Астрид: свет, что не боится ночи

— Алохомора! — отчётливо произнёс Люпин, и замок на сундуке с сухим щелчком отъехал в сторону, будто уступая место тому, что давно просилось наружу. Астрид заставила себя не отступить. Она знала: сейчас решают не мышцы и не скорость реакции, а концентрация. Ей нужно было удержать в голове один-единственный образ — дементора. Новый страх, выбранный сознательно, почти насильно, чтобы не дать боггарту права копаться в настоящем. Пусть это будет дементор. Только дементор. Не другое. Крышка сундука поползла вверх. Изнутри выплеснулась ледяная, вязкая тьма — будто из щели выдохнули холодом. И вот из сундука поднялась фигура в чёрном балахоне, с опущенным капюшоном, в котором не было лица — лишь пустота. Первым чувством Астрид стало облегчение: получилось. Боггарт принял нужный облик. Но облегчение тут же раскрошилось, уступив место настоящему, животному страху. А если я не справлюсь? Если снова потеряю сознание? Она слишком хорошо помнила прошлый раз — слабость, стыд, мгновение, когда мир гаснет, а ты ничего не можешь сделать. Перед Люпином повторять это не хотелось. Ни перед ним, ни перед самой собой. Астрид стиснула палочку так, что пальцы побелели, и сделала шаг вперёд, заставляя тело слушаться. И тогда голоса возникли внезапно — как удар в спину. У Астрид перехватило дыхание. Она нутром понимала: нужно произнести заклинание. Сейчас. Немедленно. Оттолкнуть дементора — и вместе с ним оттолкнуть эти воспоминания, избавить себя от жалости в глазах Люпина. Но голоса родителей… она так давно их не слышала. И это было невыносимо. Мерлин… как же я по вам скучала. Она шагнула ещё раз — и воздух вокруг будто стал гуще. Холод стянул грудь, залез под кожу. Её замутило, в ушах зазвенело от собственных мыслей и чужих криков. — Эспекто… — начала Астрид, и язык вдруг сделался непослушным, будто слова прилипли к нёбу. — Эспекто Патронум! Заклинание вышло сорванным, с заиканием, на пределе дыхания. Из кончика палочки вырвалась лишь тонкая струйка серебристого тумана — не свет, не защита, а жалкий отблеск попытки. Туман дрогнул и тут же рассеялся, не успев принять форму. Холод усилился. Астрид почувствовала, как сознание начинает сдавать — как будто кто-то медленно тушит внутри неё лампу. Её зрение поплыло, линии кабинета размылись. Преображённый боггарт наклонялся всё ближе. Он словно втягивал в себя её эмоции, пробовал их на вкус: страх, паника, ужас — сладкий пир для хищника. Тёмные складки балахона шевельнулись, будто от невидимого ветра, и пустота под капюшоном стала ближе, ближе… Астрид отшатнулась. Рука с палочкой дёрнулась в сторону, второй рукой она судорожно цеплялась за воздух, пытаясь нащупать опору — стену, стол, что угодно. Её пальцы ухватили ткань. На её собственное удивление — и стыд — этой опорой оказался Люпин. Он уже несколько минут наблюдал за ней, с каждой секундой всё более напряжённо. Сначала — как преподаватель: выверенно, сдержанно. Потом — как человек, который видит, что ученик не просто ошибается, а тонет. И когда он заметил задрожавшие руки Астрид, её воспалённые, заметавшиеся глаза, в которых блестели слёзы, он понял: ещё миг — и она рухнет. — Ридикулус! — резко, почти на ходу выкрикнул Люпин. Он не стал ждать, во что попытается превратиться боггарт. Одним точным движением палочки он заставил существо отпрянуть, сжаться, потерять уверенность — и тут же направил его обратно, в сундук, как загоняют зверя в клетку. Крышка захлопнулась, замок клацнул, и кабинет будто снова наполнился воздухом. Астрид стояла, вцепившись в ворот его свитера. Дыхание рвалось короткими толчками; ноги дрожали, словно после долгого бега. Её ладонь была ледяной. — Я хочу ещё, — упрямо проговорила она, будто сама себя удерживала этой фразой на ногах. Люпин посмотрел на неё внимательно и устало — не с раздражением, а с тем спокойным, взрослым пониманием, которое не оставляет места для спорa. — Думаю, на сегодня достаточно, — сказал он. — Вы едва держитесь. Астрид попыталась удержаться за него сильнее — не из кокетства, не из прихоти, а из чистой физиологии: мир всё ещё качался. Но Люпин осторожно, почти бережно усадил её в кресло у стены, аккуратно разжав её пальцы, будто освобождая ткань от слишком крепкой хватки. Он отступил на несколько шагов, соблюдая дистанцию — и из привычной осторожности, и из опасения скомпрометировать её или себя. Обстановка накалялась с каждой секундой: в тишине после схватки слышно было, как Астрид пытается восстановить дыхание, как потрескивает огонь в камине, как тяжело, не по-учительски тяжело, Люпин сглатывает, прежде чем заговорить снова. Сундук стоял неподвижно. Но ощущение холода ещё не ушло — оно держалось в воздухе, как напоминание: это была лишь первая попытка, и самое трудное в таких уроках начинается не тогда, когда открывают сундук, а когда приходится закрывать то, что он успел выпустить наружу. Астрид молча наблюдала за действиями Люпина, чувствуя себя разбитой и опустошённой, словно из неё разом вынули все силы — и оставили только тяжесть. В груди ещё держался холод, в ушах — отголоски криков, а пальцы по-прежнему плохо слушались, будто она слишком долго сжимала палочку и теперь не могла разжать невидимые тиски. Кто бы мог подумать, что у неё не выйдет заклинание? Она ведь готовилась, зубрила формулу, повторяла движения, заставляла себя вспоминать счастливые моменты — и всё равно смогла выдавить лишь жалкую серебристую дымку. Самое обидное было даже не в провале, а в том, как он выглядит со стороны: слабость, растерянность, почти детская беспомощность. Теперь Люпин — и без того относившийся к идее индивидуальных занятий с осторожным скепсисом — наверняка решит, что она нытик и слабачка. А дальше — самое страшное: отменит уроки. Откажется тратить на неё время. Люпин, тем временем, проверил, надёжно ли закрыт сундук, и только после этого обернулся. Он выглядел собранным, но внимательным; в его движениях не было раздражения, лишь спокойная аккуратность человека, который привык держать себя в руках. — Думаю, лучше продолжить в следующий раз, — мягко сказал он и даже поднял ладони, словно сдаваясь в споре, которого Астрид не слышала. Ей показалось, что она ослышалась. Сердце неприятно ухнуло вниз. Определённо, будь она на его месте, она бы не стала тратить своё время на безнадёжного ученика. — Простите, сэр… что вы сказали? — переспросила Астрид, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но он всё равно вышел чуть сиплым. Люпин посмотрел на неё внимательнее — будто убеждался, что она действительно услышала именно то, что он сказал, а не то, чего больше всего боялась. — Я говорю, что, с вашего разрешения, мы продолжим заниматься, — повторил он. Астрид ощутила, как в груди вдруг становится легче, как будто кто-то отпустил тугую пряжку на ремне. На лице, не спрашивая разрешения, появилась робкая, почти виноватая улыбка. И Люпин, заметив это мгновенное просветление, тут же добавил — спокойно, но твёрдо: — Но не сегодня. Вы слишком слабы. Это прозвучало не как упрёк, а как констатация факта. Он не «сдавал» её — он просто ставил границу, за которой уже начинается опасность. — Считайте, что сегодня было… экспериментальное занятие, — продолжил Люпин и, словно подтверждая, что всё в порядке, развернул шоколадку, неизвестно откуда появившуюся у него в руке. — Не переживайте. Не каждый волшебник способен с первого раза уложить дементора на лопатки. Он улыбнулся — коротко, по-настоящему, без тени насмешки — и сел за рабочий стол, будто возвращая происходящее в рамки обычного урока: не трагедия, не позор, а всего лишь этап. — Ешьте и можете быть свободны. Больше я вас сегодня не задержу, мисс Мур. Астрид послушно отломила кусочек шоколада, хотя есть почти не хотелось. Но сладость и вправду помогала: тепло медленно возвращалось в руки, дыхание выравнивалось. А вместе с теплом приходила и злость на саму себя — тихая, упрямая, от которой хотелось не сдаться, а сделать лучше. Однако после первого неудачного занятия всё пошло куда тяжелее, чем она ожидала. Раз за разом Астрид терпела поражение. Она приходила к Люпину, старалась держаться собранно, повторяла формулу, отыскивала в памяти светлые воспоминания — запах дома, смех, солнце на воде, ощущение безопасности. Но стоило боггарту — или даже одному его намёку — приблизиться, как внутри поднималось нечто тёмное и вязкое, и счастливые образы рассыпались, как стекло. Патронус не выходил. Из кончика палочки вылетала лишь тонкая серебристая дымка — слабая, неуверенная, будто сама не верила в своё право существовать. Ночью её снова начали мучить кошмары. Она просыпалась в холодном поту, с пересохшим горлом, с ощущением, что кто-то стоит у кровати. Иногда ей казалось, что она слышит шаги в коридоре — и сердце тут же начинало колотиться так, будто сейчас откроется дверь. Она стала хуже спать, хуже есть, хуже думать. Усталость копилась, как снег на подоконнике: сначала тонким слоем, потом — тяжёлой глыбой. В какой-то момент Астрид окончательно отчаялась. На одном из занятий — после очередной бесплодной попытки — она тихо сказала Люпину, что, возможно, ему не стоит тратить свободное время на такую бездарность. Слова вырвались сами, горькие и стыдные. И в ту же секунду ей захотелось забрать их обратно. Люпин не ответил сразу. Он дождался конца урока, пока ученики разойдутся, пока в кабинете станет тихо, и только тогда, оставшись с ней наедине, произнёс: — А я думал, что вы терпеливая девушка, упорно идущая к своей цели. Он говорил без осуждения — скорее с лёгким укором, который позволял ей сохранить лицо. В его голосе не было раздражения, только усталое, взрослое упрямство. — И я не считаю вас бездарью, — добавил он. — Попробуйте разобраться со своими страхами… и приходите ко мне. Хорошо? Астрид подняла на него глаза. В этой простой фразе было больше поддержки, чем в любых утешениях: он не обещал, что будет легко, и не делал вид, что всё уже получилось. Он просто оставлял ей дверь открытой — и верил, что она всё-таки войдёт.

***

Астрид пыталась — правда пыталась — успокоить расшатанные нервы. Дышала на счёт, заставляла себя думать о мелочах, держалась за привычные ритуалы: утренний чай, строгий порядок в сумке, аккуратно переписанные конспекты. Но время шло, а образ кровожадного монстра — убийцы её родителей — прочно обосновался в мыслях, как тень, которую не стряхнуть. И самое страшное: теперь он мерещился ей не только в кошмарах. Иногда ей казалось, что она видит его краем глаза в коридорах — в резком движении плаща, в странной тени у поворота, в силуэте у лестницы. Иногда — что слышит тяжёлое дыхание за спиной, хотя там был лишь сквозняк и шорох гобеленов. Эти обманчивые мгновения заставляли её вздрагивать и опасливо оглядываться, будто она снова маленькая, а мир вокруг — небезопасен и слишком велик. Никто, по-настоящему, не замечал её страха. А если и замечал — списывал на общую напряжённость. Да и как тут быть спокойным? По школе ползли слухи, что на свободе гуляет преступник — правая рука Тёмного Лорда. В Большом зале говорили вполголоса, в гостиных шептались, на лестницах переспрашивали друг друга: «Ты слышал? А правда, что он…?» Даже портреты выглядели встревоженными. Страх стал общим фоном, и на этом фоне личная паника Астрид терялась, растворялась — её воспринимали как часть общей тревоги, не более. Лишь самые близкие друзья — те, кто знал тайну её детства, — замечали, что с ней происходит. Они не задавали лишних вопросов, не давили, не заставляли «взять себя в руки». Они просто старались быть рядом и помогать так, как умели. Близнецы Уизли, например, выбрали свой метод: отвлекать. В гостиной Гриффиндора они по очереди строили ей уморительные рожицы, передразнивали строгие интонации профессоров, устраивали немые сценки прямо у неё за спиной — так, чтобы она подняла глаза от пергамента и, хотя бы на секунду, улыбнулась. Проблема была только в том, что Астрид, как назло, пыталась сосредоточиться на домашних заданиях: семикурсников никто не щадил, и пергаменты множились, как если бы преподаватели соревновались, кто быстрее доведёт учеников до нервного тика. — Почему бы вам, для разнообразия, не вспомнить о предстоящих экзаменах? — однажды не выдержала Астрид, отрываясь от эссе и глядя на них исподлобья. — Как же их… а-а, СОВ, кажется? Может, пора относиться к жизни более ответственно, вам не кажется? Её слова отскочили от них, как горох от стены. — Брось, кисуль, — протянул Джордж таким певучим голосом, будто объявлял начало представления, и ловко отодвинул книгу, за которой Астрид пыталась спрятаться. — Неужели мы наконец-то, спустя столько лет, услышали от тебя укор в свой адрес? Фред уже тянулся к её конспекту — явно с намерением подкинуть туда какую-нибудь нелепую приписку, — но Астрид молча отобрала книгу обратно. Без резких движений, без вспышек. Ссориться не хотелось. Особенно с ними — лучшими друзьями, теми, кто, пусть варварскими методами, всё же вытаскивал её из оцепенения. Они ведь хотят как лучше, — напомнила себе Астрид. Она только мрачно посмотрела на близнецов. Те, заметив взгляд, не стали продолжать — сочувственно переглянулись, как люди, которые вдруг поняли: сейчас шутка может стать лишней. Джордж легко хлопнул её по плечу. — Ладно-ладно. Мы сдаёмся, — сказал он. — Передай привет остальным зубрилкам. Под «остальными зубрилками», конечно, подразумевался Перси. Он сидел напротив, с идеально прямой спиной, и, разумеется, всё слышал. И, разумеется, понял, в чей огород был брошен камешек. Перси поднял голову, бросил на братьев раздражённый взгляд — такой, что им бы следовало испариться со стыда, — но близнецы только усмехнулись. Перси молча уткнулся обратно в пергамент и продолжил выводить аккуратные пометки, будто бы ничего не происходило, хотя по его напрягшейся челюсти было видно: происходило. Луиза тоже пыталась вытянуть Астрид из затянувшейся мрачной воронки — но её способ был другим и, если честно, куда эффективнее. Каждый раз, когда Луизе прилетали сладости из дома, она без лишних слов сдвигала свёртки к Астрид — будто это был не подарок, а обязательная мера безопасности. Астрид это трогало до горла. И она не была бы собой, если бы не попыталась отказаться — вначале осторожно, потом более настойчиво. — Луиза, правда, не надо… это же твоё. — Отказы не принимаются, — отрезала Луиза таким тоном, что спорить становилось не просто бесполезно, а опасно для жизни. В ней просыпалась настоящая фурия — маленькая, но непреклонная. И Астрид сдавалась. Она грызла шоколад, разворачивала конфеты, медленно жевала, ощущая, как сладость возвращает телу тепло, а голове — хоть какой-то порядок. Луиза наблюдала за ней внимательно, почти сторожко, будто следила: не побледнеет ли подруга снова, не уйдёт ли взгляд в пустоту. И только когда от принесённых сладостей оставалась жалкая горстка пёстрых фантиков, Луиза наконец смягчалась, выдыхала — и крепко обнимала Астрид. Обнимала так, что той некуда было деваться от тепла, от чужого спокойного присутствия, от простого факта: ты не одна. Луиза ласково гладила её по голове — медленно, терпеливо, как гладят ребёнка, который долго плакал и наконец заснул. И Астрид, признаваясь себе только в мыслях, понимала: именно после этих объятий ей становилось легче. Не от конфет, не от шоколада — от тепла. От того, что кто-то рядом не требует объяснений, не торгуется, не делает вид, что «всё это ерунда». Эта дружеская нежность напоминала ей детство — то далёкое «раньше», где мать была жива. Мать тоже касалась её головы почти так же, когда Астрид болела или боялась грозы, мягко массировала виски, шептала что-то успокаивающее… Астрид ничего не говорила Луизе о нахлынувших воспоминаниях. Считала это слишком личным. Своим. Сокровенным — как шкатулка, которую не открывают даже перед теми, кого любят.

***

Люпин тоже подмечал, как меняется поведение его ученицы. Он видел: она стала более дёрганой, чаще отводит взгляд, иногда словно прислушивается к чему-то, чего нет в комнате. На уроках она держалась собранно, но эта собранность была не спокойствием, а плотной бронёй. Он пытался понять причину — и, разумеется, самый очевидный путь вёл к Снейпу. По слухам, именно с ним Астрид поддерживала своеобразную дружбу, и Северус относился к ней… по-своему опекунски: сухо, язвительно, но с явной привычкой держать её подальше от неприятностей. Люпин понимал, как нелепо это выглядит со стороны — он, взрослый преподаватель, идёт к Снейпу с вопросами о личной жизни ученицы. Но что-то внутри упрямилось: тревога не отпускала. Но Северус не стал вдаваться в подробности личной жизни мисс Мур. Люпин и сам понимал, как это выглядело со стороны, но что-то внутри его упрямилось и заставило подойти к мрачному зельевару с глупыми вопросами. Они оказались одни в подземельях — сырых, тёмных, пропахших металлом котлов и старой плесенью. Факелы горели тускло, и тени на стенах будто шевелились. Снейп выслушал его ровно настолько, чтобы уловить намёк, а затем растянул губы в той самой неприятной полуулыбке, где не было ни капли доброжелательности. — Я и не знал, что наш домашний вервольф занимается совращением учениц, — протянул он с откровенным, холодным сарказмом. — Ай-ай… стыдно должно быть. Желчные слова бывшего однокурсника ударили неожиданно больно. Люпин вздрогнул и посмотрел на Снейпа расширившимися от удивления глазами — не потому, что не ожидал колкости, а потому, что эта колкость была намеренно грязной. И в сыром воздухе подземелья повисла тяжёлая пауза — как перед тем, когда кто-то решает, будет ли это разговором… или началом войны. — Я… Да у меня даже в мыслях… — попытался он заверить в своих самых искренних и добрых намерениях своего собеседника. Не вышло. А все потому, что Люпина безжалостно схватили за ворот потрепанной мантии и приставили к холодной каменной стенке. Он не стал выпутываться из крепких, как тиски, бледных и суховатых рук Снейпа. Римус лишь с вызовом посмотрел на него, давая понять, что не сделал ничего плохого. — Даже не думай! — тем временем хрипяще прошептал Снейп. — Ты… со своей жалкой заботой можешь причинить боль бедной девчонке. А если ты это сделаешь, обещаю, что лично выпотрошу твое волчье брюхо. С этими словами сальноволосый мужчина опустил изумленного Люпина и, эффектно взмахнув черной мантией, поспешил прочь. «Что же это за тайна такая?» — тем временем ломал голову оборотень.