жившего воспоминания о том, как сильно его сжимали чужие пары рук, ему хотелось содрать с себя слой кожи здесь и сейчас. От всё ещё чувствовавшегося на языке солоноватого привкуса ему хотелось заложить пальцы в горло и выблеваться. От всё ещё ощущавшихся под порванными джинсами скользких ладоней ему хотелось провалиться под землю и испариться, исчезнуть навсегда. А от осознания того, что могло бы произойти дальше, не вернись Ямамото, кровь стыла в жилах. Казума хотел было встрять в шумную разборку (или помочь), но, завидев его, уже достаточно разозлённый Ямамото схватил деревянный табурет при входе и что есть мочи замахнулся. Двое тут же отскочили, предоставляя ему секундный шанс подхватить под руку Кенму и выскочить вместе с ним на улицу. Дальше было всё как в ознобе: перед глазами пульсировала ночная улица, тело обдувал холодный ветер с лёгким запахом железа. Подгоняемый духом спасения и «Мы смогли! Я смог! Получилось!», не оборачиваясь назад, Ямамото подвесил тело Кенмы себе на спину и бежал, передвигая ногами так быстро, как только мог. Он бежал по черному асфальту и блестящим мелким лужам, проносился мимо десятков спящих многоэтажек и маленьких комплексов мансён-квартир, мимо бесцветных заборов и уже закрывшихся киосков. Когда он чуть успокоился, а звук собственных шагов стал слышен достаточно отчётливо однообразным, чтобы быть уверенным, что за ними точно никто не гонится, он остановился. Запыхавшись, Ямамото даже не замечал собственную одышку, пронизывающую ножами грудь и горло. Наконец, поставил Кенму на тротуар неподалеку от улицы с домом Козуме и быстро оглядел его так, будто мог что-то рассмотреть в ночном полумраке. — Ты в порядке? Кенма кивнул опущенной головой. Волосы легко колыхал ветерок, словно случайно скрывая лицо. — Тогда иди скорее домой и постарайся хорошенько отдохнуть. Не знаю, прими ванную, выпей большую чашку какао с молоком и тот час же ложись спать. Не думай слишком много… Внезапно ком встал в горле Ямамото, и он заткнулся, опешив. Контраст событий вместе с его словами нахлынул ледяной волной. Ему захотелось разозлиться на самого себя, потому что… Да, спокойной ночи, постарайся поскорее уснуть, да, не волнуйся, всё хорошо, да, до завтра. Как будто было всё в порядке, аж смешно, даже не учитывая того, что на самом деле его потерянный телефон нашёлся в заднем (двойном) кармане его штанов. Но, тем не менее, именно сейчас ему больше всего на свете хотелось строить из себя дурачка, иначе — он, конечно, не знал, зачем всё это говорил, но… — он знал точно, что если прекратит, то наверняка расплачется. Уже под утро Кенме пришло сообщение: «Прости, Козуме, честно, мне очень жаль. Прости, если напугали тебя. Такого больше не повторится. Ты наверняка теперь уйдешь из группы, да? Очень жаль. Я буду плакать, Козуме-чан. Мы все будем плакать… Так что не уходи, а? Я обещаю и клянусь, что такого действительно, правда-правда, честно-пречестно больше не повторится, если ты не уйдешь, лады? А если уж ты надумал точно уйти… Что ж… Думаю, у меня не будет другого выхода. Ты ведь помнишь, что мы все знаем, где ты живешь? Но по правде говоря, я совсем не хочу прибегать к крайним мерам. Мне действительно очень жаль. И я не хочу тебя запугивать или шантажировать, я лишь хочу сказать, не уходи — и тебя больше никто не тронет».

***

Отвратительно красивое

Пока что не замечая пришедших гостей, Бокуто стоял у противоположной стены гримёрки, вытирая влажным полотенцем пот с шеи и лица. Белая футболка на нем стала напоминать рашгард (походы в спортзал не прошли даром). Акааши сидел в кресле, находясь ближе всего к входной двери. Он встал и сразу удивился, увидев, что вслед за Куроо в помещение зашел не только Ямамото, но и парень, с которым он имел удовольствие спонтанно познакомиться недавно на квартире Бокуто и Куроо, и о котором эти двое так воодушевлённо распинались. Чёрное мешковатое худи, такого же цвета спортивки, облезшие кеды и осветленные волосы с отросшими корнями (ну прямо вылитый пудинг), длиной дотягивающие до плеч. Ну конечно — Козуме Кенма. — Привет, меня зовут Акааши Кейджи, я менеджер этих парней. Проходите, вот тут есть два свободных места. — Ого, менеджер, — заулыбался Ямамото, чуть опешив. — Ямамото Тора, точнее, Такетора, но можно просто Тора. Меня так зовут друзья. А… Куроо-сан наверняка уже всё рассказал?.. — Да, — Акааши кивнул, затем перевёл взгляд на стоящего позади Кенму. — Козуме… Кенма, верно? Кажется, никто не упоминал, что ты придешь, так что это довольно приятная неожиданность. — Неожиданная приятность, — хмыкнул сбоку Куроо, как обычно в своём стиле. — В любом случае, рады тебя видеть. — А… ага. Кенма нехотя ловил на себе безмолвные, но дружелюбные взгляды, все больше робея. Он неловко смотрел чуть исподлобья, не знал, куда деться, ведь его буквально окружили: слева был Куроо, справа — Акааши, спереди — Бокуто, так ещё и Ямамото стоял рядом. Осознание происходящего тяжело опускалось на него и постепенно накрывало; стало некомфортно и неуютно, как-то совсем странно. Чувство, сравнимое с предыдущим недо-опытом в другой группе, — будто он снова оказался не в своей тарелке. Благо, не в стопроцентной точности — в этот раз он почувствовал толику новизны, идущей под руку с неизвестностью. Словно после пользования давно устаревшим телефоном он перешёл на новый, модель последнего поколения. — Мы с тобой уже виделись, правда? В тот день, в прихожей студии Бокуто-сана и Куроо-сана? — А, ну да. Вроде. — Надеюсь, у вас всё получится. Ну что же, — Акааши вздохнул. — Вот тут можно подключить гитару, — он показал в дальний угол, за стол, откуда тянулись ещё несколько проводов. — Эй-эй! Козуме-кун! — Бокуто закончил приводить себя в порядок (как ему показалось), повесил полотенце вокруг шеи. Сначала на его лице вспыхнуло и застыло удивление, близкое к шоку, но очень быстро он расплылся в широкой улыбке и подошёл поближе. — Не ожидал, что ты придёшь! Во дает, Тетсу, да мы в мёде! Ямамото, правильно? — тронул в дружеском жесте за плечо Тору. — Может, знаешь самого бомбезного во всех смыслах этого слова барабанщика? Ямамото чуть было не растерялся: — Чувак, ты… — Правильно, это я, — Бокуто поднял руки, обвёл широким жестом помещение, — Бокуто Котаро, но с этих самых пор можешь звать меня братом. Если всё получится, конечно. О, и ты тоже, Козуме-кун, не стесняйся! Как насчет «старшего брата»? Или всё же «самый бомбезный барабанщик»? — он громко невинно рассмеялся, не замечая, насколько парням сделалось неловко. — Шутка, конечно. Заходите, проходите, присаживайтесь, — наугад махнул рукой куда-то вглубь гримёрки, после чего сам отошёл и сел в одно из кресел, расположившись с таким удобством, точно это была его собственная квартира, а он — любезным дедушкой, что встречает своих внуков, приехавших в гости. — Чай, кофе?.. — спросил Куроо ради приличия, но тут же понял, насколько риторическим прозвучал вопрос. — Ямамото-кун, можешь присаживаться в это кресло, а ты, Козуме-кун, в это. Сам Куроо сложил руки на груди и облокотился о столешницу, выжидающе наблюдая за тем, как Ямамото достал из чехла и подключал свою гитару, сидя, закинув ногу на ногу. Сжавшись в кресле, Кенма быстро взглянул на Куроо и сразу вспомнил, как недавно в своей квартире-студии тот так же стоял у него над душой. Однако в его виде не было чего-то напрягающего или пугающего, как у строгого учителя, опрашивающего ученика. Эта поза казалась настолько естественной, в какой-то степени до боли подходящей Куроо, что даже напротив вызывала некую душевную мягкость. Будто в выходной день, делая завтрак, он встал рядом с плитой в ожидании, когда поджарятся его блинчики — так просто. Будто без слов говорил: «Если хочешь что-то сказать мне, я полностью во внимании». И как же Кенма не хотел признавать, что эта теплота, исходящая от Куроо, будоражила его. Гитара Ямамото, хоть и была не новой, пыталась отражать свет корпусом. Фиолетового оттенка, чуть истерзанная, с едва заметными следами пользования в виде царапин. Так выглядела гитара человека, который действительно играл на ней, и, пусть ещё слишком рано судить, но даже просто этот факт уже утешал Куроо (потому что, как говорится, профессионала можно узнать по тому, насколько уничтожено его оборудование). — Чувствую себя так, будто мама попросила сыграть перед гостями, — неожиданно рассмеялся Ямамото, увереннее взявшись за гитару. Куроо быстро поинтересовался в уме: «Настроенная? Надеюсь, что да». — Волнуешься? — заулыбался Куроо, приподняв бровь, хотя сам переживал не меньше. — Да хрена с два! И тут, крепче зажав медиатор меж пальцев, Ямамото заелозил по струнам, играя быстро-быстро. Неразборчивые, наезжающие друг на друга, чешущие в ушах аккорды, переходящие со скрипа на хрипение, а с хрипения на визг, а потом снова на протяжный скрип, такой, что Кенма внутренне съежился ещё больше. — Саундчек, — объяснился Тору, видя застывшие лица. Затем он поднёс медиатор ко рту, быстро лизнул его — настолько быстро, что Куроо мог бы сказать, что ему показалось — и снова несколько раз провёл им по струнам. — Окей, что вам сыграть? Вы хотели послушать мой уровень, я правильно понимаю? — Ммм, это тоже, — поспешил встрять Бокуто, призадумался. — Просто интересно. Ты же уже видел наше выступление, теперь твоя очередь, и, считай, мы квиты. — Стой-стой, — выпрямился Куроо, замахав на Бокуто рукой. — Сперва ответь, что ты думаешь о нашей музыке. Готов играть что-то подобное? — Само собой… — Ямамото сделал паузу, будто специально действующую на нервы. — Этого мало, чтобы понять точно, — буднично обвёл всех взглядом. Он случайно встретился со взглядом Кенмы, к счастью, не настолько отстраненным и апатичным, каким ожидал его увидеть. — Но почему бы не попробовать? Я не против такого жанра. Да всё, что угодно, только не блюз! — вдруг рассмеялся. — То есть, ты не против тяжелых аккордов и множества извилистых дорожек гитары? — не успел Куроо закончить «То есть, ты не против работать действительно много?», как гость почти возмущенно перебил его: — Конечно нет! Кто не любит красивые и длинные гитарные партии? В конце концов, если речь о чем-то тяжелом, то лишь трусы не слушают метал. Я так считаю. После того, как хоть однажды услышишь нечто похожее — раз, и всё, ты в ловушке. Вам не кажется, что лишь в тяжелом метале и роке — хотя должен признать, даже не всегда в роке — самые качественные гитары? Самый насыщенный и глубокий звук! Это как, знаете, впервые в жизни съесть очень вкусное пирожное или самый сочный мясной бургер. После такого вкус другой еды будет казаться менее насыщенным, пресным, что ли. Правда, именно такая еда может быть вредной, если съесть слишком много. Заставляет задуматься, да? Это не та музыка, которую услышал и забыл, как поп, к примеру, который днем и ночью крутят по радио. Не в обиду попа! Конечно, я ничего не имею против, сам даже когда-то фанател. — Знаешь, тут может быть всё строго индивидуально, потому что представь, как кто-то услышал тяжелый рок по тому же радио и испугался? — вдруг встрял Кенма, явно не выдержав непрекращающегося потока мыслей вслух. Его голос, заметно тише и медленнее голоса Ямамото, всё равно поразил всех в помещении. — И человек получил травму, — прыснул от смеха в кулак Бокуто. — Да, согласен, — сдался Ямамото, — всё зависит от настроения и внутренней чувствительности человека. Слушайте, помню, когда мне было лет четырнадцать, я впервые открыл для себя некоторые поджанры рока и метала, было немного странно, и не то чтобы мне это сразу зашло… Но эти гитары… Я сразу понял, что хотел бы в своей жизни играть что-то похожее. — Погоди, а кто что-то сказал о метале? — призадумался Кенма. Казалось, он чувствовал себя наиболее смело с Ямамото. С одной стороны, Куроо даже захотелось его поблагодарить, иначе он нутром чуял, что монолог Ямамото постепенно заворачивал в нежелательную для обсуждения область. Или тот хотел таким образом больше понравится им? Втереться в доверие? Тогда Куроо понял, что Ямамото был не настолько прост, как он предполагал ранее, исходя из переписки. — А? Я думал, речь о жанре, в котором играют Goners. Или я не прав? — Да, у нас есть тяжелые мелодии, но мы также не против и обычного «старого» рока. Иногда даже не помешает поэкспериментировать. Я имею в виду, сложно вот так взять и определить жанр, в котором мы играем, потому что местами это обычный рок, потом тяжелый, а иногда действительно тяжелый метал, иногда прогрессивный, а ещё иногда что-то альтернативное, может быть какая-то смесь жанров. — Куроо чуть наклонился вперёд, призадумавшись. — Наверное, будет неправильно говорить о каком-то конкретном стиле или жанре. Это то же самое, что пытаться впихнуть нас в закрытые рамки. — послышалось со стороны Бокуто. — Насчет попа… Частично ты, конечно, прав, но только потому, что в нём довольно редко встречаются звуки настоящих, живых инструментов, на которых реальные люди сидят и играют. Хотя есть и свои плюсы, как и минусы. В попе почти всегда заразительные дорожки, — почему же тогда он такой популярный на радио? Но в то же время в нём напридумывали ограничений, вроде правила, где и когда идёт припев, когда переход, а когда рефрен, и что песня не должна длиться дольше трех минут, а припев — к концу растягиваться… Как будто конкретная формула, которой строго нужно следовать. Что за гений это придумал? Его брат наверняка ответственен за появление домашки. — не на шутку оживился Бокуто, говоря так отчаянно, будто бы сам хотел играть в этом жанре. — Не могу сказать, что не люблю поп, под него действительно весело работается, к примеру, поднимается настроение. Прикольно так. Конечно, с точки зрения качества и живости звука он во многом уступает другим жанрам, но всё же, иногда не помешает отдохнуть. Куроо вздохнул, медленно потянулся. Его туловище и конечности на короткое мгновение растянулись и удлинились настолько, что Кенме и Ямамото померещилось, что ещё чуть-чуть — и он достанет до потолка. — Всё, хватит бестолковых переговоров. О жанрах и их плюсах и минусах можно говорить бесконечно. К тому же, это немного опасно, потому что как ни крути, каждому своё, и мы ничего не можем с этим сделать. Я прав, Акааши? — Да, — Акааши вдруг оживился, кивнул. — Ямамото, так ты сыграешь?.. — начал снова Бокуто. Он сидел в кресле, развернувшись туловищем в сторону спинки, его ноги были расставлены по обеим ее сторонам, а руки сложены сверху. Иногда он отталкивался носками от пола и немного прокручивался из стороны в сторону. — Не знаю… Начинать всегда сложно. Так что можешь сначала что-то из своего любимого. — Это ещё сложнее, — хмыкнул Ямамото, однако в следующее мгновение с готовностью ухватился за гитару, чуть склонился, при этом не смотря на руки, и по комнате растекся выразительный, протяжный звук. На этот раз зазвучали небыстрые аккорды, сразу переходящие в ритмическую мелодию, немного резкую. Сначала звучащие на средней октаве, затем то понижающиеся, то повышающиеся, прыгающие и забавляющиеся в своём незамысловатом темпе. Гитара сильно хрипела, и, словно спотыкаясь, то и дело заикалась, но почему-то именно это не вредило общей мелодии, а наоборот, подходило к ней. Затем Ямамото ускорился, неожиданно «перепрыгнул» на совершенно другую дорожку мелодии: более высокую, почти завывающую, заставляя аккорды мучительно растягиваться под пальцами, словно жвачку. Ноющая мелодия, походящая на какую-то мольбу. Куроо подумал, что такое хорошо звучало бы с добавлением эха. И ещё, что неплохо было бы сыграть это в песне на переходе. Или в конце. И ещё, правда, с таким можно легко переборщить, если играть слишком долго, подобное может действовать на нервы. И ещё… — Стой, можешь тут дожать пальцами, так, чтобы она пронзительно запищала? — Куроо ткнул пальцем на струны гитары. Ямамото чуть было поперхнулся, приподнял бровь. — Куроо-сан, если не знать, о чём речь, можно подумать что-то странное. Бокуто сбоку хохотнул в кулак, но ничего не сказал. Последовав совету Куроо, Ямамото сыграл тот же фрагмент ещё раз, правильно нажимая на струны, чтобы на короткое мгновение гримерку пронзил высокий электронный взвизг. Повторил несколько раз, пытаясь довести до нужной «золотой версии». Куроо одобрительно кивнул, хотя этого, конечно же, никто не заметил. Все смотрели на руки Ямамото, теперь вновь принявшиеся переходить с аккорда на аккорд; он «перематывал» и искал подходящую дорожку, как в видео искал нужный кадр. И что-то в его виде отдаленно намекало на способ игры Фрэнка Айеро. Размашисто и неразборчиво, на первый взгляд непрофессионально, словно он случайно задевал те или иные струны, но всё же тот, кто разбирался, мог видеть, как гитара полностью подчинялась ему, и он непоколебимо контролировал все свои движения. Очень скоро Ямамото нашёл еще одну, звучащую куда более мелодично и «заполненно», как-то жирно. Эта мелодия наверняка была законченной, и сейчас они слышали окончательную версию партии из какой-то песни, только вот Куроо никак не мог понять, какой именно. Где-то он уже слышал похожее, что точно записалось в памяти, но откуда, определить не получалось. Словно размытое воспоминание, отголосок из сна, прекрасное дежавю, одновременно подстрекающее его и вертящееся, как забытое слово на языке. Он терялся в крайностях: то сомневался, то был уверен на сто процентов — практически держал в руках, ловил подсказку, как птицу на лету, то потом вновь проваливался и глубоко падал в пропасть. Как вдруг почувствовал на себе настойчивый взгляд сбоку. Бокуто пытался привлечь его внимание, неотрывно косясь («Ничего себе, чувак, ты тоже это слышишь? До тебя ведь дошло? Да? Да?»), и, как только он посмотрел на друга в ответ, Куроо хватило всего одного короткого взгляда, чтобы понять. Бокуто тоже понял, ну конечно, это ведь была та самая дорожка, которую Кенма играл на квартире. Они вытаращились друг на друга, застыли в немом осознании, на мгновение разделив одни и те же мысли. Достаточно любопытно получалось, — Кенма и Ямамото играли одни и те же, неизвестные никому, кроме них самих, аккорды. Может ли быть так, что это была их авторская песня? Может ли быть так, что в группе, в которой раньше состоял Ямамото, состоял и Кенма? После мелодия быстро сменилась более тяжелым ритмом, Ямамото заиграл высоко и низко одновременно, аккорды грубо накладывались на друг друга, высокие резко сменялись низкими в действительно жуткой, зловещей, почти омерзительной манере. Так, что внутри все неконтролируемо передернуло, будто бы к шее присосалась противная пиявка или слизень. Чёртов Ямамото, собрался перескочить с ритма на ритм, причём на совершенно противоположный, думая, что никто ничего не заметит? Мол, ничего не было, простая случайность, «а теперь сделайте вид, что ничего не слышали». Куроо нехотя прислушался, всё ещё держа в голове отголосок недавней мелодии. В этот раз был более уверен в своих догадках. — Это… — начал он, не слыша себя. — Это что-то из метала, правильно? — А? Скорее всего. Понимаете, в свободное время я люблю сам посочинять. А недавно снова слушал TOOL… «10 000 дней», знаете? — Знаем, — сразу встрял Бокуто. — Знаем, что этот альбом долго не послушаешь. Я имею в виду, кому-то удавалось за раз переслушать сразу всё? Без перерыва? Ауч. Куроо немного рассмеялся. — И это говорит барабанщик. — Позвольте спросить, — не сдержался Акааши, всё же решил рискнуть, — А что с этим альбомом? — Кому-то, у кого чувствительные уши, тяжелые рифы могут резать слух, — вдруг заговорил Кенма. Затем добавил совсем тихо, — Поначалу. Акааши потупил взгляд в некоем недоумении. Выглядел он явно как невинно заинтересовавшийся чем-то человек, хотя на самом деле точно не захотел бы этого признать. — Что значит «и это говорит барабанщик»? Да, в некоторых песнях кажется, что вместо барабанов бас-гитара. Обидно. — фыркнул Бокуто, бросив потемневший взгляд на Куроо, а потом одним движением развернулся в кресле в сторону Акааши, задавшего ещё один вопрос. — Это как? — Вот так. Рифы настолько тяжелые, что словно сливаются с действительно крутыми барабанными партиями, приколи? Тот барабанщик — мастер своего дела. Но лично я на первом месте слышу бас, и это немного огорчает. — Приколи… — Куроо взял свою бас-гитару, стоявшую у стенки, подошёл к Бокуто, пока тот всё продолжал говорить что-то по типу: «Зачем тогда им барабанщик? Вместо барабанщика взяли ещё одного гитариста? Получается, они играют на гитарах, как на перкуссии? Почему тогда на барабанах нельзя, как на струнных? Погодите, я, кажется, запутался». — Так, подъем, ты уже достаточно насиделся, тебе не кажется, дорогой барабанщик? Послышался смешок Ямамото. — И ты говоришь это, держа бас-гитару в руках. Не стыдно? Бокуто наигранно недовольно цокнул языком, встал с насиженного кресла, освобождая место для Куроо. — Спасибо. Так гораздо удобнее. — Куроо положил бас-гитару себе на колени, удобно обхватил длинный гриф левой рукой, — Окей, на чем ты там остановился? — кивнул в сторону Ямамото, легко, почти неощутимо для остальных тронул медиатором толстые струны, воспроизводя на пробу до боли знакомые аккорды. Акааши, хоть и незаметно, буквально затаил дыхание. Первые полноценные аккорды, сначала показавшиеся странными и непонятными, легко убежали из-под пальцев Куроо, гнусные и глубокие, почти угрожающие, и, тем не менее, до страшного мелодичные. Быстро сообразив, Ямамото тоже подключился со своей партией, играя на тон выше и в несколько раз быстрее, он почти сразу попал в заданный Куроо ритм. Плохо это или хорошо, но он был приятно удивлен, что Куроо выбрал именно эту — одну из самых тяжелых во всех смыслах — дорожку гитарных рифов. Пусть всё же и ожидаемую, точно клише, ведь она была довольно известной. В определенный момент их гитары начали подобающе сливаться, перебивать и наезжать друг на друга, то возвышаясь, то падая, то соединяясь, хрипя в унисон. Но при этом было точно ясно — будто они заранее согласовали это между собой, — Куроо играл на «поддержке», стараясь оставаться на фоне, хоть и знал, что в оригинальном треке бас- и электронная гитары звучали равно. Сейчас он позволил Ямамото вести дорожку основной мелодии, что, конечно же, было несколько сложнее. Глубокий, тревожный звук распространился по помещению, создавая какую-то странную иллюзию, словно комната начала уменьшаться, а стены сдавливали со всех сторон, норовя упасть — до того сделалось тесно. Неожиданно, не обменявшись ни словом, ни даже взглядом, гитаристы перешли к следующему фрагменту. Куроо рвано, на первый взгляд даже жестко, заёрзал по струнам баса, создавая очень низкие рифы, звучащие будто через трубу. Аж в груди странно заклокотало, поднимая к горлу желудок, по шее разбежались ужасные мурашки и, как бы Кенма ни хотел сопротивляться и игнорировать, но, по ощущениям, у него волосы встали дыбом. Струны то и дело вздрагивали и вибрировали под пальцами Куроо, и звучало это всё в какой-то степени даже нереалистично, слишком уж хорошо для таких крупных струн, что нестабильно колебались. Потом рука Ямамото задвигались быстро-быстро, в то время как Куроо непоколебимо следовал своему сопровождению. И сам удивился, насколько хорошо в итоге получилось, как будто они действительно записывали самый настоящий кавер. В один момент они ненароком начали ускоряться, словно соревнуясь. Выводили какие-то неразборчивые зигзаги, смешивая всё воедино и на мгновение вправду создавая неприятный шум, — тогда их мелодия и искривилась, ведя к кульминационной концовке. — С басом звучит куда лучше, — Куроо растянул губы в кривой улыбке, прижал струны ладонью, останавливая вибрирующий звук. — Ты всегда так говоришь, — хмыкнул Бокуто. По тому, с каким видом он стоял, глядя сверху вниз, нельзя было сказать, что он был сильно удивлен командной работой Ямамото и Куроо. Подобное было для него в порядке вещей. — Представляете, он говорит такой: «Неплохо было бы добавить сюда бас», в то время как обедает, — пошутил и сам же рассмеялся. — Напомни-ка предыдущую мелодию. Ты сам это придумал, да? — Ну да, — Ямамото пожал плечами, заметно насторожился. — Я ещё не знаю точно, но там было что-то такое, — быстро заелозил по струнам, воспроизводя недавнюю дорожку, растягивающуюся в протяжном скрипе… …как вдруг услышал присоединившуюся бас-гитару Куроо. Ритмичные аккорды, что неожиданно приятно сгладили мелодию, правильно заполнили в ней «пустые фрагменты», так что Ямамото неосознанно вознесся в своих мыслях: «Ого!» Правда, их партии разбегались, и, наверняка, играй они по отдельности, можно было бы подумать, что это совершенно не сочетающиеся, две отдельные мелодии из — к тому же — разных песен. Тем не менее, пока они играли вместе, соединившись, это звучало довольно слажено. Нечто новое, свежее, девственное. Пальцы то и дело бегали по струнам, рука по грифу, с каждым разом всё быстрее, звук смазывался, искажался, иногда даже звучало уродливо; они пытались найти правильный ритм и общую мелодию, пытались достигнуть невидимой кульминации. Ямамото первый значительно замедлился, переместился на нижнюю октаву, теперь играя тягуче и медленно, вытягивая ноты по-отдельности под стать «тяжелому року», — Куроо сразу определил, что именно в таком темпе лучше всего играть в унисон, чтобы подчеркнуть вычурную, ёрзающую мелодию. Его буквально затянуло в процесс, и ему доставляло отдельное удовольствие то, что у них получалось совсем не плохо, так, что может быть, когда-нибудь они могли бы слепить из похожих аккордов целую песню. Эта мысль неожиданно забавляла, даже дарила немного предвкушения. Куроо слишком поздно понял это, но Ямамото действительно хорошо играл. Возможно — хотя нет, не «возможно», а точно, — наравне с ним. К тому же, он соображал в подобном: почти без запинки подстраивался, уверено вел свою партию, старательно выводил аккорды. И пускай местами это было далеко не идеально, даже некрасиво, но ему удавалось быстро исправляться и снова находить свой новый ритм. Куроо заметил, что Ямамото был склонен к легкому принятию изменений (а ведь это довольно нечасто выходило у других), и ещё то, что он определенно имел опыт совместной игры, к примеру, наверняка должен был состоять в другой группе. Это было заметно невооруженным взглядом и не могло не греть душу. Как-то так вышло, что они остановились примерно в одно время, будто оба поняли — всё, насытились достаточно, можно ненадолго прерваться. Смотря на струны то одного, то другого, Кенма не мог не представить, насколько те были горячими, если сверху приложить ладонь (скорее всего). — Ммм, окей, у меня есть вопрос, — повернулся к Ямамото Куроо. — Ты ведь уже играл в группе? — Да. — Потому что, ну знаешь, сразу видно, что рука набита, — последовал смешок. — Спасибо, — заулыбался Ямамото, и Куроо «отзеркалил» его улыбку. — Неплохие аккорды, мне нравится. Хотя нужно ещё доработать, и немало. Надо будет подумать… — Знаааю, — протянул лениво тот, — Но, Куроо-сан… — Просто Куроо. — Куроо… Твоя техника игры на басе реально крутецкая. — Ох, спасибо, — Куроо вдруг положил ладонь на грудь. Бокуто громко вздохнул, мол, «зря ты это, парень, щас начнется…» — Хотя я даже особо не старался. Хотите ещё что-то сыграю? Гарантирую, что постараюсь получше. — взглядом зацепил едва заметную вовлечённость на лице Кенмы, который, вдруг пойманный с поличным, быстро отвел глаза и сделал вид, что вовсе непричастен к происходящему. Правда, будь проклят этот Куроо Тетсуро, он внезапно почувствовал, как из глубин души неконтролируемо начала подниматься странная заинтересованность. Ничего особенного, просто будто хотелось задать вопрос: «Что, неужели ты можешь сделать ещё нечто такое, что способно поразить во второй раз?» — А что, ты умеешь ещё что-то? — всё-таки не сдержался Кенма, атакуя. И не то чтобы он изначально не хотел услышать игру Куроо на басу — ещё с прошлого раза, когда он застрял в их квартире, его иногда навещали зловещие мысли об этом. Ямамото удивлено обернулся на него: — Эй, Кенма, следи за языком. Ты всё равно хуже играешь на гитаре, — потом снова повернулся к Куроо, весь во внимании. — Я не против, ты обладаешь ещё какой-то техникой? Куроо заметно замялся. — Пиццикато, но это вообще легкотня. Слэппинг, хаммер-он звучит неплохо… — Да что он только не делает, — перебил Бокуто, скрестив руки на груди. — Кончай материться по-испански и сыграй уже что-нибудь. Если хочешь, конечно. Потому что я лично уже хочу рамен и домой. — Ладно, но я должен убедиться, что все в этой комнате хотят это услышать, — вдруг ухмыльнулся, точно хитрый кот или злодей, задумавший какие-то свои коварные дела. — Акааши-сан?.. — Вы же знаете, что я всегда «за»… — послышалось тихо, но как всегда уверено. — Ямамото?.. — Ну конечно, о чём вообще речь? Разве не для этого мы тут собрались? — Хорошо, тогда… — Меня даже не спросишь? — чуть склонил голову набок Бокуто. — А ты скажешь что-то, чего я не могу предугадать? — хохотнул Куроо. — Я слишком хорошо знаю тебя. Бокуто лишь поверженно ухнул, поднял руки ладонями вверх, чем чуть рассмешил Акааши. — Козуме-кун, что насчет тебя? — Что? — Ты не против? — Не против чего? Ямамото издал мучительный рык, не выдержав. Ему сделалось едва ли не стыдно, как родителю за своего ребенка. — Не против того, чтобы я сыграл на басу для вас, а-ля личное мини-выступление? Заказывайте любую песню, любую технику. Такое нечасто бывает, знаешь ли. Бокуто подтвердит. — Куроо явно говорил не всерьез. Сам себе что-то надумал и теперь следовал своему сумасшедшему плану. Смотрел, словно хищник, следящий за ланью. Однако было в его взгляде что-то таинственное, дерзкое, бесящее. — Я говорю это не потому, что якобы слишком круто играю или предоставляю «эксклюзивный контент», просто таким образом сразу хочу определить, кто с нами, а кто нет. Соответственно и отсеять не «наших». Козуме-кун, если не хочешь, можешь выйти. Прямо сейчас. Это твой выбор. Теперь Ямамото заметно напрягся, чуть побледнев, и покосился на Кенму. В голове лишь бежало быстрой строкой: «Только не высри какую-то глупость, только не высри какую-то глупость, только не…» В конце концов, одна из причин, почему он находился здесь и сейчас, была во благе Кенмы. — Вот как? А если мне не зайдет? — О, хочешь меня тоже проверить, Козуме-кун? Как интересно, — острый взгляд прищуренных глаз Куроо, направленный с другой стороны комнаты, буквально вжимал тело Кенмы в кресло. — Знаешь, смотря на тебя, мне пришла в голову одна идея. Как насчет того, чтобы я сыграл без всяких обязательств вроде «ты должен тогда быть с нами, бла-бла», но и, скажем так, ты тогда тоже должен сыграть что-то. Такой себе маленький уговор — и мы квиты. В комнате наступила оглушительная тишина — затишье перед бурей. «Что за бред он сейчас высрал? — однако же подумал Ямамото, — Ахренеть, один стоит другого, блин». — Что? — Кенма нахмурился, надеясь, что его вид «ничего не знаю, ничего не понимаю» работает. — Видишь синтезатор в углу? Я лишь рассказывал своим, что ты умеешь неплохо играть на клавишных. Только и всего. Но вот подумал, что сейчас неплохой момент, чтобы ты проявил себя. Уже все выступали сегодня: ты видел нас с Бокуто на сцене, опять же слышал меня и Ямамото, но мы не видели тебя. Как-то несправедливо получается. Понимаешь, к чему я веду? Кенма громко и мучительно выдохнул, постепенно чувствуя, как руки начали подрагивать. Конечно, он знал, к чему тот клонит и зачем. Он всё прекрасно понимал, будь проклят этот хитрый Куроо Тетсуро. Если он откажется, то не услышит лично бас Куроо и будет вынужден навсегда покинуть это помещение. С одной стороны, неплохой расклад событий, как раз то, чего он хотел несколькими неделями ранее… Только вот какого чёрта сейчас ему так не хотелось уходить? — Хотите, чтобы я сыграл на синтезаторе? Куроо ухмыльнулся. — Да, почему бы и нет? Плёвое дело. В обмен на мой бас. Кенма помолчал, немного сомневаясь. Действительно, плёвое дело, ему ничего не стоило сыграть, но он всё равно на автомате призадумался, думая о словах и басе Куроо. Не то чтобы ему нравилось смотреть и слушать подобное, он, скорее, сколько себя помнил, наоборот слушал что-то электронное, какой-то хип-хоп, синти, инди, частенько джей-поп и джей-рок или саундтреки из любимых видео игр. У него не было чего-то конкретного, что можно было бы стопроцентно причислить к любимому. Наверное, Кенма мог бы назвать себя пассивными меломаном (ему всегда хотелось глупо хихикать с этого названия, будто бы его кто-то щекотал под мышками). Из приближенного к музыки Куроо и Бокуто: какое-то время назад, когда они с Ямамото ещё состояли в одной группе, тот чуть ли не в плотную познакомил его с тяжелыми жанрами. Правда, единственной песней, которая ему более-менее зашла среди прочего сумасшествия, была The Final от Dir en grey — по большей части, текстом. Как он выяснил, те парни играли действительно качественную живую музыку, а потом Ямамото потащил его на их концерт (Кенма не пожалел). Если разобраться, он не считал себя знатоком музыки, разве что только известной классической, по которой обязан был фанатеть в школе и которую теперь не мог терпеть. Так что, можно подумать, сейчас он был открыт к новым знаниям, не так ли? Только вот в его жизни и так случалось много разочарований, но он знал, что пора было уже начать понимать себя. И всё же, когда уже прозвучит этот чёртов выстрел после «марш»? Кенме нужно было время подумать, в очередной раз попытаться расставить всё по полочкам, однако время как всегда поджимало. Он ответил и сам удивился, насколько легко это прозвучало. — Окей. Как хотите. В любом случае, это несложно, и вообще мне всё равно. Ухмылка ещё шире растянулась по лицу Куроо. Брови Бокуто и Ямамото взлетели высоко вверх. Куроо удобнее взял бас, поставив корпус под вертикальным наклоном, как ставят виолончель, медиатор отложил на стол. И Кенма вдруг осознал, словно ослепший однажды человек наконец начал видеть вновь: Куроо подходила эта поза, и выглядел он, усевшись настолько комфортно, насколько мог, до тошного неплохо. Точнее, лучше, чем «плохо», но одновременно хуже, чем «хорошо». Немного специфично, как-то не по-настоящему, натянуто круто. Может быть, дело было в необычном положении гитары? Каким боком вообще было удобно играть подобным образом? Пока Кенма тупо недоумевал, Куроо принялся тарабанить пальцами по струнам. Омерзительный ритм мгновенно заполнил всё помещение целиком, вытеснил весь воздух, поглотил пространство, не оставив пустого места. До того низкий, что сначала не получалось разобрать аккордов, которые в самом деле напоминали некое гудение, никак не похожее на звучание инструмента. Было в этом что-то зловещее, грязное, мерзкое, заставляющее тело дернуться, как от подступающей к горлу рвоты. И, тем не менее, настолько захватывающее, почти не поддающееся осмыслению, что почему-то хотелось настороженно наблюдать и слушать дальше, мол, «Что это? Пожалуйста, продолжай». Они не успели заметить, как Бокуто поспешил включить сам трек в телефоне, несколько тише игры Куроо, как раз так, чтобы звучало гармонично (и понятно). Ритм резко менялся, скакал с октавы на октаву, отчего казался ещё более гадким и нескладным. Согнув большой палец, Куроо дергал струны баса в почти издевательской манере, будто действительно пытался их вырвать, а ребром кисти руки набивал вспомогательный ритм. «Ах, да, это же слэппинг?» — сразу подумали Ямамото и Кенма, пока еще не зная, как реагировать, целиком захваченные действиями Куроо. Может, из-за того, что он выбрал именно этот трек, или саму технику игры, но представление о нём, как о личности, резко изменилось. Кенма пока ещё не знал, в хорошую или плохую сторону. Вероятно, ни в одну из возможных. Куроо был таким же, как и его игра — отвратительно крутым. Остановился он так же быстро и внезапно, как и начал. Бокуто дернулся, поставил трек на паузу. — Это… — с невероятной сухостью во рту прохрипел Ямамото, — Это же Dir en grey, чёрт тебя дери. У тебя есть вкус, подлец. — Как по мне, у них одни из самых крутых дорожек баса. — Куроо выгнулся и устало потянулся. — Итак, конец пробной версии. Чтобы перейти к премиуму, оставьте заявку. Ямамото как-то невесело усмехнулся. — А что насчет остальных? Не знаю… Самые популярные, Korn, например? Если не ошибаюсь, ты играл похожей техникой, что и их басист. О, или Slipknot? Знаешь что-то? — Прикалываешься? Куроо быстро наиграл одну дорожку, снова мучая струны пальцами. Сменял техники, затем шлепая ладонью по боку корпуса с большей силой, так что песня сразу стала понятна. Ямамото подскочил на месте, совсем как радостный ребенок, готовый получить подарок. — Йооу! Freak on the leash! Куроо сыграл следующий ритм, используя лишь указательный и средний пальцы, перебирая струны так, чтобы они издавали глубокий гул. Ямамото чуть призадумался, внимательно слушая. Кенма, в отличие от Ямамото, внимательно смотрел на его пальцы. Напряженные, жилистые и длинные, большие ладони, чуть смуглая кожа… Они всегда так выглядели? — Погоди. Psychosocial! Да? Да? — О да, — послышалось со стороны Бокуто, который, казалось, слушал так же впервые, как Ямамото и Кенма. Куроо снова остановился — на этот раз окончательно, — встал с места и поставил гитару к стене, где она и стояла. — Всё, что ли? Но мы так мало услышали, — Ямамото скорчил гримасу. — Тебе действительно нереально идет этот жанр, я имею в виду, ты в нём хорош. — О? Спасибо. Тогда, полагаю, хорошего понемногу. Начиная с сегодняшнего дня, ты ведь и так будешь играть с нами, так что не грусти, — Куроо опустился обратно в кресло, уже без баса, расслаблено распластался, постепенно чувствуя нараставшую в теле усталость. Ямамото вдруг расчувствовался: — Я? Вы меня берете к себе? Это… ого, это честь для меня. Надо будет как-нибудь собраться и отпраздновать, что ли. — Ещё бы, конечно берем! Станет ли голодный отказываться от еды? — Бокуто искренне удивился. — Только серьезно, чувак, предупреждаю сразу, когда начнёшь общаться с этим типом изо дня в день, он ещё успеет надоесть, — посмеялся, наигранно высунул язык, будто съел какую-то гадость. — Отметить пополнение в группе? Это неплохая идея, — Куроо деловито сложил руки на груди. — Что ж… Тут Кенма случайно поймал взгляд Куроо. Чуть приоткрытые, черные, как бездна, глаза, со спокойной томностью выжидающие что-то, пожирали его целиком. Сердце вмиг ускорилось, сильно забилось в груди, грозя разорвать верхний ряд ребер — оттого внутри сделалось так тесно. Ему не требовалось никаких намеков, чтобы понять, что «очередь» дошла и до него, так что теперь он начинал не на шутку нервничать, как ученик, которого вызвали к доске. — Ты как? — сквозь болтовню Ямамото и Куроо совсем неожиданно пробился слегка взволнованный голос Акааши. Кажется, он собирался ещё что-то сказать, но Кенма его перебил, шумно поднявшись с кресла. Игнорируя буквально физически давящие на него тяжелые взгляды, подошёл к синтезатору в углу. Одинокому, всеми забытому, совсем неподходящему этому месту. Кенма словил в себе проскочившую колкую мысль: в какой-то степени они даже были похожи. Перед тем, как привычно положить пальцы на клавиши, он машинально проверил, есть ли педаль и подключен ли синтезатор к розетке. Педаль была — уже неплохо. Он всунул блок питания в розетку и подошел чуть ближе, нависнув над рядом черно-белых клавиш. Никто не осмеливался перебивать его, Ямамото и Бокуто полностью затихли, прикусив языки, на комнату опустилась всепоглощающая тишина. Впервые на памяти Кенмы было так тихо перед тем, как он собирался играть. Клавиши оказались довольно пыльными, и на подушечках пальцев сразу собралась неприятная плёнка. Может быть, из-за того, что он стоял спиной ко всем, было не так смертельно страшно, будто бы он находился здесь один. Только он и этот незнакомый синтезатор — даже немного романтично. Кенма особо не задумывался над песней, решил сыграть ту, которую знал так же хорошо, как и любил. И, только когда начал играть первые аккорды, он внутренне вздрогнул и сжался, захотел передумать, потому что слишком уж неподходящей к основному настроению группы звучала эта мелодия. Он выбрал Клода Дебюсси и его «Лунный свет» — бесспорно, невероятно очаровательную мелодию, но отчего-то всё равно чувствовалось в ней какое-то контрастирующее клише. Кенма вдруг осознал, насколько был шаблонным, ведь парни только что так профессионально играли дорожки разных исполнителей из рока и металла, хвалились своими умениями и знаниями, а он, Кенма, стоял тут и болезненно тянул аккорды «Лунного света». Нет, серьёзно? Он начал ощущать, как лицо стремительно воспламенялось, но ему повезло, что он стоял спиной к слушателям — пожалуй, единственное, что обернулось в его пользу. Он будто пробирался сквозь толщу вязкой смолы, в которой застрял, не в состоянии выбраться. Хотелось ускориться в этой медленной тягучести, но он никак не мог, совсем как во сне. Внутренне бежал и спешил, рвался освободиться, но в результате лишь неспеша плелся в своем «правильном» темпе. Разум застелила пелена, уши заложило, словно он нырнул под воду, и, кажется, ещё он начинал отдалятся сознанием от реальности; руки сами несли его по потоку собственной мелодии. Очень скоро он перешел к той самой извилистой части, что ускорялась, идя по нарастающей, и то затихала, то становилась громче. Часть, которую даже не всем студентам музыкальной школы удавалось сыграть с первого раза, не сбившись или случайно не задев пальцем другую ноту. Однако Кенма удивился тому, как ему чуть полегчало; эта быстрая дорожка дала ему глотнуть свежего воздуха, хотя он не совсем понимал, правильно ли играл. Его просто несло течением и бесконечно кружило в торнадо накладывающихся друг на друга аккордов, которые всё не прекращались (он даже задумался, всегда ли эта композиция была такой длинной?). Всё же, он не довел ее до конца, остановился почти перед самым финалом, по ощущениям достигнув пика своей неловкости. Кенма и сам не знал, почему, но теперь ему в голову ударила другая композиция, на этот раз известного Бетховена — двадцать третья соната. Его почти осенило. Он действительно давно не играл её, думал, что забыл, но в сложившейся ситуации такие хаотично льющиеся аккорды выходили из-под пальцев настолько неожиданно легко, что он даже поразился. Уже было сложно остановиться, ведь теперь вместо засасывающей вязкой смолы Кенму уносило кристальным горным ручейком и всё кружило, кружило, кружило, точно он попал в водоворот. Наконец, достигнув половины произведения, Кенма понял, что не совсем помнит концовку, поэтому захотел остановиться. И действительно остановился, но как-то слишком резко, нескладно, будто споткнулся. Отклеив пальцы от клавиш, увидел, как те дрожали. Весь он дрожал. Однако это было похоже не на страшное волнение, а скорее на застрявшее в груди и пульсирующее подобие адреналина, и оттого сделалось так непривычно, почти некомфортно. Впервые Кенма находил в себе такое чувство. Как вдруг он услышал, как кто-то захлопал в ладоши за его спиной, и обернулся в замешательстве, «с тупым выражением лица», как бы сказала его мама, потому что «никто, Кенма-чан, так не реагирует на аплодисменты, как ты. Где твое уважение? Сделай лицо попроще». Возле входных дверей стояли двое высоких худых парней («человек-спагетти», как опять-таки сказала бы его мама), правда, один был чуть ниже другого, а второй на первый взгляд по росту мог сравниться с Куроо. В принципе, и сам он отдаленно был чем-то на на него похож, и Кенма внутренне вздрогнул, почувствовал, как холод распространился по телу. Чёрные короткие волосы, слегка вьющиеся у лба и ушей, густые брови, кажется, выбритые на концах, много пирсинга в ушах, включая один довольно крупный тоннель, цветастая гавайка поверх серого худи, рукава которого он закатил, показывая солидные часы на одном запястье и изобилие однотипных чёрных браслетов. Помятые темные оверсайз брюки и лакированные туфли, уж слишком контрастирующие с рубашкой. Его вид будто излучал одновременно деловитую и серьезную, в какой-то мере строгую ауру вместе с похуистично-ленивой. И взгляд. Этот томный взгляд из-под наполовину прикрытых глаз, невыспавшийся и немного замученный, однако же изо всех сил стремящийся создать непринужденный крутой вид, действительно мог посоревноваться со взглядом Куроо. Для полного комплекта не хватало разве что только маленькой ухмылки. Кенма почему-то подумал, что так смотрят перед тем, как бесстрашно получить кулаком в лицо. Другой, хоть и выглядел немного иначе, тоже источал похожую ауру — двое явно были близки; вылезли из одной канавы или шли как «два сапога пара». Короткая стрижка, что не так давно была «ёжиком», шатенистые, отдающие розоватым оттенком волосы, узкие глаза и едва заметные, будучи выбритыми, брови. На нём висела одежда в пастельных тонах: бежевый летний кардиган из тонкой ткани, под которым виднелась белая кофта или футболка, желтоватые штаны карго с большими карманами по бокам и белоснежные кроссовки, явно недешевые. А ещё на лоб были нацеплены круглые розовые очки, скорее всего, в качестве аксессуара. Лишь при взгляде на него с приличного расстояния, казалось, можно было учуять резкий сладковато-приторный аромат, какой обычно характерен для дорогих салонов красоты или парикмахерских. Он жевал жвачку, повернувшись боком, и, чуть согнувшись, рылся в компактной сумке через плечо. — Малой, это щас было неплохо. Только не учитывая того, что здесь рок клуб, конечно. Не часто услышишь в этих стенах Бетховена, — сказал тот, что выше, обращаясь к Кенме. Несмотря на то, что его тон был серьезным, парень рядом с ним чуть хихикнул. — В целом… должен признать, круто, круто. Свежо так, сначала гитары, сайкобилли бас, пианино… Интересно короче. Почему только тебя не видели на сцене недавно? Хотя, в последнее время я редко вижу клавишников в принципе. Вы как вообще, ребята? Куда все подевались? Честное слово, пианистов уже можно заносить в «красную книгу»! В любом случае, мы с Макки рады, что вы наконец стали полноценной группой. Ну разве не прелесть, а, Макки? Ох, эло, Акааши-сан. Акааши низко поклонился, заметно разволновавшись. Конечно, они были знакомы. Акааши знал их, те знали Акааши, только, судя по всему, эти двое были его семпаями с работы. Дальше все произошло как-то слишком быстро. Трое коротко о чем-то переговорили, так что никто даже не успел вставить и слова, а после парень с розовыми очками протянул какую-то то ли карточку, то ли кусок бумаги Акааши, и двое неожиданных гостей поспешно удалились из комнаты, оставив после себя тянущийся за ними шлейф загадочности. Гудящая тишина распространилась по помещению, запахло внезапной тупостью, полным непониманием, потому что… — Что это, чёрт возьми, только что было? — выплюнул Ямамото и, словно проснувшись, начал обратно укладывать гитару в чехол. В ушах всё ещё стояли звуки синтезатора, и оттого всё происходящее казалось каким-то ненастоящим. — Кто эти богатые мужчины-геи, Акааши? — конкретно, не церемонясь, спросил Бокуто. Акааши неловко обвёл всех взглядом, невероятно сдерживаясь, чтобы не расплыться в счастливой улыбке. А может, и насмешливой, учитывая выражения их лиц. — Это Матсукава-сан и Ханамаки-сан. Мы как-то познакомились на одном семинаре по теме работы в музыкальной индустрии… Не суть. Это довольно известные музыкальные продюсеры, работающие в паре, и они только что проходили мимо и услышали всё, что вы играли. Куроо-сан, Такетора-сан, Козуме-кун. Так неожиданно, ведь Матсукава-сан сказал, что заметил вас и раньше, но не решался предложить сотрудничество, потому что вы якобы «неполноценная» группа… Но теперь, не знаю, это совпадение или действительно судьба? Только не кричите сейчас и вообще постарайтесь сохранять спокойствие, потому что они сотрудничают с такими лейблами, как «Toy’s Factory» и… — он вздохнул, опустил взгляд на карточку в руках, повертел ее, показывая остальным, — И они хотели бы взять вашу наконец установившуюся группу под своё крыло и начать как можно скорее работать с вами.