Астрид: свет, что не боится ночи

— Надеюсь, вы не отравите того, кому предназначено это зелье, — скептически заметил Снейп, глядя в дымящийся котёл. Он стоял чуть в стороне, сцепив руки за спиной, как делал всегда, когда наблюдал за работой: неподвижный, чёрный, будто вырезанный из тени. На лбу у него проступила складка, и возле рта обозначились едва заметные морщины — тонкие линии раздражения, которые выдавали его куда сильнее, чем голос. Астрид в это время молча и предельно аккуратно раскладывала ингредиенты по местам. Нож серебристо звякнул о стеклянную дощечку, пробка от флакона мягко стукнула о стол, высушенные листья шевельнулись от лёгкого сквозняка. Она двигалась без суеты — так, как учили на хороших практиках: сначала порядок, потом действие. Любая лишняя эмоция в подземельях Снейпа тут же превращалась в лишнюю ошибку. И всё же именно на индивидуальных занятиях он стал придираться к ней всё чаще. Астрид прекрасно знала: технически её работа почти безупречна. Температура выдержана, последовательность действий соблюдена, пропорции выверены до капли. Бывали мелкие недочёты — слишком тонкий помол, на секунду раньше снятая пенка, недостаточно тщательное перемешивание по часовой стрелке. Но за эти пустяки Снейп иногда разносил её так, будто она пыталась сварить взрывчатку в спальне факультета. Достоинств он будто не видел вовсе, продолжая колоть словами — точно иглами. Однако к «истерикам» Астрид относилась спокойно. Не потому, что ей было приятно, а потому, что причины она понимала слишком хорошо. Единственным по-настоящему надёжным источником раздражения профессора было одно черноволосое и зелёноглазое недоразумение, регулярно оказывавшееся в центре любой школьной катастрофы. И что самое обидное — на этот раз мальчишка почти не был виноват. Виноват оказался Люпин. На одном из занятий для третьекурсников он дал ученикам задание: вывести боггарта и заставить его принять форму их страхов, чтобы затем победить его с помощью «Ридикулуса». У одного из школьников обнаружилась, мягко говоря, не самая редкая фобия: он до дрожи боялся Снейпа. И боггарт, разумеется, воспользовался этим — превратив строгую чёрную мантию профессора в нелепый наряд бабушки с кружевами, оборками и, кажется, даже с каким-то выцветшим платком. Само по себе это могло бы остаться эпизодом — неловким, смешным и быстро забытым. Но Хогвартс умел хранить тайны ровно до ближайшей перемены. История разлетелась по школе быстрее сов: её пересказывали шёпотом у лестниц, хихикали в очереди на ужин, передавали из гостиной в гостиную как драгоценную сплетню. И хуже всего было то, что улыбались теперь не только ученики. Даже некоторые преподаватели позволяли себе слишком многозначительные взгляды. Снейп же, конечно, не простил. Астрид искренне желала профессору Люпину всего самого доброго, но после того случая — и не удержалась. Как-то после уроков она сухо посоветовала ему проверять еду на наличие яда. Люпин, к её удивлению, лишь рассмеялся, хотя в глазах мелькнуло усталое понимание человека, который прекрасно осознаёт, какие у него коллеги. — Мисс Мур, — сказал он тогда, — я учился в одно время с профессором Снейпом и могу заверить вас: даже если он очень захочет меня отравить, он этого не сделает. И всё-таки… я прошу у него прощения. Передайте, когда придёте на индивидуальное занятие, хорошо? Астрид передала. И в тот вечер узнала от Снейпа столько новых ругательств и таких изощрённых, ядовитых оборотов, что ей впору было заводить отдельный словарь. Он прошёлся по Люпину с такой художественной страстью, будто писал трактат о человеческой глупости, а не высказывал претензию коллеге. Астрид тогда не выдержала — сначала прикусила губу, стараясь сохранить серьёзность, но абсурдность ситуации всё-таки победила, и она рассмеялась. Не над ним — над тем, что даже взрослые волшебники в стенах великой школы способны вести себя так, словно им по пятнадцать. А потом — уже успокоившись — она, с совершенно невинным видом, попросила: — Профессор… а вы не могли бы… преподать мне несколько уроков? Чтобы я так же выражалась на Перси Уизли. На этот раз очередь смеяться была у Северуса. Сначала он только фыркнул, резко и недоверчиво, словно смех пытался прорваться наружу против его воли. Потом уголки губ дрогнули — на долю секунды — и это было почти сенсацией. Он подошёл ближе и, к изумлению Астрид, по-отечески обнял её за плечи — неуклюже, коротко, так, будто сам не до конца понимал, зачем это делает, но считал необходимым. — Приличным девушкам, мисс Мур, — произнёс он уже привычным сухим тоном, — незачем знать столь нелицеприятные подробности. И всё же в его голосе на миг прозвучало то, чего обычно там не было: тихая забота, спрятанная так глубоко, что её легко было принять за очередную колкость. — И вообще… — Снейп прищурился, словно скрепляя сказанное невидимой печатью. — Вы ничего не видели и ничего не слышали. Ясно? Астрид покорно кивнула и, не позволяя себе улыбнуться вслух, продолжила настаивать сыворотку. Над котлом поднимался ровный, густой пар с терпким травяным запахом; жидкость внутри переливалась мутновато-серебристым, как лунный свет в воде. Она мешала по инструкции — строго определённое число оборотов, затем пауза, затем снова — и старалась, чтобы ни один лишний звук не выдал её неожиданно хорошего настроения. С тех пор та история вспоминалась ей редко, но почти всегда вызывала улыбку — короткую, невольную. Особенно приятно было думать о ней в те минуты, когда Снейп вновь принимался распекать Астрид за мелкие огрехи: за слишком ранний бросок щепотки порошка, за неидеально снятую пену, за секундное промедление с температурой. Его язвительность всё так же обжигала, но теперь она знала: под этой оболочкой иногда проскальзывает что-то человечное. Однако сегодня Астрид внезапно заинтересовало другое. Она вдруг вспомнила, что так ни разу и не спросила — а главное, так и не узнала — ради чего Снейп заставляет её варить одно и то же зелье каждый месяц. Он выдавал рецепт, контролировал процесс, сам забирал готовое — аккуратно, словно речь шла о чём-то ценном и одновременно опасном. И никогда не объяснял, для кого оно, и зачем. Астрид, занятая попытками не допустить ошибок, каждый раз откладывала вопрос «на потом». Теперь же, пока котёл ровно булькал, а профессор стоял рядом, момент казался почти подходящим. Почти. — А… кому оно предназначено? — осторожно спросила она, не поднимая головы от котла, будто разговаривала с самой собой. Она даже не надеялась услышать ответ. Но ответ последовал — после короткой паузы, в которой Снейп, очевидно, решал: стоит ли вообще говорить хоть что-то. — Люпину. Астрид замерла. Ложка на мгновение остановилась, и жидкость в котле лениво закрутилась по инерции. — Люпину?! — переспросила она и резко повернулась к профессору. Глаза её расширились от неподдельного изумления. — А… что с ним? Снейп помрачнел, будто она коснулась не просто запретной темы — открытой раны. Он чуть наклонился к ней, и его голос стал тише, но твёрже: таким тоном не объясняют — таким пресекают. — Что с ним? — повторил он с холодной насмешкой, за которой пряталось раздражение. — О, это совершенно не то, что вам следует знать. Потому что это не вашего ума дело. Он сделал шаг, словно отсекая дальнейшие вопросы. — Поэтому я советую вам не совать свой любопытный нос не в свои дела. И… — он подчеркнул слово, как точку в конце предложения, — просто пообещайте мне, что не будете играть в сыщика. Хорошо, мисс Мур? — Я лишь хотела… — начала Астрид и запнулась. Она поперхнулась следующими словами, потому что увидела его взгляд. В нём на миг не осталось привычной колючести. Не было ни злости, ни насмешки — только тревога, почти испуг и… забота. Астрид знала этот взгляд. Снейп не раз смотрел на неё так — просто обычно он прятал тёплое за тоннами язвительных замечаний и сухих придирок, будто искренность была для него недопустимой слабостью. Но иногда, в редкие секунды, когда он думал, что она не замечает, она ловила этот взгляд боковым зрением: внимательный, тяжёлый, охраняющий. Не влюблённый — нет. Совсем другой. Похожий на взгляд её отца. По крайней мере, таким он сохранился в её памяти: сдержанный, строгий, но полный молчаливой ответственности за того, кто рядом. Снейп беспокоился о ней. Только вот почему эта тревога вдруг оказалась связана с Люпином? И что с ним может быть «не так» настолько, что об этом нельзя даже говорить — и уж тем более нельзя «играть в сыщика»? Эта мысль застряла в голове, как заноза. А котёл тем временем продолжал ровно булькать, и серебристая поверхность зелья казалась почти спокойной — в отличие от её собственных мыслей. — Он… что… смертельно болен? — тихо спросила Астрид, низко опустив голову, чтобы Снейп не увидел, как дрогнули её губы. Слова прозвучали почти шёпотом и всё равно будто громко — слишком громко для подземелий, где любой лишний звук отдавался в камне. На мгновение ей показалось, что даже котёл затих, хотя, конечно, он продолжал мерно булькать, выпуская тонкую струйку пара. Снейп ответил не сразу. Во всяком случае, Астрид так почувствовала: пауза растянулась, стала вязкой, тяжёлой. Она мысленно досчитала до десяти, стараясь удержать себя в руках, когда он наконец глухо произнёс, пряча лицо за развёрнутой газетой: — Может быть и болен. Астрид не поверила. Не словам — интонации. В них звучала обречённость, но вместе с тем что-то в ней самой насторожилось, не позволяя принять услышанное как приговор. Люпина было жалко — по-настоящему, без театральности. Однако ведь не всякая болезнь смертельна. Есть недуги, с которыми живут годами: тяжело, но живут. Возможно, она просто неудачно сформулировала вопрос — слишком резко, слишком окончательно. Чтобы разрядить воздух, Астрид ухватилась за первое, что бросилось в глаза. — Вы держите газету вверх ногами, — заметила она и тихонько рассмеялась, стараясь, чтобы это прозвучало мягко, без насмешки. Снейп замер. Потом нарочито небрежным, почти ленивым жестом перевернул «Ежедневный пророк», будто так и было задумано, и лишь после этого удостоил её взглядом. — Жалко его, — добавила Астрид уже серьёзнее, возвращаясь к теме, от которой у неё внутри всё сжималось. — Кого? — коротко спросил он. — Люпина. Он ещё молодой… и не стоит того. Снейп опустил газету, открывая лицо. И Астрид увидела, как будто на несколько лет прибавилось усталости в его чертах: глубже легли тени под глазами, резче стала линия скул. Он заговорил тише, но в голосе появились напряжённые нотки — не раздражение, а нечто другое, более опасное: страх, тщательно спрятанный под привычной холодностью. — Вы же не знаете, чем он болен, — прошептал зельевар. — А хороните человека раньше времени. Это хроническое заболевание, ясно? Астрид сглотнула. — И его нельзя вылечить? — осторожно уточнила она, уже понимая по его лицу, каким будет ответ. — Нет. Одно короткое слово — и всё. После этого Астрид пыталась вытянуть Снейпа на разговор, выудить хотя бы крохи объяснений: как давно, насколько опасно, что это за зелье, почему именно она варит его каждый месяц. Но профессор сначала отделывался колкими отговорками, затем становился всё резче, словно её вопросы приближали к чему-то, чего он панически не хотел касаться. В конце концов он просто оборвал занятие, холодно велел ей убрать рабочее место — и, не дав сказать ни слова больше, выставил за дверь. Она узнала немного. Но и этого хватило, чтобы связать детали, которые раньше казались разрозненными. Исчезновения Люпина. Он пропадал регулярно — на несколько дней подряд каждый месяц. Всегда примерно в одно и то же время. Астрид, не гордясь собой, проверяла: в больничном крыле его не было. Она спрашивала осторожно, мимоходом — так, будто интересуется расписанием. Она наблюдала, делала вид, что просто заметила пустое место за преподавательским столом, но на самом деле считала дни. Значит, либо он запирался у себя в кабинете, либо уезжал — домой или куда-то ещё, куда не стоит соваться ученице, даже если любопытство жжёт изнутри. На этом её поиски приостановились — не потому, что желание узнать исчезло, а потому, что жизнь Хогвартса не оставляла ей пространства для собственных расследований. Экзамены неумолимо приближались. Домашней работы становилось всё больше; задания — объёмнее; преподаватели — строже, будто именно сейчас решили выжать из учеников последние силы. Астрид становилась мрачнее: в ней нарастало привычное напряжение, к которому добавилась новая тревога — теперь уже не только о собственных страхах, но и о том, что пряталось за словами Снейпа и ежемесячными исчезновениями Люпина.

***

В Хогсмид Астрид отправилась одна. Близнецы отбывали наказание у Филча, а Луиза проводила выходной со своим парнем. И, к собственному удивлению, Астрид ничуть не огорчилась: тишина казалась ей редкой роскошью. Когда рядом никто не болтает, не дёргает, не смеётся слишком громко, мысли становятся ровнее — будто их наконец можно разложить по полкам. Перед уходом она лишь пообещала Уизли захватить из «Зонко» то, что они заранее заказали, и начала именно с этого. Магазин приколов гудел, как улей: в дверях толкались ученики, кто-то спорил с продавцом о цене, кто-то взвизгивал, обнаружив очередную «гарантированно безобидную» штуку. Третьекурсники сновали под ногами так, что приходилось шагать осторожно, чтобы не наступить на чей-нибудь развязавшийся шнурок или на упавший фантик, который, кажется, ещё и пытался уползти. Астрид быстро нашла нужные полки, привычно проверила, всё ли на месте — коробочки, свёртки, пакеты с яркими этикетками — и расплатилась, не задерживаясь. Ей не хотелось смеяться, не хотелось разглядывать новинки, не хотелось слышать чужой восторг. Сегодня ей нужна была не веселуха, а воздух. Следующим пунктом стал магазин сладостей. Там было легче: пахло тёплым сахаром, шоколадом и мятой, и этот запах действовал успокаивающе, словно простое напоминание о нормальной жизни. Астрид купила немного — скорее по привычке, чем по желанию, — и уже потом свернула с главной улицы туда, где учеников становилось меньше. Она пошла по более безлюдным улочкам Хогсмида — узким, с низкими домиками и кривыми вывесками, где снег, притоптанный сотнями ног, ещё сохранял неровные бугры. Здесь было тихо: только скрипели где-то ворота, да ветер шуршал по крышам, сгоняя снежную крошку. Видеть ей никого не хотелось. Как назло, на одной из дорожек ей попался Перси Уизли. К этой встрече Астрид была совершенно не готова. Перси успел надоесть ей не только на уроках — своей манерой тянуть руку при каждом вопросе и говорить так, будто читает официальное объявление, — но и на вечерних обходах коридоров, где он то и дело тыкал ей в лицо своим значком старосты, восторженно рассуждая, какая это честь, и подробно расписывая планы на будущее. Слушать это ещё и в выходной день казалось наказанием похуже Филчевого. Не раздумывая, Астрид повернула в ближайший переулок — узкий проход между домами, где снег лежал нетронутым, а стены стояли так близко, что казалось, будто они подслушивают. Главное — чтобы рыжий не заметил её раньше времени. Перси не заметил. Более того, он почти сразу нашёл себе нового собеседника — куда более подходящего для его страсти к разговорам. На перекрёстке он столкнулся с темноволосой девушкой (Астрид не успела разглядеть лица), и они вместе поспешили на главную улицу, возбуждённо о чём-то переговариваясь. Перси жестикулировал — как всегда, слишком старательно, — а незнакомка, похоже, отвечала ему не менее увлечённо. Астрид это даже не задело: ей было совершенно всё равно. Она тут же выкинула Перси из головы, как выкидывают ненужный листок из конспекта. И только тогда заметила, что в переулке она не одна. Из-за угла маленького домика высунулась исхудавшая собачья морда. Огромный пёс — чёрный, лохматый, с космами шерсти, свисавшими неровными прядями. Шерсть была скомкана и сваляна, будто его давно никто не трогал заботливой рукой, а сам он выглядел так худо, что ребра проступали под кожей, словно счётные палочки. Казалось, даже первокурсник смог бы сбить его с ног — настолько он был истощён. Чёрные глаза смотрели на Астрид с настороженностью и смутным любопытством — и ещё с чем-то, похожим на тревогу. Будто он не решался: подойти или исчезнуть, пока не поздно. Астрид не была брезгливой. В ней не поднялась та холодная брезгливость, с которой некоторые люди отступают от грязного животного, будто от проклятия. Ей стало жалко пса — просто и ясно. Она медленно подошла, присела на корточки, чтобы казаться меньше, и протянула ладонь, не делая резких движений. Пёс напрягся. Из своего укрытия он оскалился — не грозно, скорее защитно, как зверь, которому слишком часто объясняли «добро» пинком. Шерсть на загривке приподнялась, губы дрогнули, обнажая зубы. — У-у-у… ну и морда у тебя, — пробормотала Астрид без насмешки, скорее с тихим удивлением. Потом подняла руки в примирительном жесте. — Эй, приятель. Всё хорошо. Я тебя не трону. Она чуть улыбнулась и снова осторожно приблизилась — настолько медленно, будто уговаривала не собаку, а собственный страх быть укушенной. Пёс не отступил, но и не бросился. Он внимательно следил за каждым её движением, словно ждал, когда терпение «доброты» кончится. Астрид протянула руку ещё ближе — но остановила её в воздухе, не касаясь шерсти. Пёс тут же обнюхал ладонь. Долго, тщательно, как будто считывал её намерения по запаху. Потом неожиданно сел на задние лапы. — Вот так, — тихо сказала она, и голос её прозвучал мягче, чем обычно. Она едва заметно погладила его по загривку — осторожно, кончиками пальцев, чтобы в любой момент успеть отдёрнуть руку. Пёс не дёрнулся. Только чуть прикрыл глаза, но не расслабился полностью. Астрид заглянула ему в лицо — и вдруг ощутила странное. Глаза у него были… слишком осмысленными для собаки. Не «умными», как говорят о породистых псах, а именно осознанными — будто за этими чёрными зрачками пряталось нечто человеческое. Взгляд был тяжёлым, внимательным, почти изучающим. Он будто проникал под кожу и трогал мысли — неприятно и завораживающе одновременно. Астрид поспешно отогнала нелепые догадки. «Замечательно. Теперь я ещё и придумываю метафоры на ровном месте», — подумала она с раздражённой самоиронией. — «Обычная собака. Просто несчастная». Она поднялась, отряхнула юбку от снега и снова посмотрела на пса. — Я сейчас, — сказала Астрид, сама не зная, почему решила объясняться с животным, как с человеком. — Подождёшь меня? Пёс не двинулся, не зарычал, не убежал. Только смотрел. — Ну вот и хорошо, — тихо заключила она, будто они и вправду договорились. Астрид направилась к ближайшему бару — купить что-нибудь съедобное: хотя бы кусок мяса, пирожок, хоть что угодно. На пороге она обернулась. Пёс уже лёг на снег, поджав лапы, но взгляд не отвёл. Он продолжал смотреть ей вслед — настороженно, терпеливо, как существо, которое не верит обещаниям, но всё же очень хочет, чтобы на этот раз его не обманули. Захватив всё, что удалось купить для пса — пару тёплых пирожков, кусок вяленого мяса и маленький свёрток с остатками жаркого, который хозяин бара отдал, ворча для вида, — Астрид поспешила обратно. Её шаги отдавались в притихшем Хогсмиде глухо и торопливо. Она боялась одного: что, пока она бегала, пёс не дождался и ушёл, растворившись в переулках так же бесследно, как и появился. По дороге Астрид поймала себя на неловком чувстве. Это было… странно. Заботиться о бездомном животном — в открытую, по-настоящему, с пакетом еды в руках. Увидели бы одноклассники — наверняка подняли бы на смех: «Мисс Мур приютила дворнягу!» Кто-то добавил бы язвительно, кто-то — «миленько» и противно-сладко. Но, несмотря на это, её тянуло обратно. Внутри всё переворачивалось от жалости: пёс был не просто грязным — он был измождённым, как существо, которое слишком долго жило на чужих пинках и случайных крошках. Она уже почти завернула в переулок, когда заметила впереди знакомую фигуру — одинокую, чуть сутулую, в сером пальто. Человек шёл неторопливо по пустынной улице, и странным образом — в том же направлении, что и она. — Профессор, — окликнула Астрид с неожиданной радостью. Люпин оглянулся, будто вынырнул из собственных мыслей, и на его лице тут же появилась мягкая, усталая улыбка — та, от которой ученикам обычно становилось спокойнее. — А… мисс Мур. Рад встрече, — сказал он. — Решили выбраться из замка? — Да. Позволила себе отдых, — ответила Астрид и поравнялась с ним. Они пошли вместе. Люпин, как человек старой школы, галантно протянул ей руку. Астрид помедлила — не потому, что боялась, а потому что не привыкла к такой учтивости со стороны преподавателей, — и всё же взяла его под локоть, пальцами коснувшись шероховатой ткани серого пальто. Манеры Люпина — простые, без показной важности — неожиданно порадовали её. В этом было что-то редкое: уважение без снисхождения. — Вы вполне заслужили отдых, — заметил он, встретившись с её взглядом. — Куда направляетесь? Астрид не ответила словами. Только кивком указала вперёд, туда, где у одного из домов — у самой стены, в тени — она в прошлый раз оставила пса. Ей казалось, он всё ещё там. Плечо Люпина под её рукой будто напряглось. Или ей показалось? Астрид повернулась и встретилась с его внимательным, мгновенно потемневшим взглядом. В нём вспыхнула тревога — слишком резкая для простой встречи с бездомной собакой. — Что-то не так? — нахмурилась она. Они уже подошли ближе. Пёс действительно был там: лежал, поджав лапы, как будто ждал. Но стоило ему заметить Люпина, как он мгновенно поднял голову — и оскалился. — Боитесь собак? — предположила Астрид, пытаясь найти простое объяснение. — Что? — Люпин рассеянно прошептал, глядя на пса затуманенными глазами. Казалось, он что-то вспоминает — быстро, болезненно, будто на секунду провалился в чужую, давнюю сцену. Затем, заметив, что Астрид смотрит на него, он спохватился. — А-а… нет. Не боюсь. Он помолчал, подбирая слова, и добавил уже тише: — Кажется, я ему не нравлюсь. Это было сказано почти шутливо, но шутки не вышло. Люпин говорил правду. Пёс вскочил на лапы, отступил от профессора — но одновременно, словно выбирая сторону, приблизился к Астрид, прижимаясь к ней боком. Он рычал — низко, яростно, так, что звук вибрировал в груди. И смотрел на Люпина тем самым взглядом — слишком тяжёлым, слишком осмысленным, от которого у Астрид неприятно холодело под рёбрами. Так он не смотрел даже на неё в тот момент, когда они впервые встретились. Астрид насторожилась, переводя взгляд с преподавателя на собаку и обратно. В воздухе вдруг стало тесно, будто переулок сузился. Люпин больше не улыбался: его лицо стало собранным, напряжённым, и в нём мелькнуло что-то почти защитное. — Мисс Мур! — резко окликнул он. Он дёрнулся и ухватил её за талию — не грубо, но решительно. Одним движением потянул к себе, отводя в сторону. Астрид охнула, оказавшись в его объятиях так внезапно, что даже не успела возмутиться. Серое пальто пахло холодным воздухом и чем-то травяным — еле уловимым, аптечным. Пёс исчез. Вот просто — был, и нет. Метнулся в сторону так стремительно, что Астрид уловила лишь чёрную тень. И, конечно, утащил с собой вкусности, которые она принесла. Почему-то это даже успокоило: по крайней мере, он поел. Совесть Астрид оставалась чистой. — Что на вас нашло? — выдохнула она, подняв взгляд на Люпина. Он всё ещё держал её за талию — так, словно прикрывал собой от удара, который мог последовать. И смотрел не на неё, а туда, где секунду назад лежал пёс. Взгляд Люпина оставался прикованным к пустому месту — напряжённый, настороженный, будто он ожидал, что тень снова выскочит из-за угла.