Астрид: свет, что не боится ночи

Астрид встретила Люпина случайно — ранним утром, когда в замке ещё стояла та особенная, предрассветная тишина, в которой даже шаги звучат осторожнее. После вчерашней вечеринки голова у неё была тяжёлой, мысли — спутанными, а в волосах, кажется, всё ещё пряталась одна-две блёстки мишуры. Но именно в такие часы ей проще всего было собраться с собой. Она направлялась в совятню: хотелось написать бабушке — поблагодарить за подарки, за тёплый шарф и варежки, за заботу, которая ощущалась даже через пергамент и сотни миль. Астрид знала: если не сделать это сразу, потом её снова накроют школьные дела, дежурства, уроки, бесконечные разговоры и тревоги, и письмо так и останется несказанным. Совятня встретила её привычным шумом: хлопанье крыльев, ворчливые ухания, шорох перьев, запах сена и пыли. Под потолком кружили сонные птицы, на жердях сидели более бодрые, расправляя крылья и щурясь на бледный свет, льющийся из высоких арочных проёмов. И там же, у одной из лавок у стены, она увидела Люпина. Он сидел чуть ссутулившись, словно оберегая тепло внутри себя, и старательно выводил строчки на желтоватом листе пергамента. Почерк у него был ровный, аккуратный, но в том, как он держал перо — чуть напряжённо, — чувствовалась привычная усталость. Рядом лежал сложенный конверт и небольшой мешочек, вероятно, с кормом — Люпин, похоже, относился к птицам с той же тихой деликатностью, что и к людям. Астрид на мгновение замедлила шаг, не желая мешать, но он всё равно почувствовал движение и поднял голову. — Доброе утро, профессор, — вежливо произнесла она. Одновременно она подала руку своей совушке Лике — маленькой, тёмной, с умными глазами. Та вспорхнула на запястье с видом существа, которое делает одолжение, и сразу же принялась внимательно следить, не забыли ли её накормить. Астрид ловко привязала свернутый лист к её лапке, затянув узелок так, чтобы не пережимать. Люпин обернулся со слегка рассеянным взглядом, словно возвращаясь издалека, а потом на его лице появилась слабая, тёплая улыбка. — А, мисс Мур. Не ожидал увидеть вас здесь в столь ранний час, — сказал он и, внимательно оглядев её, добавил мягко, почти шутливо: — Да, вы выглядите слегка… потрёпанно. Астрид усмехнулась — без обиды. В отражениях стекла она и сама, наверное, выглядела как человек, который спал меньше, чем хотел, и смеялся больше, чем планировал. — Ребята с моего факультета решили устроить мне настоящий праздник, — сказала она. — Видимо, решили компенсировать прошлые дни рождения. — Компенсировать? — Люпин удивлённо приподнял брови. — Неужели вы раньше не праздновали? Астрид чуть помедлила. Она подошла к проёму и на секунду задержала взгляд на пейзаже: за окнами тянулись холодные поля, вдалеке серели деревья Запретного леса, а над ними поднимался тонкий, прозрачный утренний туман. Мир казался спокойным и чужим — как открытка, которую можно рассматривать, но в которую нельзя войти. Она опустила взгляд на Лику. Совушка сидела у неё на руке и смотрела с укором — требовательно, почти по‑человечески: «Сначала корм, потом письма». Астрид машинально достала пару кусочков корма, и птица тут же смягчилась, довольно заурчав. — Я не праздновала, — произнесла она тихо. — С тех пор как… умерли мои родители. Ни разу. Слова прозвучали неожиданно просто — без драматизма, но от этого ещё тяжелее. Астрид сама не ожидала, что скажет это вслух. Тем более — ему. Люпин не перебивал. Он лишь чуть напрягся и отложил перо, как будто любое движение могло спугнуть её решимость. — И вы решили доказать самой себе, что… — осторожно начал он. — …что я наконец-то могу жить дальше, — закончила Астрид и почувствовала, как во рту пересохло. — Да. Она и сама не понимала, почему вдруг стоит и рассказывает о своей жизни. Но рядом с Люпином было что-то… безопасное. Не громкое, не навязчивое — просто человеческое. Ей казалось, что ему можно доверять. Не потому что он преподаватель, а потому что он умеет слушать так, будто слушание — тоже помощь. — При виде дементоров я снова вспоминаю их смерть, — продолжила она, не поднимая глаз. — Вспоминаю, как… как их убили. Люпин медленно выдохнул и присел на лавку. Жестом — очень спокойным, приглашающим — попросил Астрид сесть рядом. В этот момент он выглядел не как профессор на службе, а как человек, которому важно, чтобы она не стояла одна со своей болью. Астрид села — чуть на краешек, будто в любую секунду могла вскочить и уйти. У Люпина в голове вспыхнула мысль, от которой стало холодно: «Неужели это и есть то, что скрывал от меня Северус?..» — Кто их убил? — спросил он тихо, осторожно, словно боялся, что вопрос причинит ей ещё больше боли. И не надеялся на ответ. Астрид на секунду зажмурилась. Внутри всё сжалось — знакомое, неприятное, как будто она снова видит то, чего видеть не хочет. — Оборотни, — сказала она внезапно. И сразу же почувствовала, что воздух между ними изменился. — О… оборотни? — голос Люпина прозвучал глухо и так тихо, что Астрид мгновенно подняла голову. Он смотрел на неё так, будто получил удар. Лицо его побледнело ещё сильнее, и в нём проступила боль — резкая, живая, не спрятанная за учительской маской. На миг оно стало почти некрасивым — не внешностью, а выражением: так бывает, когда человека разрывает вина или страх, и он не успевает спрятаться. — С вами всё хорошо? — встревожилась Астрид. — Может быть, вам… — Нет-нет, — быстро перебил Люпин. Он отвернулся и закрыл лицо ладонями, словно ему нужно было собрать себя по частям. — Продолжайте, мисс Мур. Астрид почувствовала, как её затапливает стыд. Она вдруг ясно поняла: сказала лишнее. Слишком личное. Слишком тяжёлое. И, кажется, задела его не случайно. — Я… я, пожалуй, пойду, — торопливо произнесла она, уже поднимаясь. — Мне нужно успеть раздать расписание. И завтрак я не хочу пропустить. Спасибо вам. — За что? — Люпин поднял голову, в его голосе прозвучало искреннее удивление. Астрид замялась, сжимая ремешок сумки и не зная, куда деть взгляд. — За всё, — наконец сказала она. — За вашу поддержку. За… вас. Ваши уроки мне очень помогают. Даже если мы пока не видим прямых результатов, это ведь не значит, что я не меняюсь внутри, правда? Люпин смотрел на неё уже иначе — мягче, внимательнее, с какой-то печальной теплотой. — Да, Астрид, — сказал он негромко. — Вы абсолютно правы. Он будто собирался добавить что-то ещё, и его пальцы нервно тронули край пергамента. — Кстати, насчёт наших индивидуальных занятий… — начал он и вдруг заговорил быстрее, будто боялся остановиться и потерять смелость. — Я подумал и решил, что вам они без… Он осёкся на полуслове — не потому что забыл, а потому что искал правильные слова. «Главное — не обидеть её. Она и так натерпелась», — мелькнуло у него в голове. Он так и не успел договорить. Астрид шагнула к нему и обняла — внезапно, словно это решение возникло не в голове, а где-то глубже, там, где слова уже не справляются. Объятие вышло неловким, почти неуместным: коротким, осторожным, таким, каким обнимают человека, которого нельзя трогать — и всё же очень хочется, потому что иначе невозможно выразить благодарность и облегчение. Между преподавателем и ученицей всегда стоит невидимая граница, и Астрид почувствовала её острее, чем когда-либо, уже в следующую секунду — но остановиться не успела. Люпин на мгновение застыл. Он не сделал ни шага назад, не оттолкнул, но и не ответил привычной взрослой уверенностью — лишь чуть напрягся, словно не знал, куда девать руки и взгляд. За эти доли секунды в голове его пронеслось слишком многое. Он понимал, что каким-то образом влияет на эту девочку. Влияет не приказами и наставлениями, а простой человеческой внимательностью, тем, что слушает и не осуждает. Пока это влияние казалось благотворным — Астрид действительно держалась увереннее на занятиях, меньше замыкалась в себе, училась дышать ровнее, когда страх подступал к горлу. Но Люпин боялся другого: привязанности. Слишком близкой, слишком личной. Той, что однажды обернётся болью — для неё, для него, для всех. И всё же — он не мог заставить себя быть холодным. Астрид отступила, словно обожглась собственной смелостью. Щёки её вспыхнули, взгляд метнулся в сторону. Она торопливо заправила за ухо выбившуюся прядь волос — привычный жест, когда ей становилось стыдно или когда надо было срочно вернуть себе видимость спокойствия. — Вы что-то говорили про наши занятия, — напомнила она тихо, но твёрдо, будто цеплялась за эту тему, чтобы не думать о секундной слабости. Люпин помолчал. С одной стороны, ему действительно было опасно углублять эту связь. Любое тёплое движение в сторону Астрид могло оказаться неправильно истолковано — кем-то внимательным, подозрительным или просто злым. Да и он сам слишком хорошо знал, что иногда «добро» оборачивается ошибкой, если не держать дистанцию. С другой стороны — остановиться на полпути и отступить назад означало бы признать, что вся эта поддержка была случайной, временной и не стоящей доверия. Астрид не заслуживала ещё одного взрослого, который в самый неподходящий момент «передумал». — Я… — начал он и снова запнулся, подбирая слова. — Это ничего. Просто мне нужно будет опять уехать. Астрид чуть опустила голову, и в её голосе прозвучала едва заметная горечь: — Как всегда несколько раз в месяц, — почти шёпотом произнесла она. Люпин не ответил. Он лишь отвёл взгляд, будто в стене напротив внезапно нашёлся очень важный рисунок трещин, и быстро, нервно, как человек, которому необходимо занять руки, чтобы удержать лицо, стал что-то набрасывать на желтоватом пергаменте. — Я могу одолжить вашу сову? — спросил он, не поднимая глаз. Астрид подошла ближе, и её взгляд сам собой скользнул по строчкам. Она успела разобрать только начало — «Брод…» — прежде чем Люпин, словно очнувшись, поспешно свернул лист и спрятал его так, будто в нём заключалось что-то слишком личное. Лишь тогда он поднял голову. Их взгляды встретились — её миндалевидные глаза смотрели внимательно и чуть растерянно, его — настороженно, с попыткой улыбнуться, чтобы сгладить неловкость. — Да… да, конечно, — ответила Астрид и протянула ему Лику. Совушка радостно ухнула, будто одобряя смену адресата, и для порядка ущипнула Астрид за палец — то ли напоминая о долге кормёжки, то ли выражая своё совиное мнение о людских переживаниях. Астрид едва заметно поморщилась, но не отдёрнула руку. — Пишете своему другу? — спросила она, стараясь, чтобы это прозвучало непринуждённо. Но любопытство — и смутное ощущение, что она случайно прикоснулась к чьей-то тайне, — всё равно пробивалось в голосе. Люпин задержал паузу слишком долго для простого ответа. Потом кивнул, будто соглашаясь с формулировкой лишь отчасти. — Ну да, — наконец произнёс он ровно. — Можно и так сказать. И Лика, будто поняв, что разговор лучше не продолжать, нетерпеливо переступила лапками у него на запястье, готовая взлететь.

***

Астрид заметила это ещё на подходе к Большому залу: привычный утренний гул был заметно тише. За гриффиндорским столом зияли пустые места, там и сям лежали забытые салфетки, а кое-где стояли нетронутые кубки, как немой укор вчерашнему веселью. Те, кто накануне громче всех смеялся и требовал «ещё по кружечке», сегодня, похоже, предпочли умереть где-нибудь в своих постелях и воскреснуть ближе к обеду. Астрид, сдерживая зевок, опустилась на скамью рядом с Луизой. Та сидела, обхватив миску двумя руками, и методично ела кашу — с видом человека, который выполняет лечебную процедуру. Волосы у неё были собраны кое-как, под глазами пролегли тени, а на лице читалось выражение стойкого, но уставшего презрения к жизни. — Вчерашние герои что-то не спешат на завтрак, — заметила Астрид, оглядывая стол. — Похоже, победа далась им дорогой ценой. Луиза подняла на неё взгляд и фыркнула: — Ну извини, не у всех есть хорошие запасы антипохмелина, — сказала она с деланным упрёком и отправила в рот ложку каши. — Некоторым приходится выживать на силе воли и овсянке. Астрид отломила ломтик сыра, задумчиво прожевала и прищурилась — в её взгляде мелькнула привычная наблюдательность. — А ты вчера ещё и с парнем рассталась, — напомнила она. — Так что решила постараться вдвойне, верно? Ну… чем он не угодил тебе в этот раз? Луиза рассмеялась — легко, даже слишком легко, как будто смехом можно было обезвредить неловкость. — Да, в принципе, ничем, — пожала плечами она. — Я сама виновата. Астрид нахмурилась: признание не вязалось с луизиной привычкой сваливать вину на окружающий мир. — Ты? Виновата? Это звучит подозрительно, — начала она, но не успела продолжить. — А… оу… Перси, привет! — Луиза вдруг вздрогнула и обернулась. К их стороне подошёл Перси Уизли — собранный, как всегда аккуратный, с таким выражением лица, будто Большой зал — это рабочий кабинет, а завтрак — пункт распорядка. Он наклонился к Луизе и быстро, почти не шевеля губами, что-то прошептал ей на ухо. Луиза на секунду застыла. Потом растерянно посмотрела на Астрид — взглядом человека, которого поймали с поличным, хотя никто ещё не успел спросить, в чём дело. И, резко поднявшись, бросила: — Увидимся позже. Она взяла Перси под руку — натурально, демонстративно — и повела его прочь из зала, словно это было самым естественным поступком на свете. Астрид осталась сидеть с ломтиком сыра в руке и открытым от удивления ртом. — Не поняла… — выдохнула она. — Ну… ничего себе. Слова, которые просились на язык, были куда более резкими, но рядом сидели первокурсники, а репутацию старосты Астрид старалась беречь хотя бы из профессионального упрямства. — Да, дела! — весело протянул голос. Астрид резко повернулась. На только что освободившееся место, совершенно без стеснения, уселись Фред и Джордж — оба бодрые, сияющие и подозрительно свежие для людей, которые накануне были в самом центре хаоса. — Не знаю, как вы здесь оказались, — набросилась на них Астрид, сужая глаза, — но вы должны мне всё рассказать. — Что именно? — невинно уточнил Фред, с таким лицом, будто его только что попросили перечислить ингредиенты в каше. — Да всё! — Астрид наклонилась к ним, понизив голос. — Например: с каких пор «рыжеволосый зануда» стал для Луизы просто Перси? Она же его на дух не переносит. Близнецы переглянулись и синхронно прыснули. — А, это? Пустяки! — хором отозвались они так, будто речь шла о перемене погоды. — Ну, подробностей мы не знаем, — начал Фред, изображая серьёзность, — но вчера парень Луизы застал её за поцелуями с нашим братцем. Астрид поперхнулась. — Она целовалась с Перси?! — воскликнула она так громко, что несколько учеников за соседними местами обернулись. Фред, не моргнув, склонил голову набок: — Тебя только это беспокоит? — В смысле? — растерялась Астрид, чувствуя, как у неё горят щёки — то ли от неожиданности, то ли от осознания, что она только что проорала половине зала чужую сенсацию. Джордж широко развёл руками, а Фред с безупречно серьёзным видом произнёс: — Тебя не смущает тот факт, что Перси вообще умеет целоваться? На секунду Астрид зависла, а потом — вопреки себе — рассмеялась. Смеялись и близнецы, и она, и даже пара гриффиндорцев неподалёку, уловивших начало шутки. И в этом смехе не было злобы — только изумление и то самое облегчение, которое иногда приносит чужая нелепая история: как напоминание, что жизнь, несмотря на дементоров, страхи и тревоги, всё ещё умеет вытворять удивительные глупости. За разговором они и не заметили, что на них смотрят. Со стороны преподавательского стола наблюдали три пары глаз: внимательных, оценивающих, слишком взрослых для этой школьной комедии. Кто-то следил с лёгким раздражением, кто-то — с насторожённой задумчивостью, а кто-то — с таким выражением, будто отмечал детали, которые пригодятся позже. Астрид почувствовала это лишь кожей — смутное покалывание между лопаток, — но пока не обернулась.