Астрид: свет, что не боится ночи

На следующий день Астрид сидела за своей партой на Защите от Тёмных Искусств — ровно, тихо, так, будто ничего в её жизни не менялось. Перед ней лежала раскрытая книга, пальцы удерживали обложку, но взгляд то и дело соскальзывал с букв: строчки расплывались, не складываясь в смысл. В голове всё ещё звенела ночная пустота после кошмара, и любое резкое движение рядом казалось слишком громким. Она была одна. Луиза уже давно пересела к Перси — сначала «временно», потом это стало привычкой. Скамья рядом с Астрид оставалась свободной, и это одиночество в классе ощущалось почти физически: как холодный промежуток воздуха, отделяющий её от остальных. Впрочем, длилось оно недолго. — Привет. Я сяду? — на парту с глухим стуком опустился тяжёлый портфель, так что даже чернильница едва заметно дрогнула. Астрид выглянула из-за книги и на секунду позволила себе улыбнуться — маленькую, осторожную, настоящую. Улыбка вышла слабой, но тёплой, как огонёк в ладонях. — Флинт… — выдохнула она и, поднявшись навстречу, коротко обняла его — скорее привычным жестом, чем порывом, но в этом объятии было облегчение: рядом оказался кто-то, кто не задаёт лишних вопросов с порога. С Маркусом они в последнее время виделись реже, чем хотелось обоим. И это было не из-за одной причины, а из целого клубка: её затянувшаяся хандра, его бесконечные тренировки по квиддичу, усталость, которая цеплялась к ним обоим, и, конечно, факультетская вражда — та, что заставляла людей делать вид, будто дружбы между «не теми» не существует. Иногда достаточно пары косых взглядов в коридоре, чтобы разговор оборвался на полуслове. Флинт устроился рядом, как всегда чуть шумно, слишком уверенно для школьной аудитории, но при этом — с тем редким вниманием, которое он проявлял лишь к своим. Урок начался. Астрид ещё не подняла головы, когда услышала знакомый голос у кафедры — спокойный, мягкий, чуть усталый. В тот же миг её плечи напряглись сами собой, словно тело решило отреагировать раньше разума. — Доброе утро… — говорил профессор Люпин. И всё внутри Астрид скрутилось узлом. Она заставила себя смотреть в книгу, но страницы внезапно стали слишком белыми, а воздух — слишком плотным. Сердце застучало сильнее, как будто пыталось предупредить об опасности. Ночной кошмар, от которого она так и не успела оправиться, всплыл тонкой плёнкой поверх реальности: лунный свет, хруст, чёрные глаза… Ей пришлось сделать незаметный вдох, чтобы не выдать дрожь. Её испуганное лицо не осталось незамеченным. Маркус повернулся к ней чуть боком — так, чтобы не привлекать внимания, и внимательно всмотрелся в её профиль. — Астрид, — тихо спросил он, — всё нормально? Она кивнула — быстро, слишком быстро, как кивают те, кто очень хочет закрыть тему. И тут же склонилась над пергаментом, делая вид, что ищет место для записи. Волосы упали вперёд, скрыв лицо, как занавес. Это было спасением: за ним можно было спрятать и взгляд, и дрожащие ресницы, и внезапную слабость в губах. Маркус ещё несколько секунд смотрел на неё — вопросительно, упрямо, с плохо скрытым беспокойством. Но, заметив, что Люпин бросил в их сторону короткий, внимательный взгляд — не строго, но настороженно, как преподаватель, заметивший шепот, — Флинт не стал продолжать. Он молча открыл тетрадь, взял перо и последовал примеру Астрид, уткнувшись в записи. Астрид же, не поднимая головы, пыталась заставить руку выводить ровные строки — и думала только об одном: как продержаться этот урок, не выдав себя ни взглядом, ни дрожью, ни слишком громким вдохом.

***

Люпину пришлось нелегко — и дело было не только в усталости после полнолуния, которая всегда оставляла в теле тупую ломоту, а в душе — осадок, будто тебя обворовали, пока ты спал. На этот раз поверх привычного стыда легло кое-что гораздо тяжелее. Прежде всего он подверг свою ученицу опасности. Как он вообще мог так беспечно поверить словам Дамблдора — что, мол, в кабинете оборотню превращаться будет безопасно? Да, двери, да, чары, да, «всё предусмотрено». Но предусмотрено ли главное — человеческая глупость, человеческое любопытство, человеческая привычка нарушать запреты именно тогда, когда этого делать нельзя? Кому придёт в голову идти к нему ночью, в такое тёмное время суток? Люпин скривился, и это выражение было скорее от боли, чем от раздражения. Астрид. Ей одной из учеников это, фактически, было дозволено: она заходила к нему без лишней суеты, иногда — молча, иногда — с вопросом, иногда — с тем коротким взглядом, в котором было больше доверия, чем в любой речи. Ещё, конечно, Гарри — но Гарри всегда предупреждал. Сообщал заранее. Стучал. Ждал ответа. Не входил, если дверь закрыта. Астрид… могла войти. И именно это «могла» теперь звучало у Люпина в голове как приговор. После той ночи он сначала даже не понял, что именно произошло. Полнолуние оставляло в памяти провалы, смазанные кадры: обрывки запахов, рваные ощущения, глухие вспышки агрессии, которые казались чужими. Утром он пришёл в себя с привычной тошнотой, с дрожью в мышцах и тяжёлым чувством, будто в груди лежит камень. Всё выглядело «как обычно». Слишком обычно, чтобы заподозрить беду. Пока в его кабинет не ворвался Снейп. Не вошёл — именно ворвался: чёрным вихрем, холодом и яростью, так что воздух, казалось, стал плотнее. На лице — сдержанность, натянутая до предела, как струна. В глазах — такое, что Люпин сразу понял: дело нечисто. Что-то случилось. Снейп некоторое время молча рассматривал его — не как коллегу, а как виновника преступления. Потом, наконец, произнёс с той самой ехидцей, от которой обычно хотелось поморщиться: — Как всё прошло? Эти слова заставили Люпина нахмуриться. Снейп, как человек, разбиравшийся в Защите и в природе тёмных проклятий, должен был знать: о том, что происходит с оборотнем в полнолуние, он помнит лишь фрагменты, и то — будто через грязное стекло. — Что такое, Северус? Я не понимаю тебя, — осторожно спросил Люпин и, пытаясь сохранить самообладание, отвернулся, делая вид, будто занят свитками пергамента на столе. Его пальцы даже коснулись одного из рулонов — просто чтобы занять руки. БАХ! За спиной раздался резкий треск — в стену влетел стакан и разбился, осыпав пол осколками. Люпин инстинктивно пригнулся, почувствовав, как по затылку пробежал холодок: ещё немного — и удар пришёлся бы в него. — Да что с тобой такое, Северус? — сорвался он, подняв голос. Раньше Люпин не позволял себе подобного тона в отношении бывшего однокурсника, каким бы ядовитым ни был тот. Но сейчас поведение Снейпа выбило его из колеи: ворвался, швырнул стакан, смотрит так, будто готов добить. — Я просто хочу поставить тебя в известность, — процедил Снейп. Он подошёл ближе. Поравнявшись с Люпином, горько ухмыльнулся — так улыбаются не от веселья, а от бессилия и ярости одновременно. — Мисс Астрид Мур видела вас сегодня ночью, дражайший друг. Эти слова он произнёс почти с наслаждением — не потому, что ему нравилось причинять боль, а потому, что правда была единственным оружием, которому он доверял. И он буквально выплюнул её в лицо шокированного собеседника. Люпин побледнел. Первая мысль — нелепая, спасительная — была о том, что Снейп, возможно, решил подшутить. Отомстить. Уколоть. Как всегда. Потому что иначе… иначе это означало, что он не заперся изнутри. Что он оставил лазейку. Что Дамблдоровы чары — или его собственная уверенность — не сработали. Потому что иначе это означало, что Астрид оказалась рядом с ним — таким. — Этого не может быть, — выдохнул Люпин. Голос звучал чужим, как будто принадлежал не ему. — Может, — с горечью отозвался Снейп. — И более того скажу тебе: бедная девочка в ужасе. Мне она этого не говорила — но мне и слов не надо, чтобы понять, что творится у неё в голове. Дальше на Люпина обрушился поток всего, что Снейп копил годами: оскорбления, ярость, презрение — не только к нему, но и к его «волчьей сущности». Было там и старое, школьное, и новое, взрослое — куда более страшное, потому что теперь за словами стояла не обида подростка, а реальная опасность. Люпин молча глотал это, не защищаясь. Не потому, что соглашался со всем сказанным, а потому, что в самом главном Снейп был прав: вина — была. Лишь когда поток иссяк, Снейп позволил себе опуститься в кресло. Он сидел прямо, напряжённо, словно даже мебель раздражала его своей мягкостью. Люпин же, наоборот, будто потерял опору: медленно сел, закрыл лицо руками, и несколько секунд в кабинете стояла тишина — такая, в которой слышно, как догорают эмоции. — Мерлин меня подери… — глухо произнёс Люпин. И наконец осознание случившегося этой злосчастной ночью догнало его целиком — не кусками, не намёками, а всей тяжестью. — Что же я наделал? Он поднял голову, и в его взгляде была не обида на Снейпа, не раздражение — чистая, выжженная вина. — Она же… только сейчас смогла… — слова цеплялись одно за другое. — Избавиться от своего страха. От этих кошмаров, от… — он сглотнул. — Я знал, что её мучают сны. Я знал, через что она прошла. И всё равно допустил, чтобы это случилось. Я… ужасен. Люпин тяжело опустился в кресло напротив, схватился за голову, словно пытался удержать её руками, чтобы мысли не разорвали череп. — Я не могу больше преподавать, — выдохнул он. — Не после этого. Не имею права. Снейп смотрел на него исподлобья — мрачно, жёстко. Но в этой жёсткости было не только злорадство. Там была и усталость человека, который снова оказался прав в своём худшем прогнозе — и который, несмотря на ненависть, всё же не хотел, чтобы ребёнок платил за ошибки взрослых. — Что? Чего? — до этого момента Снейп молчал, словно собирал в себе остатки терпения, но теперь резко поднял взгляд. — Ты ведь не собираешься рассказать о случившемся Дамблдору? Люпин дёрнулся, будто его хлестнули по нерву. — А что ты ещё предлагаешь? — голос его сорвался на хрип. Он встал, прошёлся по кабинету и тут же остановился, не находя себе места. — Мы даже не знаем, в каком она сейчас состоянии… Она напугана. Потрясена. Я… я подорвал её доверие. Я для неё угроза, Северус. Живая, ходячая угроза. Снейп медленно выдохнул, и в этом выдохе было больше усталости, чем злости. — Напугана и потрясена — верно, — сухо подтвердил он. — Только поговорить с ней сейчас мы вряд ли сможем. — Что ты имеешь в виду? — Люпин уставился на него так, будто не понял слов. Лицо его стало белее, чем пергамент на столе. — Я что… Я…? — Нет. Что ты, — Снейп скривился в удручающей усмешке, и на мгновение в ней мелькнуло нечто почти человеческое — горечь, отвращение, бессилие. — Ты не убил её. По крайней мере, не физически. Он сделал паузу — короткую, но тяжёлую. — Ты убил её скорее морально. Астрид в больничном крыле. Высокая температура. Так мне сказал Перси Уизли, — добавил он, будто это объяснение могло удержать Люпина от окончательного падения в бездну. Люпин словно осел на месте, не садясь — просто потеряв внутренний стержень. В груди у него что-то болезненно сжалось. «Больничное крыло» прозвучало как приговор: не просто испуг — последствия. Значит, кошмар не рассеялся с рассветом. Значит, он пророс в неё, пустил корни. Северус молчал минуту, глядя куда-то мимо Люпина — словно подбирал слова, которые не будут звучать как удар по свежей ране. Наконец сказал: — Вот что. Думаю, пока не стоит ничего предпринимать. — Он поднял глаза, и в них не было сочувствия в привычном, мягком смысле; было холодное, расчётливое понимание того, как ломаются люди. — Не надо травмировать девушку ещё сильнее. Ей и так хватает. Поговоришь с ней позже… если она, конечно, захочет слушать. Последние слова он произнёс с подчёркнутым ударением — так, будто специально вбивал их в голову Люпина, как гвоздь: если захочет. — Потому что я бы на её месте этого делать категорически не стал, — добавил он почти равнодушно, но это равнодушие было лишь оболочкой. С этими словами Снейп поднялся. Мантия привычным движением сомкнулась на груди — жест, в котором всегда чувствовалась его стремительная готовность отгородиться от мира. Он направился к выходу. Люпин, всё ещё оглушённый услышанным, не сразу нашёл в себе голос. Руки дрожали мелкой, выматывающей дрожью — не от холода, от нервного перенапряжения. Он смотрел вслед Снейпу, как утопающий смотрит на того, кто уже стоит на берегу. — Зачем? — прошептал он. — Зачем ты всё это делаешь? Снейп остановился у двери и опёрся ладонью о ручку. Пальцы, побелевшие от силы, сжали металл так, будто это был единственный способ удержать себя — не сорваться, не сказать лишнего, не показать того, что он скрывал лучше любых заклинаний. — Я-то понимаю, — глухо произнёс он, не оборачиваясь. — Лучше было бы просто уехать. Для неё. И для всех. Люпин вздрогнул: в этих словах прозвучало слишком знакомое — то, что он сам думал, чего боялся, к чему уже подступался. Снейп помедлил и продолжил, всё так же глядя в дерево двери, будто говорить в пустоту было легче: — Но я не думаю, что Астрид одобрила бы подобное. Если ты не заметил, она мне тоже… своего рода дорога. Пауза вышла неровной — слишком человеческой для Снейпа. Он будто споткнулся о собственное признание, и от этого в голосе появилась резкая сухость, как лезвие. — Не думай, что мне в радость спасать твою шкуру. Я делаю это ради неё. И, не оглянувшись, Снейп поспешил прочь из злосчастного кабинета — оставив Люпина среди свитков, осколков и тишины, которая теперь казалась громче любого крика.

***

Люпину потребовались почти нечеловеческие усилия, чтобы снова выходить к классам и вести уроки так, будто ничего не произошло. Особенно — у гриффиндорцев. Каждый раз, переступая порог кабинета, он ощущал не привычное волнение преподавателя, а липкий, тяжёлый страх: перед тем, что он мог бы сделать; перед тем, что уже сделал, пусть и не вполне помня; перед мыслью, что эти дети смотрят на него как на учителя, а на деле он — угроза, которая ходит рядом с ними по коридорам замка. Больше всего на свете ему хотелось оказаться где угодно — в Запретном лесу, в пустом коридоре, под ледяным дождём у озера — лишь бы не здесь, не среди тех, кому он обязан был давать чувство безопасности. И всё же он приходил. Улыбался. Писал на доске чётким почерком. Раздавал задания. Делал вид, что контролирует собственную жизнь. Краем уха он услышал от одной из вездесущих, слишком осведомлённых подруг Астрид, что та наконец оправилась и сегодня вернётся на занятия. От этих слов стало ещё тяжелее — будто на его и без того израненную душу положили новый камень. Что же теперь делать? Как вести урок, если при виде её миндалевидных глаз — тех самых, что раньше смотрели на него с вниманием и тихим доверием, — он увидит лишь страх и упрёк? Он потеряется, запнётся, не сможет связать и двух слов. И самое страшное: он не будет иметь права винить в этом никого, кроме себя. Время тянулось мучительно. Уроки шли один за другим, а Люпин чувствовал, как напряжение подбирается к вискам и давит изнутри. К обеду разболелась голова — не столько от усталости, сколько от бесконечного самоконтроля. Поэтому он почти не давал практики: только письменные задания, только тихая работа, только возможность спрятаться за столом и минимизировать любые лишние движения, любые разговоры. К счастью, ученики — зная о его «болезни» и принимая её за очередной приступ недомогания — не пытались спорить. Никто не возмущался отсутствию практики, никто не требовал объяснений. Перья послушно скрипели по пергаменту, и в этом скрипе было что-то успокаивающее: звук нормальной школьной жизни, которой он так отчаянно пытался соответствовать. На последнем уроке дня — у семикурсников — он вошёл в класс чуть раньше звонка, провёл ладонью по краю стола, будто проверяя реальность, и сказал, когда ученики расселись: — Сегодня практики не будет. Достаньте учебники и свитки пергамента. Класс молча переглянулся. Несколько человек вздохнули — то ли с облегчением, то ли с разочарованием, — но никто не произнёс ни слова. — Профессор Люпин, вы всё ещё нездоровы? — участливо спросил кто-то из девочек; голос прозвучал мягко, почти заботливо. Люпин оглядел класс — не сразу, осторожно, как человек, боящийся увидеть то, чего не выдержит. И всё же взгляд сам нашёл её. Астрид сидела посередине ряда — не на первом месте, но и не в тени. Чуть ссутулившись, она была слишком спокойной на вид: книга раскрыта, перо рядом, волосы убраны за ухо. Но спокойствие это казалось хрупким, натянутым. До этого она уткнулась в текст, будто могла спрятаться в словах, однако, почувствовав на себе его взгляд или просто услышав своё имя в голове, подняла глаза — и тут же опустила, словно обожглась. Сжалась, как человек, который ждёт удара и заранее пытается стать меньше. Это движение кольнуло сильнее любого обвинения. Он поймал себя на том, что стоит слишком долго, и поспешно перевёл взгляд на девочку, задавшую вопрос. Чуть улыбнулся — аккуратно, почти извиняюще. — В некотором роде, да. Начинаем урок. Перья заскрипели по бумаге, шелест страниц прошёлся по классу волной. Люпин сел на стул и попытался заняться проверкой конспектов, но мысли не держались за строки. Сердце стучало тихо, настойчиво, как напоминание. Он почувствовал на себе чей-то взгляд — слишком прямой, слишком тяжёлый, чтобы быть случайным. Поднял голову. Астрид смотрела на него немигающе. От её взгляда стало не по себе: не испуганного, не растерянного — другого. В нём было что-то холодное, сосредоточенное, будто она взвешивала его, проверяла, решала, кто он теперь для неё. Этот взгляд напомнил ему Снейпа в минуты, когда тот что-то обдумывал: ровная, опасная неподвижность и едва заметная тень усмешки — не весёлой, а горькой. Люпин почувствовал, как у него пересыхает во рту. Неужели её это… забавляет? Его «болезнь», его слабая попытка спрятать правду? Но рядом с Астрид сидел Флинт, и выражение его лица было совсем иным. Он сначала не понимал, что происходит: смотрел на однокурсников, на пергамент, на Люпина — и возвращался взглядом к Астрид, будто пытался сложить пазл. Потом проследил, куда она смотрит. Увидел их короткие переглядки. И, конечно, сделал выводы. Не все — но достаточно, чтобы насторожиться. Он не сказал ничего. Пока. Звонок прозвенел резко, как освобождение. Ученики начали собирать вещи, шум мгновенно поднялся и так же быстро схлынул в коридор. Люпин машинально отвечал на чьи-то вопросы, кивал, отпускал, и только когда дверь закрылась за последним учеником, заметил, что Астрид всё ещё здесь. Она возилась с застёжками портфеля слишком долго — так долго, что становилось ясно: это не случайность. Или, наоборот, попытка оттянуть неизбежное. Она не сразу поняла, что в классе больше никого нет, кроме неё и профессора. И когда поняла, её плечи заметно напряглись. На мгновение Люпин увидел это почти физически: как она внутренне приготовилась к атаке. Ему стало стыдно — за то, что он сам теперь выглядит угрозой. — Мисс Мур… — тихо начал он и, будто не доверяя себе, опёрся на край стола, скрестив руки, чтобы не выдать дрожь в пальцах. — Я бы хотел поговорить с вами. — Да, я тоже, — ответила Астрид быстро, слишком ровно. Она подняла голову, и в голосе её не было привычной мягкости. Было решение. — Думаю, стоит прекратить индивидуальные занятия. Тишина в кабинете стала плотной, звенящей. Каждое слово, сказанное ею, будто отсекало кусочек прежнего — тех разговоров после уроков, тех спокойных минут, когда она приходила с вопросами и уходила с облегчением. Люпин не сразу нашёлся с ответом. Он смотрел в сторону окна, где серел вечерний свет, и пытался не думать о том, что это — справедливо. За дверью, в коридоре, кто-то стоял. Люпин не видел, но чувствовал — слишком отчётливо. Флинт. Прислушивается. Ловит интонации, будто ему нужна последняя деталь, чтобы убедиться в собственной догадке. — Думаю… вы правы, — наконец глухо произнёс Люпин и отвернулся, чтобы она не увидела выражения его лица. Костяшки пальцев побелели: он сжал кулаки так, будто мог раздавить в ладони собственное отчаяние. Астрид стояла неподвижно, как натянутая струна. — Я никому не расскажу, — закончила она холодно. И в этом «не расскажу» слышалось всё: и обещание, и обида, и попытка удержать достоинство там, где ей хотелось быть не сильной, а услышанной. Она ждала другого — оправданий, заверений, тех самых спокойных слов, которыми он раньше умел возвращать ей почву под ногами. Она хотела выговориться. Хотела, чтобы он объяснил, что это было, почему это случилось, что она не сошла с ума от увиденного. Хотела, чтобы он — он один — сказал, что всё можно пережить. Но Люпин не сказал ничего из этого. — Идите, мисс Мур, — произнёс он тихо, почти отрывисто, будто каждое слово давалось через усилие. Астрид резко вскинула голову. Зрачки расширились — не от страха даже, от неверия. — Что, простите? — Она сделала шаг к нему. — Вы правда ничего не скажете? Не оправдаетесь? Почему? Почему вы… просто отпускаете меня? Её голос дрогнул на последнем слове — едва заметно, но достаточно, чтобы стало ясно: под холодом всё ещё жива боль. И Люпин, стоя у стола, понимал: сейчас решается не только их разговор. Сейчас решается, сможет ли она когда-нибудь снова смотреть на него без того тяжёлого, ледяного напряжения. Или этот кабинет навсегда останется для неё местом, где доверие оборвалось. — Покиньте мой кабинет, мисс Мур, — настойчиво повторил Люпин, и голос его прозвучал ровно лишь на поверхности. Внутри же всё дрожало, как натянутая струна. — Я вас больше не задерживаю. Он стоял у стола, будто нарочно оставляя между ними расстояние — не столько из вежливости, сколько из самозащиты. В кабинете пахло старой бумагой, чернилами и чуть влажным деревом; огонь в камине уже почти прогорел, и тени от полок лежали по углам густо, тяжело. — Я прекрасно знаю, что произошло, — продолжил он, не позволяя себе взглянуть ей прямо в глаза. — И мне жаль, что мы оба оказались в такой… сложной ситуации. Но я не хочу это обсуждать, поверьте. Слова давались с трудом — не потому, что он не знал, что сказать, а потому, что каждое «правильное» слово звучало как трусость. — Предвидя ваши слова о том, какой я монстр, — он сделал короткую паузу, словно глотнул горькое, — прошу прощения. Ничего не могу с собой поделать. Люпин поднял взгляд наконец — всего на мгновение, будто проверяя, выдержит ли. — Идите, мисс Мур. Я знаю, как сложно вам сейчас находиться здесь. Астрид молчала. Она стояла близко — слишком близко для обычного разговора, но будто не замечала этого. Её взгляд был прикован к пуговицам его свитера прямо перед ней — к нитке, чуть торчащей из петли, к едва заметной складке ткани, к чему угодно, лишь бы не смотреть ему в лицо и не дать словам сорваться в то, чего она сама боялась услышать. За дверью тоже было тихо — та особая тишина, в которой угадывается чужое присутствие. Флинт прижался ухом к древесине так, что, казалось, слушает не разговор — дыхание. Он ловил паузы, интонации, обрывки смысла, и в каждой секунде молчания ему мерещилось подтверждение собственных подозрений. Астрид вдруг сделала резкое движение — не от уверенности, а от отчаяния, как люди хватаются за воздух, когда начинают тонуть. Она подняла руки и обхватила ладонями лицо Люпина — жестом болезненно личным, почти беззащитным. Словно пыталась заставить его посмотреть на неё. Словно хотела удержать его — здесь, сейчас, в этой комнате, где он так старательно превращал себя в холодную стену. Люпин остолбенел. В нём одновременно вспыхнули злость и ужас — не на неё, а на себя, на то, как легко он позволил этому случиться, на то, как много он уже отнял одним лишь существованием рядом. На Снейпа — за то, что тот оказался прав. На Дамблдора — за доверие, которым он сам не сумел распорядиться. На судьбу — за то, что снова требует расплаты не с него одного. — Мисс Мур… — выдохнул он, и в этом выдохе было больше просьбы, чем приказа. Её пальцы дрогнули. Она словно хотела что-то сказать — объяснить, оправдать, обвинить, — но слова не шли. В этом молчании был весь её срыв: уязвлённость, стыд, горечь, потребность услышать хоть что-то, что вернёт ей ощущение опоры. Легкое, почти невесомое прикосновение к губам, он почувствовал ее неуверенность в происходящем. «Неправильно, это все неправильно» — таковы были мысли Люпина, когда ее губы сомкнулись в первом, нерешительном поцелуе. У него не хватило сил, чтобы оттолкнуть девушку, поэтому единственное, что он смог сделать, это прикоснуться рукой ее щеки и робко ответить на ее действия. Астрид первой опомнилась. Она резко отняла руки — будто обожглась — и на секунду уставилась на него, словно сама не верила, что сделала это. Пальцы её невольно сжались, затем разжались: на коже проступили бледные следы от напряжения. — Боже… — пробормотала она, и голос сорвался, — я такая дура. Щёки у неё вспыхнули огнём. Она схватила сумку так поспешно, что ремень перекрутился, и, не глядя больше на Люпина, почти выбежала из кабинета, словно воздух здесь стал для неё слишком тяжёлым. Дверь распахнулась — и Флинт едва успел отшатнуться, делая вид, будто проходил мимо. Но они оба знали, что это ложь. Астрид пронеслась мимо него, оставив за собой только горячий, униженный шлейф злости. Флинт проводил её взглядом — и в его лице, в сжатых челюстях, в прищуре было видно, как в голове уже складывается история, которую он ещё не слышал целиком, но которую обязательно додумает до конца. Люпин остался один. Он стоял неподвижно, глядя на закрывшуюся дверь, и понимал: худшее в этой сцене даже не слухи. Худшее — то, что он всё меньше верил, будто способен защитить хоть кого-то. Даже себя.