Астрид: свет, что не боится ночи

Последующие несколько дней, как и предполагала Астрид, оказались для Хогвартса тяжёлыми. Замок словно перестал быть прежним — не по виду, по ощущениям. Каменные коридоры всё так же тянулись бесконечными галереями, факелы ровно горели в нишах, лестницы капризничали, как всегда, но над всем этим повисла настороженность: в каждом шаге, в каждом шорохе, в каждом взглядe через плечо. После отбоя учителя по-прежнему патрулировали коридоры. Иногда Астрид слышала, как где-то далеко глухо стучат каблуки Макгонагалл, как мелькает чёрная тень мантии Снейпа, как Флитвик — почти бесшумный — появляется неожиданно, будто сам замок его приносит. Даже привидения стали чаще сновать по ночам, и их холодное присутствие теперь не казалось смешным. Ученики же, разумеется, строили версии произошедшего. Говорили о Блэке повсюду — в очередях в Большом зале, у доски объявлений, на лестницах, шёпотом в спальнях и громко на переменах, будто стараясь перекричать страх. И — как это ни странно — при всей серьёзности ситуации некоторые догадки были такими нелепыми, что Астрид хотелось истерически рассмеяться. Однажды в коридоре она стала свидетельницей оживлённого спора: какая-то третьекурсница с горящими глазами убеждала своих однокурсников, что Сириус Блэк превратился в… розовый куст. — Вы просто не понимаете, — горячилась девочка. — Это же идеально! Он может стоять у стены и никто не заподозрит! А потом — хвать! Астрид, шедшая в гостиную вместе с Фредом и Джорджем, не выдержала и чуть сильнее сжала губы, чтобы не хмыкнуть. Но Фред оказался слабее: он как раз жевал сладости и на слове «розовый куст» попросту подавился, закашлялся, согнувшись пополам. Джордж расхохотался так искренне, что чуть не уронил пакет, и крепко хлопнул брата по спине. — Осторожнее, Фредди, — фыркнул он. — Не хватало, чтобы тебя добил куст. Астрид бросила на них строгий взгляд старосты, но уголки губ предательски дрогнули. Тем временем место Полной Дамы у входа в гостиную занял другой портрет — какой-то рыцарь. Сэр Кэдом… Кедро… честно говоря, Астрид так и не запомнила его имя и, что важнее, даже не пыталась. Не потому что память подвела — потому что слишком быстро стало ясно: чем меньше она будет держать в голове сведения о нём, тем спокойнее останется. Она и представить не могла, что кто-то сумеет раздражать её сильнее, чем напарник-староста. И уж тем более — что этим «кто-то» окажется портрет. Рыцарь был низкорослым, самодовольным, шумным и обладал опасным талантом появляться в самый неподходящий момент. Он то и дело выезжал на своей толстой пони — нарисованной, но оттого не менее нахальной — и орал так, что подпрыгивали даже другие портреты. — Мои храбрые воины! — выкрикивал он, распаляясь сам от собственных слов. — Крепите дух перед тяжкими испытаниями! Проходящие мимо ученики вздрагивали, кто-то ронял книги, кто-то в панике искал значок старосты, будто это могло помочь. Астрид пару раз пыталась игнорировать, но терпение не резиновое. Когда она настоятельно — подчёркнуто вежливо, как умеют только старосты — порекомендовала рыцарю не нарушать установленные правила и не мешать ученикам своим шумом, тот возмутился, вскочил на пони с видом полководца… и тут же, потеряв равновесие, грохнулся на нарисованную траву. Дальше последовало такое отборное ругательство, что у двух первокурсников, проходивших мимо, округлились глаза, а одна девочка даже прижала ладонь ко рту, будто слова могли её обжечь. Естественно, Астрид не оставила это без внимания. На следующий же день она сдержанно, но твёрдо попросила профессора Макгонагалл «поговорить» с временным стражем. Макгонагалл поговорила. По-хорошему — это было видно сразу: рыцарь после разговора стал ещё более упрямым, ещё более язвительным и, кажется, особенно наслаждался тем, что способен осложнить жизнь именно ей. Он менял пароли так часто, словно действительно считал это военной хитростью, и всякий раз делал вид, что почти забыл новый. — Пароль? — тянул он, прищуриваясь. — А, да… сейчас… кажется… нет-нет, это было вчера… И, разумеется, список паролей он Астрид давать не желал. Ни из принципа, ни из вредности — или из обоих причин сразу. Вся надежда оставалась на Перси Уизли. Тот неизменно закатывал глаза, но всё же находил способ добыть у рыцаря свежий пергамент с паролями и передавал его Астрид, словно это была секретная военная сводка. — Только, ради всего святого, — шептал он с усталым раздражением, — не оставляй его где попало. Астрид кивала, аккуратно складывала пергамент и убирала так, как будто прятала не пароль, а судьбу факультета. И вот, среди всей этой нервной суеты — патрулей, слухов, портретных скандалов и ощущений, что замок стал теснее, — незаметно подкралось ещё одно событие. Через несколько дней наступил её день рождения. Астрид — со всеми школьными мороками, с обязанностями старосты и постоянным напряжением — умудрилась начисто забыть о том, что это не просто дата. Это был день её совершеннолетия. Напомнила ей об этом Луиза. Сначала — громко, упрямо зовя её по имени, пока Астрид не зашевелилась. Потом — предприняв вполне решительную попытку растолкать подругу. Астрид кое-как разлепила глаза, недовольно уставилась на Луизу и с трудом сообразила, где находится: в спальне, в тёплом полумраке, с тяжёлой сонной головой. — Что?.. Что такое? — выдавила она спросонья и отчаянно зевнула. — Снова нападение? Блэк?.. Последнее слово прозвучало почти автоматически — страх за эти дни въелся в мысли. Луиза всплеснула руками, но улыбка у неё была такая, будто она сейчас совершит подвиг. — День рождения случился, а ты со своими проблемами вообще про него забыла. С праздничком! И, прежде чем Астрид успела возразить, Луиза принялась дёргать её за уши, громко и торжественно отсчитывая: — Раз! Два! Три!.. Ты тепе-ерь взрослая!!! Астрид, смеясь и отбиваясь, еле-еле смогла оторвать от себя это счастливое создание и наконец сфокусировала взгляд на столе у кровати. Он был устлан подарочными свёртками. Их было непривычно много — аккуратные коробочки, пакеты, свёртки в бумаге разных цветов, перевязанные лентами. Некоторые явно прилетели совами: на одном ещё торчал обрывок шпагата, на другом — печать. — Это… всё мне? — изумлённо выдохнула Астрид, приоткрыв рот. — Тебе, тебе! — сияла Луиза. — Беги, открывай! Чур мой первый! Вон тот, в красной обёртке! Астрид не заставила себя упрашивать. Сюрпризы она любила — даже сейчас, даже в этом странном, тревожном году. И, кажется, подарков действительно было больше, чем прежде: словно друзья и знакомые хотели напомнить ей, что жизнь не состоит из одних угроз и ночных патрулей. Первым она, конечно, раскрыла свёрток Луизы — и сразу же не удержалась от восхищённого вздоха. Луиза умела удивлять. Астрид ожидала что-нибудь вроде украшения и… не ошиблась. Внутри лежала тонкая цепочка. Но внимание именинницы тут же притянул кулон. Он был потрясающим. Серебряный, тщательно отполированный, с изображением волчьей головы — выполненной так тонко, что казалось, ещё немного, и металл ощетинится, оживёт, зарычит. Работа была не просто аккуратной — в ней чувствовалась мысль, характер, рука мастера. Луиза увлекалась ювелирным делом, и Астрид сразу догадалась: подарок сделан своими руками. Тем более что подруга явно делала акцент на том, что понимала лучше многих — на анимагической форме Астрид, на этой тайной части её жизни, о которой не говорят вслух каждому встречному. Астрид подняла глаза на Луизу — и в следующую секунду крепко обняла её, так, как обнимают не ради приличия, а чтобы передать без слов всё, что не помещается в обычное «спасибо»: благодарность, любовь, преданность их дружбы и тихую радость от того, что в мире всё ещё есть тёплые вещи, которые не может испортить никакой страх. — Да ладно тебе, — отмахнулась Луиза, заметив, как Астрид всё ещё разглядывает кулон, будто боится поверить, что он настоящий. — Считай, это компенсация за то, что в последнее время я почти перестала уделять тебе внимание. Ну… ты сама понимаешь. Астрид понимала. И не давила на подругу — ни вопросами, ни обидами. В последние дни у каждого в школе было слишком много мыслей, о которых не принято говорить вслух, а у Луизы — ещё и свои причины ходить с мечтательной улыбкой и постоянно куда-то спешить. Они сели рядом на край кровати и, переговариваясь вполголоса, принялись разбирать остальные свёртки. От бабушки Астрид получила в подарок варежки и шарф — красивые, плотные, связные явно не наспех: узор был выдержан в цветах факультета, красный и золотой переплетались аккуратными полосами, а шерсть казалась такой мягкой, что хотелось уткнуться в неё носом. От этих вещей пахло чем-то домашним — тёплым очагом, чистым мылом и тем спокойствием, которого в Хогвартсе сейчас так не хватало. Близнецы прислали ей целую гору сладостей — именно тех, которые Астрид любила больше всего. Коробки, пакетики, свёртки с карамелью и ирисками, шоколадные лягушки, драже — всё это подозрительно звенело и шуршало, обещая или праздник, или катастрофу, или и то и другое одновременно. Но одними лакомствами они, разумеется, не ограничились. В их «набор» входили и новые наработки: например, совершенно новая ручка со шпаргалками, которая выглядела вполне невинно — до тех пор, пока Луиза не нажала на едва заметный выступ и не увидела тончайшую складку пергамента, спрятанную внутри корпуса. Астрид тут же прищурилась: — Это… вообще законно? — Почти, — очень серьёзно ответила Луиза, и обе рассмеялись. Там же оказался и набор зелий — аккуратно упакованные флаконы с подписями и инструкциями. У Астрид запасы давно истощились: то на уроки уходило, то на дежурства, то на всякие «непредвиденные обстоятельства», а руки всё никак не доходили пополнить их как следует. Этот подарок был не только приятным — он был полезным до невозможности. Астрид удивилась по-настоящему, когда среди свёртков обнаружила подарок от миссис Уизли. Молли Уизли знала Астрид, видела её не раз и относилась к их дружбе с близнецами удивительно тепло — по-матерински, с той самой верой, что «хорошая девочка» способна хоть чуть-чуть повлиять на поведение Фреда и Джорджа. Астрид, правда, подозревала, что на близнецов влияют разве что собственные идеи, но спорить с миссис Уизли было бессмысленно: эта женщина умела любить так, что ей хотелось верить. В свёртке оказался вязаный свитер — очень тёплый, мягкий, удобный, с плотным воротом и чуть длинными рукавами, которые приятно грели запястья. Астрид тут же надела его поверх ночной майки и, почувствовав, как тепло обволакивает плечи, неожиданно успокоилась, будто кто-то укрыл её не шерстью, а заботой. Подарок профессора Снейпа заставил её одновременно польститься и смутиться. Несколько новых книг по зельеварению — не школьных учебников, а более серьёзных, углублённых, с пометками по составам и редким методикам. Для Астрид это было почти сокровищем. И всё же её кольнула неловкость: преподаватель, каким бы строгим и отстранённым он ни был, не должен тратиться на ученицу. Тем более — на такие вещи. Флинт, разумеется, преподнёс несколько дорогих украшений — массивных, нарочито богатых. Астрид даже не удивилась: это было в его стиле. Его семья могла себе позволить подобные жесты, а сам он любил демонстрировать возможности так же охотно, как другие демонстрируют значки факультета. Луиза вскоре убежала — ей нужно было разбудить своего парня и устроить ему «праздничный намёк», как она выразилась, — и Астрид впервые за утро осталась в спальне одна. И это было к лучшему. Потому что один подарок выбил у неё почву из-под ног. Сначала она даже не поняла, от кого он. Свёрток был скромный, без яркой бумаги и лент — просто аккуратно перевязан и подписан ровным почерком. Астрид развернула его машинально… и замерла, едва прочитав название. Книга о защитных заклинаниях. Среди закладок и оглавления она сразу увидела то, что заставило её сжать пальцы на обложке: раздел о Патронусе. Астрид поняла, чей это подарок, ещё до того, как увидела подпись на внутренней стороне. Люпин. И по непонятной причине — по той, которую она не сумела бы объяснить даже себе — у неё подступили слёзы. Она торопливо прикусила губу, чтобы не разрыдаться, и несколько раз моргнула, пытаясь прогнать влажную пелену. Если профессор Снейп знал её много лет и был человеком, чья забота пряталась за колкостью и строгими правилами, то Люпин… Люпин не должен был дарить ей ничего подобного. Это было слишком личным, слишком внимательным. И ещё — слишком дорогим: Астрид примерно представляла, сколько стоят такие книги, особенно редкие издания. Она закрыла обложку, как закрывают что-то слишком важное, слишком хрупкое. «Я верну. При первой же возможности», — поклялась она себе. — «Это неправильно». Чтобы хоть как-то прийти в чувство, она надела первое, что попалось под руку: чёрную юбку, которая неожиданно хорошо сочеталась с новым свитером миссис Уизли. Быстро пригладила волосы, не слишком успешно — руки дрожали, — и направилась в гостиную. И сразу поняла: умыться ей сегодня не дадут. Близнецы стояли почти в центре комнаты и громко, на весь Гриффиндор, выкрикивали её имя, будто объявляли начало торжественного заседания. — Астрид! Астрид! Астрид! Луиза — уже вернувшаяся, сияющая и довольная собой — стояла неподалёку и радостно хлопала в ладоши. И ладно бы в гостиной оказалось несколько человек… но там собрались почти все старшекурсники. Кто-то протягивал открытку, кто-то держал в руках маленький свёрток «на потом», кто-то просто улыбался и кричал поздравления, стараясь перекричать остальных. Астрид стало так тепло и так неловко одновременно, что она на секунду растерялась на пороге. К ней подошёл даже Перси Уизли. Он выглядел по‑обычному собранным и серьёзным, но в глазах мелькнуло нечто почти человеческое. Перси пожал ей руку — официально, как на церемонии, — и объявил: — Сегодняшние обязанности старосты с тебя снимаются. На один день. Астрид моргнула: — Ты… серьёзно? — Более чем, — сухо подтвердил он. Фред и Джордж тут же, конечно, зашептали ей «по секрету», что вынудить Перси сказать такое смогла только Луиза, которая имела на него какое-то странное, почти мистическое влияние. Луиза на это лишь гордо подняла подбородок, будто действительно была могущественной ведьмой. Астрид была безмерно счастлива. Наскоро умывшись и приведя себя в порядок настолько, насколько это вообще было возможно под пристальными взглядами и поздравлениями, она поспешила в Большой зал. И там поняла: сегодняшний день станет для неё настоящим испытанием. Она не любила, когда внимание надолго задерживалось на ней. С гриффиндорцами было проще — свои, привычные, родные. Но другое дело — остальные факультеты. Ученики подходили, поздравляли громко, с размахом, порой так, будто поздравляют не старосту, а победителя турнира. Кто-то даже крикнул что-то через столы — в Слизерине, кажется, больше из привычки поддеть, чем из злобы. Астрид только густо краснела и бормотала слова благодарности, стараясь не выглядеть совсем уж потерянной. Невольно она подняла взгляд на преподавательский стол — и вдруг увидела, как забавно это выглядит со стороны: одна смущённая гриффиндорка, вокруг которой будто кружит весь зал. Не зря даже вечно строгая Макгонагалл не удержалась от улыбки — сдержанной, чуть скованной, но всё-таки улыбки. Люпин сидел неподалёку, наблюдая за красно‑золотым столом. Заметив взгляд Астрид, он тепло улыбнулся ей и подмигнул — так просто и по‑доброму, что у неё опять защипало в глазах. Снейп же оставался непроницаем. Его лицо было будто маска: ни одобрения, ни раздражения, ни даже намёка на эмоцию — только холодная ровность. Астрид не смогла прочитать его. «Возможно, после уроков мы сможем поговорить», — подумала она, и мысль эта относилась сразу к двоим: и к Люпину, и к чёрноволосой Грозе Подземелий.

***

Для Ремуса Люпина этот день оказался редким подарком — одним из тех немногих, когда можно позволить себе не думать о календаре, не прислушиваться к собственному телу и не измерять время до полнолуния тревожными, вязкими часами. До опасной ночи было далеко, и потому в его лице — обычно бледном и усталом — сегодня будто прибавилось света. Он шёл по коридорам легче обычного, и даже узкая полоска зимнего солнца, пробивавшаяся сквозь высокие окна, казалась уместной, словно мир на мгновение решил быть к нему добрее. — Доброе утро, профессор! — то и дело приветствовали его ученики, попадаясь навстречу. — Доброе, — отвечал он, кивая и задерживая на каждом взгляд чуть дольше, чем требовала вежливость: проверял, не напуганы ли, не измождены ли бессонной «ночью в Большом зале», не несут ли на лицах следы той тревоги, которой Хогвартс в последние дни словно пропитался. К завтраку он вошёл, как обычно, одним из последних преподавателей — привычка экономить силы давала о себе знать. Большой зал гудел: стук приборов, шелест мантий, голоса, смех, перекличка сов, отдалённый звон чашек. В этом шуме было что-то обнадёживающее — жизнь продолжалась, несмотря ни на что. Люпин сел на своё обычное место рядом с профессором Макгонагалл. И почти сразу понял: в зале сегодня есть нечто необычное. Взгляд Минервы, строгий и внимательный, скользил по гриффиндорскому столу… и в уголках её губ таилась улыбка. Улыбка. Ремус моргнул, словно не поверил глазам. — Какой повод для хорошего настроения, коллега? — тихо поинтересовался он, опускаясь на стул. Минерва ничего не ответила — лишь наклонила голову и коротким, почти незаметным жестом указала на центр гриффиндорского стола. Там Фред и Джордж Уизли, совершенно не стесняясь ни преподавателей, ни прочих факультетов, громко смеялись и скандировали поздравления, подхватываемые то одним концом стола, то другим. — У нашей старосты, мисс Астрид Мур, сегодня праздник, — напомнила Макгонагалл, и в её голосе прозвучало непривычное тепло. Люпин снова посмотрел на гриффиндорцев — теперь уже внимательнее. Астрид действительно выглядела счастливой: на ней был новый свитер, явно связанный вручную, и он сидел на ней так уютно, что невольно возникало желание поверить — хотя бы сегодня — что в мире всё в порядке. Но при этом в её позе и движениях читалось смущение, почти болезненное: она то прятала взгляд, то натянуто улыбалась, то отвечала на поздравления слишком тихо, будто надеялась, что шум обойдёт её стороной. — Она стесняется, — заметил Ремус. — Она скромница, — подхватила Макгонагалл. — Однако это не мешает ей водиться с Уизли. И учится она, надо признать, хорошо. Верно я говорю, Северус? Она повернулась к Снейпу, сидевшему по другую сторону — неподвижному, как тёмная фигура на шахматной доске. Тот, похоже, не ожидал, что его втянут в разговор: едва заметно вздрогнул, затем — с тем раздражающим достоинством, которое было его вечной бронёй, — слегка ослабил воротник мантии и сухо произнёс: — На вашем месте я бы не захваливал девочку. Иначе от неё не будет толка. Люпину это резануло по слуху сильнее, чем следовало бы. Он не любил публичных похвал — особенно в адрес учеников — но и подобная холодная усмешка казалась несправедливой, тем более сегодня. — Ну что вы, Северус, — спокойно, но с явной досадой ответил он. — По-моему, вы не правы. На моих уроках она демонстрирует отличные навыки: быстро схватывает, держит концентрацию, не теряется в сложных ситуациях. Если бы не её явная заинтересованность в зельеварении, из неё вышел бы прекрасный мракоборец. Макгонагалл хмыкнула, и этот звук был скорее одобрением, чем сомнением. Она спокойно потягивала тыквенный сок, наблюдая за «львятами» так, как наблюдают за теми, кем тайно гордятся. Снейп же не ответил. Он лишь посмотрел на Люпина — пристально, холодно, чуть прищурившись, словно пытался отыскать в сказанном скрытый смысл. В его взгляде было то самое напряжение, которое не исчезает ни за едой, ни в праздники, ни даже под сводами Большого зала. Ремус, не дождавшись реплики, только пожал плечами и вернулся к завтраку. Однако краем глаза он по-прежнему наблюдал за гриффиндорским столом — не нарочно, просто взгляд всё время возвращался туда, где сидела Астрид, окружённая шумом поздравлений. И вот он поймал её взгляд: миндалевидные глаза на мгновение задержались на преподавательском столе — быстро, осторожно, как будто она проверяла, заметил ли кто-то её смущение. Люпин улыбнулся — просто, по‑человечески — и подмигнул ей, стараясь поддержать этой мелочью, этой тихой ниточкой внимания, которую не услышит весь зал, но почувствует адресат. Жест, конечно, не укрылся от Снейпа. Ложка в его руке чуть сильнее сжалась, металл едва заметно скрипнул о фарфор. И хотя лицо профессора зельеварения по-прежнему оставалось маской, Люпин слишком хорошо умел читать напряжение по мелочам, чтобы не заметить: в этой маске что-то дрогнуло — не выражением, а внутренним усилием удержать выражение.

***

Поговорить с Люпином Астрид смогла лишь на следующий день. Накануне близнецы Уизли устроили в честь её дня рождения такую вечеринку, что о ней, казалось, гудела вся башня Гриффиндора — и не только. Даже Астрид, не любившая шумные развлечения и предпочитавшая тишину, порядок и возможность просто раствориться среди своих, вынуждена была признать: масштаб у праздника вышел впечатляющий. Гостиная преобразилась до неузнаваемости. На перилах и каминной полке висела красно‑золотая мишура, ловившая свет от огня и свечей; в углах мерцали зачарованные гирлянды, которые то угасали, то вспыхивали с новой силой. Под потолком плавали большие воздушные шары — яркие, расписанные львами, звёздами и шуточными лозунгами вроде: «Да здравствует совершеннолетие!» и «Староста сегодня не ругается!» От камина тянуло теплом, воздух был густо пропитан ароматами выпечки, сливочного крема и пряностей. На нескольких сдвинутых столах стояли горы пирожных, печенья, фруктов, сладких булочек, конфет, шоколада — и кувшины со сливочным пивом, тыквенным соком и чем-то ярко‑розовым, подозрительно шипучим, что Фред торжественно называл «безобидным напитком для самых приличных». Астрид этому определению не доверяла. На праздник заглянули даже ребята с других факультетов. Разумеется, не потому, что внезапно прониклись к Астрид особой симпатией, — скорее из простого, чисто школьного любопытства. В Хогвартсе вечеринки такого размаха случались редко, а если и случались, то обычно по инициативе слизеринцев, и тогда атмосфера была совсем другая: подчёркнуто закрытая, с чужими взглядами и острыми словами. Здесь же было по‑гриффиндорски шумно, открыто и по‑домашнему — и оттого особенно притягательно. Правда, «добро» на праздник было получено не без условий. Макгонагалл разрешила — и, кажется, даже сама где-то в глубине души не возражала против того, что в башне хоть раз будет радость, а не тревога. Но перед этим она, как водится, перечислила правила и нормы поведения так строго, что у некоторых старшекурсников лица вытянулись. Близнецы кивали с выражением ангельской покорности, и Астрид прекрасно понимала: это самая опасная форма согласия. И всё же вечер прошёл удивительно тепло. Некоторые пришли не с пустыми руками. Почти все первокурсники Гриффиндора — те самые, которых она не раз гоняла по коридорам после отбоя и вытаскивала из неприятностей, — столпились вокруг неё с маленькими, но трогательными подарками: открытками, самодельными значками, крошечными коробочками. У кого-то была лента в цветах факультета, у кого-то — неровно подписанный свёрток с печеньем «собственного приготовления» (Астрид благоразумно решила уточнить состав позже). От этой внезапной, искренней нежности у неё защипало в глазах. Она быстро отворачивалась, делала вид, что рассматривает мишуру или поправляет шар, но слёзы всё равно подступали. Первокурсники её обожали. Для них она была не просто старостой — она была примером: строгая, но справедливая; требовательная, но не жестокая. Совсем не такая, как Перси, которого многие из них боялись так, будто он мог наказать взглядом. И, кстати, в одном из кресел Астрид заметила даже его — сидел прямо, собранно, словно пришёл не на праздник, а на заседание. Едва их взгляды встретились, Перси поднялся и, чуть смутившись — редкое зрелище, — протянул ей небольшой свёрток. — Это… тебе, — сказал он сухо, но без привычной ледяной нотки. — Спасибо, Перси, — искренне ответила Астрид. Она отошла на пару шагов и заметила, как на его уже нагретое место тут же подсела Луиза, возбуждённо что-то ему объясняя. Перси слушал, напряжённо морща лоб, словно пытался решить сложную задачу по нумерологии. Астрид прищурилась: слишком уж подозрительно это выглядело. Однако расспрашивать она не стала — по крайней мере, не сейчас. Она развернула пергамент и открыла подарок. Книга. Астрид и не удивилась. Перси был до смешного предсказуем — и в этом было что-то уютное. Книга оказалась посвящена основам магического врачевания: аккуратное издание, плотная обложка, чёткий шрифт. Полезно. Практично. По‑персиевски. Астрид невольно улыбнулась: он, возможно, и умел быть занудой, но точно умел думать о том, что пригодится. Она подняла взгляд и увидела близнецов у столов, где уже начиналась маленькая битва за самые красивые пирожные. — Столько еды! — не удержалась Астрид, подходя ближе и окидывая взглядом угощение. — Вы постарались на славу. Спасибо вам… Где вы всё это достали? Фред задорно улыбнулся и, отсалютовав кружкой со сливочным пивом, произнёс с видом заговорщика: — Там, милая леди, где ты никогда не будешь. Астрид подняла бровь: — Это где же? — На кухне, милое создание! — подхватил Джордж так торжественно, словно сообщал государственную тайну. Астрид на секунду задумалась, потом нахмурилась: — Почему это я там «никогда не буду»? И как, позвольте спросить, вы туда попали? Джордж растянул слово, наслаждаясь будущим эффектом: — Ну‑у… вряд ли ты умеешь готовить. Астрид остолбенела ровно на вдох — и в эту секунду Джордж подмигнул ей и метнулся в сторону, потому что она уже схватила ближайшую ярко‑красную подушку и запустила в него с точностью охотника. — Нормально я готовлю! — возмутилась она и, не найдя более убедительного аргумента, схватила пирожное. Сливочный комочек полетел точно в цель. Он угодил Джорджу прямо в лицо — с мягким, унизительно тихим шлепком. Крем растёкся по щеке, по носу, зацепил ресницы. Вид у него стал настолько комичный, что Астрид не выдержала: сначала фыркнула, потом рассмеялась — громко, свободно, так, как не смеялась уже давно. Фред и Джордж тоже засмеялись — без злобы, без обиды. Они всегда умели превращать даже раздражение в игру. В какой-то момент, переглянувшись, они сговорились без слов, подхватили Астрид и повалили на диван — как трофей, как «главную виновницу торжества», как своего человека. — Как? — выдохнула она сквозь смех, пытаясь вырваться и поправить юбку. — Как вы это придумали?! — Ну… — протянул Фред, делая вид, что говорит о самом обычном деле. — Приедешь к нам летом? Джордж согласно кивнул: — Мама будет рада. И мы тоже. Астрид вдруг посерьёзнела. Она напряжённо посмотрела на них, изогнув бровь и скрестив руки на груди — привычный жест, когда она пыталась вернуть себе контроль над ситуацией. Мысль о том, чтобы поехать летом к Уизли, и правда уже приходила ей в голову. Но всё было не так просто: нужно было разрешение бабушки, нужно было всё обдумать, и ещё… ей было страшно надеяться. Разумеется, вслух она ничего этого не сказала. Вместо этого решила потянуть время и — да, немного позлить близнецов. — Я подумаю, — произнесла Астрид, поочерёдно посмотрев на каждого из них, и мстительно улыбнулась. Потом легко поднялась и отошла к Луизе, оставив Фреда и Джорджа обмениваться возмущёнными взглядами. — Вот же злючка, — беззлобно ухмыльнулся Джордж. — Верно говорю, Дред? — подхватил он, хлопнув Фреда по плечу. — Верно, Фордж, — отозвался Фред, ничуть не сердясь. — Зато наша злючка. Злючка‑колючка. Он прищурился, словно придумывал название важнее любой контрольной, и объявил: — Теперь она будет «ёжиком». И откуда-то из толпы тут же донеслось радостное: — За ёжика! Астрид закрыла лицо ладонью — но на самом деле улыбалась. Потому что в этот вечер, среди мишуры, шаров и смеха, тревога отступила хотя бы на пару часов. А это, в нынешнем Хогвартсе, было почти чудом.