Астрид: свет, что не боится ночи

Луиза проснулась раньше обычного — не потому, что выспалась, а потому что её разбудила настойчивая, тревожная тишина. В спальне было непривычно спокойно: ни шороха одеял, ни ворчания соседок, ни сонного шепота. Астрид лежала неподвижно, слишком ровно, словно её уложили, а не она сама уснула. — Астрид… — позвала Луиза сначала тихо, потом громче. — Эй, вставай. Ну же. Ответа не последовало. Луиза потянулась к ней и коснулась её лба. В следующую секунду рука отдёрнулась, будто обожглась. Кожа у Астрид была горячей — не просто тёплой, а обжигающе сухой, лихорадочной. Дыхание — неровное, тяжёлое. Губы потрескались, ресницы дрожали, как у человека, которому снится что-то мучительное, и из этого сна невозможно выбраться. Луиза выругалась сквозь зубы и, не теряя времени, кинулась за помощью. Правила — отдельная лестница, чужие спальни, запреты на посещение — вдруг стали чем-то далёким и нелепым по сравнению с тем, что рядом лежал человек с жаром, который мог закончиться чем угодно. Она поймала Перси в коридоре — уже собранного, строгого, с той вечной «правильностью» во взгляде, будто он родился с уставом в руках. — Перси, мне нужно, чтобы ты зашёл в комнату девочек, — выпалила Луиза, не давая ему времени на возражения. — Я не могу, — автоматически начал он, но Луиза, кажется, готова была закричать. — Ну давай же, блин. Человек с температурой лежит — наплевать на правила! — голос у неё сорвался на отчаянный шёпот. — Ей плохо. Она почти не приходит в себя. Перси побледнел — совсем немного, но Луиза заметила. Он оглянулся, как будто ожидал, что прямо сейчас из-за угла выйдет кто-то из преподавателей и застукает его на «преступлении века», — и всё-таки кивнул. В спальне он замер на пороге: в девичьей комнате ему было неловко, как будто сами занавески на кроватях смотрели осуждающе. Но увидев Астрид, он перестал думать о приличиях. Подошёл, осторожно наклонился и, неловко подхватив её на руки, удивился тому, насколько она лёгкая — и тому, насколько жаром горит её тело, будто внутри разожгли печь. — Мерлин… — выдохнул он, и это прозвучало не как ругательство, а как испуг. До Больничного крыла они добрались быстро, но Астрид почти не помнила дороги — только обрывки: каменный холод стен, мелькающие факелы, чей-то голос, зовущий мадам Помфри, и собственное тело, которое то проваливалось в темноту, то возвращалось на секунду в реальность. Мадам Помфри, поднятая на ноги мгновенно, действовала так, как умела только она: быстро, строго и без лишних эмоций. Пара проверяющих заклинаний, горькое зелье, прохладная влажная ткань на лоб — и наконец Астрид удалось кое-как привести в сознание. Она распахнула глаза, не сразу понимая, где находится, и первой её реакцией была не радость, а испуганное напряжение, будто она ждала увидеть лунный свет и серую шерсть. — Тише, дорогая, — отрезала мадам Помфри, усаживая её обратно. — Вы останетесь здесь. Как минимум на несколько дней. И добавила, уже сухо, но с явной заботой: — Вам нужен покой. Астрид была даже рада оказаться в Больничном крыле. Здесь всё было предсказуемо: чистые простыни, ровный свет, запах зелий и трав, строгая уверенность медсестры. В этом месте ей не приходилось улыбаться, делать вид, что она в порядке, и держать спину прямо. Будь её воля, она бы вообще исчезла — отправилась бы в самый отдалённый уголок планеты, куда не доходят ни школьные слухи, ни чужие взгляды, ни воспоминания. Но воля здесь мало что решала. Приходилось лежать и мириться с тем, что в её голове снова и снова всплывает одна и та же мысль: человек, которому она доверяла, перед кем позволила себе быть слабой, оказался чудовищем — пусть и не по своей вине, пусть и не по собственному выбору. И это ломало сильнее жара. К сожалению, отлежаться в лечебнице как следует не удалось: экзамены были уже не за горами. Астрид, едва жар пошёл на спад, начала упрямо просить выписку. Мадам Помфри сопротивлялась — она всегда сопротивлялась человеческому упрямству, — но в итоге согласилась при одном условии: Астрид будет принимать успокоительное и не станет геройствовать. Пришлось заверить мадам Помфри, что она будет послушной. Лгать в глаза человеку, который искренне пытался её уберечь, было неприятно, но Астрид уже научилась говорить «да» так, чтобы это означало «как получится». Ребятам о случившемся она не рассказала ничего. Для них она придумала правдоподобную легенду: гуляла недалеко от Запретного леса, чего-то испугалась, а потом простудилась и свалилась с жаром. История была достаточно гладкой, чтобы в неё поверили те, кто хотел верить. Её хватило, чтобы успокоить Луизу и близнецов — особенно близнецов, которые переживали шумно и по-своему трогательно: таскали ей сладости, шептались, строили планы «как поднять ей настроение», но при этом смотрели слишком внимательно. Астрид ощущала: они ей не до конца верят. Зато она смогла поговорить о случившемся со Снейпом. Это произошло уже после того, как ей стало легче, и она смогла прийти к нему — не как к страшному преподавателю, а как к единственному взрослому в замке, который знал правду и не пытался завернуть её в красивые слова. Ей пришлось подробно объяснить, почему она оказалась в том злосчастном кабинете: как услышала, что Люпин «тяжело болен», как решила проведать его, как увидела открытую дверь… О своих зарождающихся чувствах она благоразумно умолчала. Во-первых, это было бы слишком опасно произносить вслух. Во-вторых, она и сама ещё толком не понимала, что с ней происходит: симпатия, благодарность, привязанность — всё смешалось так плотно, что разделить было невозможно. Снейп слушал молча. Не перебивал. Лишь пальцы его иногда сжимались сильнее на ручке чашки, выдавая напряжение. И вдруг он спросил — неожиданно, почти не в своей манере: — Вы в порядке? Вопрос выбил Астрид из колеи так, будто кто-то резко сменил направление разговора. Она ждала чего угодно: гнева, язвительного потока сарказма, холодного молчания, наказания, нравоучений — всего, что обычно полагалось ожидать от сурового зельевара. Всего. Но не сожаления и не участия. — Я имею в виду… как вы? — уточнил Снейп, и голос его прозвучал глухо. — Зная ваше прошлое, вам сейчас точно нелегко. Чаю? И не дождавшись ответа, он подошёл к чайнику. Астрид сразу поняла: он отвернулся намеренно — чтобы она не увидела на его лице того, что он не хотел показывать. Снейп умел прятать эмоции, как умели прятать их немногие: так, чтобы даже присутствие чувства становилось сомнительным. Но иногда — редко — он выбирал не прятать их вовсе, а просто не давать никому возможности смотреть. — Я… — начала Астрид и замолчала. А о чём, собственно, говорить? Как объяснить, что внутри теперь пусто и тесно одновременно? Что страх больше не похож на дементоров, от которых ты защищаешься заклинанием, — он стал бытовым, липким, с человеческим лицом? — Я не знаю, — призналась она наконец. — Я совсем недавно смогла избавиться от кошмаров… от угрозы дементоров. И ведь всё благодаря ему. Ей не хватило духу произнести имя. Человека, который сначала помог ей собрать по кусочкам то, что было сломано, а потом — сам того не желая — разорвал это снова. — Я не считаю его виноватым, — продолжила она, глядя в чашку, будто там можно найти правильные слова. — Но… то, что на моём месте мог быть кто-то другой. Снейп кивнул — коротко, тяжело. И, кажется, мысленно поблагодарил всех богов, в которых не верил, за то, что оказался рядом и успел. Неизвестно, смогла бы она оправиться от такого шока быстро — скорее всего, нет. Но умереть на месте от увиденного, от разрыва сердца или остановки дыхания в панике — да, такое развитие событий выглядело пугающе реальным. Астрид глубже вдохнула и, будто закрепляя решение, сказала: — Я постараюсь ограничить наше общение. Она сама не понимала, как собирается это сделать, когда замок тесен, уроки неизбежны, а встреча в коридоре может длиться одну секунду — и всё равно оставлять след. Но иногда человеку нужно произнести обещание вслух, чтобы хоть немного удержаться на ногах. — Никаких индивидуальных занятий, никаких дружеских посиделок — только уроки. С этими словами она допила чай, поставила чашку на столик и, поколебавшись, добавила: — Я хотела сказать вам… спасибо. Правда. Я бы не смогла… я бы даже… Слова закончились внезапно. Её прорвало. Слёзы хлынули потоком, как будто весь сдерживаемый ужас наконец нашёл выход. Астрид тут же торопливо стала вытирать лицо рукавом свитера — жестом детским и отчаянным, будто можно стереть не только слёзы, но и саму память. Снейп не отличался опытом в том, чтобы утешать учениц. Да и что он мог сказать? Любые слова звучали бы либо слишком чужими, либо слишком поздними. Он лишь подошёл и слегка сжал её плечо — коротко, почти неловко, но так, что в этом прикосновении было больше смысла, чем в длинной речи. Астрид пришла в себя через несколько минут. Она подняла на него глаза — благодарно, устало, как смотрят на человека, который не делает вид, что всё хорошо, но остаётся рядом. Кто бы что ни говорил, Снейп был хорошим человеком. Для неё — да. Для неё он давно стал чем-то вроде второго отца: сурового, сложного, но настоящего. И наконец он задал вопрос, который, судя по всему, мучил его всё это время: — Вас снова мучают кошмары? — Нет, — твёрдо ответила Астрид. Слово прозвучало ровно, почти убедительно — как заклинание, которое произносят на выдохе, чтобы не дрогнул голос. Она поднялась, кивнула в знак прощания и вышла из кабинета, оставив после себя ощущение недосказанности, как оставляют в воздухе не произнесённую до конца фразу. Она врала. И это понимали оба: и она, и Снейп. Он не стал догонять её вопросами — слишком опытный, чтобы надеяться выбить правду нажимом, и слишком осторожный, чтобы загнать её в угол. Астрид же просто не могла признаться. Не сейчас. Не ему. Не вслух. Потому что признание означало бы дать кошмарам окончательное право на реальность. Да, они вернулись. И от этого было страшнее, чем от самой болезни, чем от лихорадки, чем от дрожи в руках. Но самое страшное было не в том, что сны снова стали чёрными и вязкими. Самое страшное — в них теперь родителей убивал Люпин.

***

Её сон начинался одинаково — с места, которое она ненавидела и не могла забыть. Поляну освещала бледная луна. Трава казалась слишком высокой, слишком мокрой, будто ночь специально растягивала тени, чтобы спрятать в них опасность. Воздух был густой, тяжёлый, с металлическим привкусом, который всегда приходит вместе со страхом. Где-то вдалеке ухнула сова — и этот звук врезался в тишину, как нож в ткань. На том самом месте уже не было маленькой семилетней девочки, срывающей голос в крике и зовущей маму так отчаянно, словно одними словами можно удержать мир от разрушения. Теперь здесь была она сама — взрослая Астрид Мур. И это было ещё страшнее. Потому что взрослая Астрид понимала всё. Понимала, что происходит. Понимала, что сейчас будет. И всё равно — ничего не могла изменить. Мимо проскочило что-то чёрное — слишком быстро, чтобы разглядеть, но достаточно близко, чтобы сердце сжалось и ухнуло вниз. — Ч… что это? — прошептала Астрид, хотя знала: тени не отвечают. Впереди показалась мама — такая, какой Астрид запомнила её навсегда. Волосы растрёпаны, одежда в беспорядке, а лицо… лицо было живым, настоящим, слишком настоящим для сна. Только глаза — те самые, обычно горящие задором, — теперь блестели слезами и животным страхом. Не за себя — за мужа, за ребёнка, за жизнь, которую можно потерять одним мгновением. — Астрид, девочка моя! — звала мама. И от этого «моя» всё внутри у Астрид ломалось. Она бросилась к ней — но не побежала, а словно провалилась в воздух: как фантом, как тень, как тот, кто уже не имеет права касаться живых. Она кружила рядом, почти вплотную, отчаянно пытаясь дотянуться, схватить за рукав, встряхнуть, предупредить. Но пальцы проходили сквозь ткань. Сквозь кожу. Сквозь саму надежду. Позади раздался громкий хруст — будто кто-то ломал кости голыми руками. Звук был такой, что у Астрид свело челюсть. Она медленно обернулась — не желая, но не в силах не смотреть. Посреди поляны, словно возникнув из пустоты, сидел оборотень. Люпин — и не Люпин одновременно. Он будто не успел превратиться до конца: в этом было что-то особенно отвратительное — человеческие очертания, вывернутые в звериные, неестественные. Сутулая спина, вытянутая шея, шерсть клочьями, руки — уже почти лапы с длинными когтями, а лицо… лицо оставалось слишком узнаваемым. Слишком близким. Слишком человеческим, чтобы быть «просто чудовищем». И оттого — ещё страшнее. Наступило молчание. Оно тянулось, как липкая паутина. Казалось, даже ветер боится шевельнуться. Астрид, её мама и оборотень смотрели друг на друга — неотрывно, не моргая. Потом всё произошло мгновенно. Оборотень одним прыжком оказался рядом с мамой, которая в ужасе оступилась и упала на колени, словно ноги отказали. — НЕТ! — закричала мама. — НЕТ!!! — закричала Астрид — но её крик не имел веса, не имел силы, не имел права быть услышанным. Она схватила камни с земли — холодные, мокрые — и начала бросать их в оборотня, отчаянно, яростно, как бросают последнюю надежду. Камни летели, ударялись о шерсть и кожу, но будто не причиняли настоящего вреда. Ей казалось, если она отвлечёт его, он повернётся к ней, уйдёт от мамы — пусть разорвёт её, взрослую, пусть, только бы не… Но у зверя были свои планы. Оборотень рванулся — резким, сильным движением — и ударом лапы сшиб Астрид с ног. Она полетела в сторону, как пустая кукла, и ударилась о землю так, что воздух вышибло из груди. И всё равно — боли она почти не чувствовала. В таких снах боль всегда вторична. Первая — беспомощность. — Беги! БЕГИ!!! — кричала мама, захлёбываясь слезами и ужасом. Астрид пыталась встать, но будто была парализована. Она смотрела на двух самых любимых людей — и не могла отвести взгляд. Не могла моргнуть. Не могла сдвинуться с места. Страх прибивал её к земле, как заклятие. Ещё один рывок. Резкое движение когтистой лапы. И снова — звук, который преследовал её годами: предсмертное, влажное, страшное хлюпанье из маминого горла. То самое, которое невозможно забыть, как невозможно забыть собственное имя. Оно врезалось в память глубже любых слов. Астрид зажала рот руками, но это не помогало: она всё равно слышала. И тогда оборотень поднял голову. Она увидела лицо Люпина — злое, ухмыляющееся. Не человеческая усталость и доброта, к которым она привыкла, а оскал, который словно говорил: я знаю, что ты смотришь. Глаза были чёрные, как уголь, без единой искры тепла. Изо рта капала на землю алая, густая кровь — невыносимо яркая в лунном свете. — НЕ-Е-Е-Т! Крик вырвался из неё так, что, казалось, должен был разорвать грудь. И вот она снова в постели, в своей спальне. Астрид резко села, задыхаясь, и прижала к лицу подушку — уже мокрую от слёз. Пальцы судорожно сжимали ткань, будто она могла удержать её в реальности и не дать сну вытолкнуть наружу то, что она так старалась похоронить. Она дрожала всем телом. И хуже всего было то, что даже проснувшись, она ещё секунду чувствовала на языке привкус крови — как будто кошмар не отпустил её до конца.