Астрид: свет, что не боится ночи

После того вечера Астрид долго не решалась заговорить с Люпином — ни на занятиях, ни после них, ни даже случайно в коридоре. Ей казалось, стоит ей поднять глаза чуть выше положенного, задержать взгляд на долю секунды дольше — и всё, что она так старательно прятала внутри, всплывёт наружу, станет очевидным и для него, и для неё самой. Ещё сильнее пугала мысль о Дамблдоре. Астрид не могла избавиться от ощущения, что директор, как по-настоящему могущественный волшебник, способен увидеть в человеке больше, чем тот готов показать. Прочесть обрывок мысли, поймать невольную эмоцию, угадать по одному сбившемуся дыханию то, о чём не говорят вслух. И если он действительно понял… страшно представить, что ожидало бы преподавателя Защиты, если бы в эту историю вмешались взрослые решения, школьные правила и чужие представления о допустимом. Зато от другого разговора она уже не могла уклониться — и, пожалуй, даже не хотела. Ей удалось выведать у Луизы все подробности внезапного, почти анекдотического романа с Перси Уизли. Они разговаривали после прогулки по Хогсмиду. Луиза говорила взахлёб — впервые за долгое время с той оживлённой уверенностью, которая делала её невозможной и обаятельной одновременно. Астрид в тот же день тоже была в Хогсмиде — по привычке отыскивала на окраине улицы своего пса и подкармливала его. Теперь он больше не напоминал полумёртвый скелет: шерсть стала гуще, взгляд — спокойнее, в движениях появилось даже что-то почти гордое, как будто жизнь медленно, но упрямо возвращалась к нему. — Да, я уже давно засматривалась на него, и что? — с вызовом спросила Луиза, когда закончила описывать их прогулку, её слова и его — отрывистые, строгие, а потому особенно смешные — попытки держаться «как подобает старосте». — Ты думаешь, я должна извиняться? Астрид моргнула, пытаясь представить Луизу, которая «давно засматривалась» на Перси. Картина получалась неправдоподобной, но в ней, против воли, было что-то… логичное. Луиза всегда тянулась к тому, что раздражало её сильнее всего. — Не думаю, — осторожно ответила Астрид. — Просто… не ожидала. — А я, кстати, собираюсь провести каникулы в Норе, — продолжила Луиза уже другим тоном — деловитым, почти торжественным, будто объявляла о назначении на важный пост. — Мои родители согласились. А ты поедешь? Вопрос застал Астрид врасплох. Она машинально представила себе Нору: тесный, шумный дом, в котором всё держится на тёплой семейной суете; запах хлеба, смех, вечные перепалки, чьи-то шаги на лестнице. И, самое главное, возможность хоть ненадолго вынырнуть из школьного напряжения перед экзаменами, сменить стены, перестать ловить себя на том, что вздрагиваешь от одного имени. Это было бы… неплохо. Даже слишком неплохо, чтобы не насторожиться. — Я спрошу Фреда и Джорджа, — сказала Астрид после короткой паузы. — И напишу письмо бабушке. Близнецы, разумеется, были не против. Они вообще редко бывали «против» чего-либо, если это обещало приключения, смех и новый повод нарушить чьё-то спокойствие. — Класс! Это будут лучшие каникулы! — Фред носился вокруг дивана в общей гостиной, на котором сидели Джордж и Астрид. Он то подпрыгивал, то изображал победный танец, то делал круг почёта, будто уже праздновал успех, причём успех, безусловно, личный. Джордж захохотал так, что едва не свалился с подлокотника. Астрид тоже неловко хихикнула — не столько от Фредовых «туземных плясок», сколько чтобы спрятать собственное волнение. Чем ближе становились каникулы, тем настойчивее в ней росло чувство: она пытается убежать от мыслей, которые всё равно догонят. А потом Люпин снова заболел. Это было вполне в его духе — исчезнуть на день-два, появиться ещё более бледным, чем обычно, и говорить так, будто всё в порядке. Но теперь тревога не растворялась привычной объяснимостью. Однажды в библиотеке Астрид случайно уловила разговор, который сначала пропустила мимо ушей: Рон Уизли жаловался Гарри Поттеру и Гермионе Грейнджер на очередные школьные «радости». Астрид с ними не общалась; чужие разговоры обычно не цепляли её вовсе. Но одна фраза, сказанная почти бездумно, ударила по слуху, как заклинание. — Я отбывал наказание в Больничном крыле, — говорил Рон. — Люпина там не было. Школу он не покидал, значит, он в своём кабинете. Тяжело больной. Астрид замерла среди стеллажей, держа в руках книгу, которую уже не видела. Слова эхом повторились внутри — раз за разом, всё тише и всё страшнее: Он в школе. Тяжело больной. Она нахмурилась, пытаясь понять — и не находя ответа. Почему он не обратится к мадам Помфри? — думала она. — Она бы мигом поставила его на ноги. И всё же она знала: у Люпина были причины. Какими бы они ни были, они всегда звучали как «не нужно», «я справлюсь», «это пустяки». Только Астрид слишком часто видела, что за его «пустяками» скрывается настоящая боль — та, которую можно терпеть годами, пока не перестанешь отличать привычку от необходимости. Ей стало его жаль — остро, до неприятной стеснённости в груди. У профессора, как она знала, не было рядом ни друзей, ни родных, по крайней мере таких, кто мог бы просто прийти и спросить: «Ты ел сегодня? Тебе принести тёплого? Тебе нужна помощь?» Это означало, что Рождество он, скорее всего, проведёт один — в пустом кабинете, среди книг и собственной усталости. Астрид понимала, что делает шаг в сторону, которую сама же себе запретила. Она хотела держаться подальше, не давать чувствам права на голос, не смотреть на Люпина слишком внимательно. Хотела — и не могла. Потому что сочувствие оказалось сильнее осторожности. И вот, несмотря на смущение, несмотря на страх выглядеть глупо, несмотря на желание продолжать делать вид, что между ними — исключительно уроки и школьная дистанция, Астрид приняла решение. Она пойдёт к нему. Просто проведает. Просто спросит, не нужно ли чего-то. Просто убедится, что он действительно живой, а не тень, запертая в собственном одиночестве. И, делая первый шаг из библиотеки в коридор, она уже понимала: «просто» в таких вещах почти никогда не бывает.

***

Как оказалось, Астрид очень многое знала и о предпочтениях профессора Люпина. Она захотела как-то порадовать его, поэтому на следующей вылазке в Хогсмид, девушка набрала любимых сладостей преподавателя, не забыла также и про чай, который он постоянно пил на их уроках. Вечером пришло письмо от бабушки. Астрид было очень совестно, ведь она оставляла её одну в рождественские праздники, однако после того, как прочла суховатый лист пергамента, на душе стало легче. — Ну что, ты едешь? — спросила Луиза, укладывая в свой чемодан теплые вещи. — Зачем тебе столько свитеров? — полюбопытствовала Астрид, набрасывая ответ на письмо бабушки. — Мы собираемся проводить много времени на свежем воздухе. Фред тебе не говорил? И скажи мне, наконец, собираешься ты с нами или нет? — Да. — сказала Астрид. — Бабушка написала, что проведет Рождество у мистера и миссис Поттс. Очень мило, что они пригласили её. Ты помнишь, как она любит возиться с их детишками. Наскоро разобравшись с чемоданом, Астрид, ухватив подарки, поспешила к профессору Люпину.

***

Астрид и сама не поняла, как так вышло, что она оказалась у двери кабинета профессора Люпина почти мгновенно. Коридоры, по которым она шла, будто сами подталкивали её вперёд: шаг — поворот — ещё один пролёт лестницы, и вот уже знакомая часть замка с притихшими портретами и холодным камнем под ладонью. Только когда она остановилась перед дверью, её накрыло запоздалым осознанием — вместе с ним пришёл страх, вязкий и упрямый. Её пугало собственное состояние: внутри словно две силы тянули в разные стороны. Одна — вперёд, к нему, потому что он один и, возможно, болен сильнее, чем говорит. Другая — назад, в гриффиндорскую спальню, под одеяло, подальше от этой двери, от любой возможности узнать что-то, чего знать не следует. Сердце билось слишком громко. Ладони вспотели. Астрид стояла, стиснув пальцами палочку, и на миг почти повернула обратно. Но разбираться в себе было уже поздно: она пришла сюда не за откровениями, а с самой простой, почти детской целью — убедиться, что он в порядке. Она поспешно списала всё на волнение, на усталость, на бессонные ночи и экзамены, и заставила себя поднять руку. Постучала. Тихо, осторожно — так, будто могла потревожить не человека, а хрупкое равновесие. Не дождавшись ответа, она по привычке потянула дверь на себя — и тут же застыла. Дверь легко подалась. Люпин… забыл запереть? — мелькнуло в голове, и от этой мысли почему-то стало холодно. Астрид шагнула внутрь. Класс был залит лунным светом — ярким, почти белым, как тонкое серебро. Он струился через высокие окна, ложился ровными полосами на парты и пол, на шкафы, на тёмные углы, в которых обычно пряталась пыль. Всё казалось слишком отчётливым и одновременно неестественным, будто мир вокруг превратился в декорацию. Дверь, ведущая в кабинет, тоже была открыта. — Профессор? — позвала Астрид. Её голос прозвучал не так, как обычно: тише и тоньше, чем она ожидала. Ответа не было. Только в тишине вдруг шевельнулся какой-то странный звук — смутно напоминающий сдавленный, низкий, животный скулёж. Астрид услышала — и всё равно не отступила. В этом кабинете действительно держали множество магических тварей для уроков, и разум услужливо подсунул безопасное объяснение: наверное, кто-то из зверей, просто клетка плохо закрыта… Но интуиция кричала иначе. Не словами — телом. Её словно толкало в грудь предупреждение: опасность. Астрид вытащила палочку, глубже вдохнула и заставила себя идти дальше. В кабинете было темнее, чем в классе; луна сюда доставала лишь кусками. Она подняла палочку. — Люмос. Огонёк на конце вспыхнул — и тут же, словно отзываясь на её появление, фитили свечей вдоль стены загорелись один за другим, будто кто-то невидимый давно ждал, когда их разбудят. Свет стал ровнее, теплее — и одновременно ещё страшнее, потому что теперь он ничего не скрывал. То, что она увидела, отпечаталось в памяти так, как отпечатываются кошмары: раз и навсегда, до дрожи в пальцах при одном воспоминании. На полу, среди теней и полос лунного света, лежало существо. Серое, крупное, с вытянутой мордой, с острыми, слишком длинными линиями тела — оборотень. Не «сказочный» волк из учебника, не красивый хищник с лесных гравюр, а нечто другое: дикое, иссохшее, чужое. Оно было здесь — в открытом кабинете — и, что страшнее всего, даже не пыталось бежать. Астрид, которая знала об оборотнях больше, чем большинство её ровесников, на секунду почти машинально отметила эту странность — и тут же увидела детали, от которых внутри всё оборвалось. На серой шерсти висели обрывки ткани. Её взгляд упёрся в них, как в доказательство, которое невозможно опровергнуть. Рваный рукав, клочья материи, знакомый цвет — одежда Люпина. Воздух в лёгких стал ледяным. — П… профессор… — прошептала Астрид. Голос осел, исчез, будто его вырвали. Ноги перестали слушаться. Она попыталась шагнуть назад, уперлась плечом в стену и медленно, как в плохом сне, начала сползать на пол, не в силах оторвать глаз от существа, которое вдруг стало её самым страшным кошмаром — ожившим, реальным, ближе, чем она могла вынести. Оборотень услышал её. Он поднял голову. Повернулся — медленно, с той осторожностью, с какой зверь оценивает неизвестное. В янтарных глазах — волчьих, холодных — промелькнуло что-то странное. Не мысль, не узнавание — лишь тень реакции, будто на границе инстинкта. Астрид не смогла это понять. Ей было не до понимания. Её накрыло рыдание — внезапное, судорожное. Она задыхалась, хватала воздух, но он не приходил, будто горло сжало железным обручем. Паника развернулась внутри мгновенно и беспощадно, как заклинание, сорвавшееся с чужой палочки. Слёзы текли сами; она пыталась остановить их, но лишь сильнее давилась. И всё же оборотень не бросился на неё. Напротив — он, казалось, проявил любопытство. Его взгляд скользнул мимо Астрид, к середине кабинета, где на полу лежали сладости — плитка шоколада и ещё что-то, что она принесла, не задумываясь, как «глупую, но добрую» заботу о больном. Видно, уронила, когда вошла, или когда сползла по стене. Волк подошёл к шоколаду, шумно втянул воздух, обнюхивая. Запах, похоже, заинтересовал его больше, чем дрожащая девочка у двери. Он опустил голову и неспешно принялся есть — не торопливо, не яростно, а почти деловито, как зверь, нашедший неожиданное лакомство. Астрид сидела у порога, прижимаясь спиной к стене, и пыталась сделать хоть что-то — хотя бы встать. Дрожащими руками она ухватилась за дверную ручку, словно за спасательный трос, и потянулась вверх. Тело не слушалось: мышцы стали ватными, ноги — чужими. Она попыталась снова — и не смогла. Мир сузился до двух мыслей, которые сменяли друг друга, как удары сердца: Я не встану. Он подойдёт. И когда её разум, измученный страхом, уже начал смиряться с самым страшным исходом — когда ей на миг показалось, что следующей закуской оборотня станет она сама, — тьма мягко, безжалостно сомкнулась. Астрид потеряла сознание.

***

Очнулась Астрид в уже знакомом ей подземелье — в кабинете зельеварения, где воздух всегда пах горечью трав, влажным камнем и чем-то металлическим, неуловимо тревожным. Свет здесь был тусклым и жёлтым: его давали несколько ламп и огонь под котлом, отчего тени на стенах казались гуще, чем должны. Она лежала на узком диване у стены. Ткань под щекой была колючей, а тело — чужим: тяжёлым, ватным, словно в него налили свинца. Астрид попыталась пошевелиться, и пружины дивана недовольно скрипнули — звук резкий, почти обвиняющий. У стола стоял Снейп. Он помешивал в котле зелье — неторопливо, с той бесстрастной точностью, которая у него заменяла любые эмоции. Скрип дивана заставил его обернуться. Астрид приготовилась встретить привычное выражение холодного презрения, ту самую ледяную маску, одним взглядом которой он умел загнать в угол даже старшекурсника. Но то, что она увидела, выбило её из остатка оцепенения: в его глазах было не злорадство и не раздражение — боль и страх. Настоящий, плохо скрытый страх, словно он только что едва не потерял её — и сам этого не ожидал. — Несносная девчонка! — рявкнул он, резко поставив на стол пузырёк и отмеряя капли в маленький стакан. Ругался он привычно, будто это единственный язык, на котором можно говорить о тревоге, не выдав её до конца. — Зачем вы пошли туда? Чем думала ваша… — он будто проглотил более грубое слово, — …ваша безрассудная голова? Астрид попыталась что-то сказать, но в горле пересохло. Губы дрожали. Она сглотнула — и от этого жалкого движения, от её бледности и пустого, растерянного взгляда, Снейп словно на мгновение осёкся. Его резкость не исчезла, но стала другой: не карательной, а беспомощной. Он подошёл и протянул ей стакан. — Пейте. Руки у Астрид дрожали так, что стекло звякнуло о её зубы. Снейп раздражённо вздохнул — и, не спрашивая разрешения, придержал стакан сам, чтобы он не выпал. В этом жесте не было ни мягкости, ни заботливой улыбки — только сухая, неприятная необходимость. Но именно она и спасала: не давала ей развалиться окончательно. Астрид сделала несколько глотков. Зелье было горьким, с терпким послевкусием, и почти сразу по телу разлилось тяжелое, вязкое спокойствие, как будто кто-то ладонью пригладил изнутри её панические всплески. Она подняла на него глаза. — П-профессор… — голос сорвался. — Это правда? Снейп молчал, и это молчание было хуже любого ответа. — Люпин… оборотень? — выдохнула Астрид. Последнее слово прозвучало слишком громко в вязкой тишине подземелья. Даже пламя под котлом будто стало тише. Снейп прищурился, и в лице его промелькнуло раздражение — не на неё, а на сам факт, что она оказалась в центре того, что должно было оставаться тайной. — Вообще-то, — произнёс он сухо, — я давал вам подсказки с сентября. Астрид непонимающе смотрела на него, и тогда он, будто вынужденный объяснять очевидное, продолжил — с отчётливым презрением к самому процессу объяснения: — То зелье, которое мы с вами готовили. Ежемесячно. То, ради чего вы по доброте душевной или по глупости — выбирайте сами — таскали ингредиенты и торчали в моём кабинете после занятий. Это не «интересная практика». Это… разновидность успокоительного. Поддержка для него. Поэтому он и не набросился на вас. Снейп опустил взгляд на котёл и добавил тише, словно больше себе, чем ей: — Зелье смиряет его. Делает… сравнительно безобидным. У Астрид болезненно кольнуло в груди от внезапной ясности. Она вспомнила, как хотела разобраться, что именно они варят, найти описание, прочитать о составе — хотя бы из простого любопытства. И каждый раз, оказываясь в библиотеке, она убеждала себя, что времени нет: завтра, после контрольной, после подготовки, после ещё одного бесконечного дня. Теперь это «завтра» обернулось её собственным криком, холодом на коже и жёлтыми глазами в лунном свете. — Я… — прошептала она и замолчала, потому что слова не держались. Пальцы сами потянулись к лицу; Астрид закрыла ладонями лоб и глаза, словно могла спрятаться от картинки, которая снова и снова вспыхивала перед внутренним взглядом. — Он не будет помнить… этого? — спросила она так тихо, что голос больше походил на шорох. Снейп сел рядом — движение было неожиданным, почти усталым. На секунду он показался не грозным профессором, а человеком, которому приходится держать на плечах слишком много чужих тайн. — Думаю, нет, — сказал он после паузы. Потом резко сменил тон, как будто вновь вернулся в привычную роль, потому что в ней проще не показывать, насколько всё серьёзно. — И я прошу вас, мисс Мур. Ради вас. Ради вашей безопасности. Вы обязаны отказаться от индивидуальных уроков. Астрид медленно опустила руки. Лицо её было бледным, глаза — воспалёнными от слёз и недосыпа. — Да, — ответила она, стараясь говорить ровно. — Н-не переживайте, профессор. Я… я как раз подумала об этом. Она поднялась слишком быстро — и на миг пошатнулась. Снейп, заметив это, даже не протянул руку: он лишь напрягся всем телом, готовый подхватить, если она упадёт, и это было красноречивее любого проявления заботы. — Думать-то все думают, — пробормотал он, когда Астрид уже дошла до двери, — а делать не желают. Она вышла, и дверь закрылась за ней с тихим, глухим щелчком. Снейп остался один, слушая, как в котле лениво булькает зелье. Он провёл ладонью по лицу, словно стирая усталость, и на мгновение позволил себе то, чего не позволял при свидетелях: тревогу. Ему нужно было решить, как преподнести новости Дамблдору — и стоит ли вообще это делать сейчас. Директор умел хранить тайны, но умел и решать за других. А Снейп слишком хорошо знал цену «правильным решениям», принятым без учёта того, что чувствует ребёнок. К тому же он и сам переживал за свою подопечную. Астрид была для него не просто ученицей. За годы, проведённые рядом — молча, настороженно, иногда упрямо — она стала чем-то ближе, почти невозможным для него словом: почти как дочь. И она, в отличие от большинства, смотрела на него иначе. Не с тупым страхом и не с удовольствием от его суровости — а внимательно, будто училась понимать. Она знала, когда лучше не спорить. Когда вовремя замолчать. Когда можно осторожно пошутить так, чтобы он не взорвался, а лишь фыркнул. И именно поэтому мысль о том, что она снова окажется на краю — из-за своей доброты, из-за чужой тайны, из-за собственных чувств, которых она, возможно, ещё не осознала, — пугала Снейпа сильнее, чем он готов был признать. Он поколебался — и решил пока не сообщать о случившемся директору. По крайней мере не сейчас. Не в эту ночь. Но поговорить с Люпином он намеревался сразу же, как только пройдёт «лунная болезнь». Опасения Снейпа относительно здоровья Астрид оказались не напрасными. Утром она не смогла подняться с кровати. Тело ломило, голова была тяжёлой, будто её всю ночь держали под водой, а потом резко вытащили на холодный воздух. К щекам прилил жар, и кожа стала горячей и сухой. У Астрид начался жар.