Астрид: свет, что не боится ночи

Незаметно подкралось время экзаменов. Замок, ещё недавно живший привычным ритмом уроков и тренировок, теперь словно сжался: в коридорах говорили вполголоса, в библиотеке не оставалось свободных мест, а у каждого второго на лице читалась одна и та же смесь усталости и тревоги. Астрид ещё не до конца оправилась от пережитого — тело вроде бы вернулось к норме, но внутри всё оставалось надломленным. После лихорадки и нескольких дней в больничном крыле она стала быстрее уставать, временами её бросало в жар, а по ночам сон приходил обрывками, словно кто-то бесконечно переворачивал страницы одной и той же страшной главы. И всё же она упрямо держалась — добросовестно исполняла обязанности и продолжала готовиться к Ж.А.Б.Е., будто порядок в расписании мог удержать в порядке и её собственные мысли. С ребятами она старалась лишний раз не контактировать. Боялась сорваться при них — расплакаться, вспылить, сказать лишнее. Быть «старостой» или кем она там была для них — опорой, примером — стало вдруг мучительно трудно. Любая шутка, любая громкая реплика, любой случайный вопрос мог зацепить что-то внутри и открыть шлюзы. Поэтому всё чаще Астрид уходила туда, где никто не задавал вопросов. Тайком проскальзывала в Выручай-комнату — как в убежище, которое не требовало объяснений. Там она часами отрабатывала сложные заклинания до онемения в запястьях: чётко, почти зло, вбивая движения палочки в память, как вбивают в себя новую привычку — не думать. Если же сил на магию не оставалось, она заставляла себя двигаться: отжималась, растягивалась, делала упражнения, пока мышцы не начинали гореть. Физическая усталость казалась честнее душевной: её хотя бы можно было измерить и пережить. О том порыве, о собственном отчаянном, глупом жесте, она старалась не вспоминать. Слова «поцелуй», «кабинет», «после урока» она мысленно выталкивала из головы, как выталкивают языком болезненную ранку. Но, как назло, снова и снова перед глазами вставал образ преподавателя — спокойный, внимательный, с тем выражением лица, которое раньше означало безопасность. Теперь же этот образ приносил не утешение, а странную, унизительную тоску: по тому, что было, и по тому, чего никогда не должно было быть. Преподаватели постепенно перестали задавать домашние задания, оставив выпускникам время на подготовку. Некоторые устроили консультации — формально общие, но на деле чаще всего индивидуальные: у кого-то дрожали руки на практических темах, кто-то не понимал теорию, кто-то просто не выдерживал нервов и искал хоть какого-то контроля. На одну из таких консультаций — тренировку по зельям — Астрид и пришла к Снейпу. Профессор, разумеется, заметил её состояние. Снейп всегда замечал то, что остальные пропускали: побледневшие скулы, слишком собранный взгляд, излишне чёткие движения, выдающие напряжение. Но он, как и следовало ожидать, не стал задавать лишних вопросов. Возможно, в этом было даже милосердие: Астрид не выдержала бы допроса. Сначала он устроил ей опрос по самым сложным темам курса — так, будто проверял не знания, а прочность. Его вопросы были точными, иногда жестокими в своей прямоте, требовали не заученных определений, а понимания. И только когда он увидел, как резко Астрид меняется — как исчезает дрожь, выпрямляются плечи, собирается голос, — он чуть ослабил хватку. В ней не было паники. По крайней мере, не той, что мешает думать. Она могла бы сорваться после всего пережитого, но вместо этого упрямо держалась, словно решив доказать самой себе: она не сломалась. Она работала молча: нарезала ингредиенты ровными, выверенными движениями, следила за температурой, вовремя снижала огонь, отмечала изменения цвета и консистенции так, будто речь шла не о зелье, а о способе удержать мир в привычных границах. — Вас уже ознакомили с датами проведения экзаменов? — спросил Снейп как-то между делом, когда она перемешивала варево против часовой стрелки, считая обороты про себя. Астрид оторвала от котла взгляд — сосредоточенный, злой и почему-то чуть разочарованный, словно её раздражало уже само существование вопросов. Посмотрела на профессора. — Первой у меня трансфигурация. В понедельник, — ответила она коротко. И тут же снова уткнулась в собственное зелье, как в единственное, что не задаёт лишних «почему». Накануне экзамена за ужином в Большом зале стояло почти ощутимое напряжение. Казалось, даже свечи в воздухе горели как-то тревожнее. Кругом шептались, листали конспекты, спорили о том, что «точно будет», и нервно смеялись невпопад. Астрид от волнения не могла есть. Перед ней ставили блюда, кто-то предлагал тосты, пироги, рагу, — но кусок не лез в горло. Близнецы, как назло, старались её «расшевелить»: подсовывали то одно, то другое, отпускали шутки, предлагали «экзаменационное средство от страха» — с таким видом, будто речь идёт о конфетах, а не о чём-то подозрительно дымящемся. Она пыталась улыбаться, но улыбка выходила бледной и неправильной. С похожим каменным выражением за столом сидел разве что Перси Уизли: прямая спина, аккуратные движения, лицо — как у человека, который решил выиграть битву силой дисциплины. Он жевал механически, будто выполнял обязанность, а не ужинал. Остаток вечера прошёл в том же духе. В гостиной Гриффиндора стоял такой шум, что к середине ночи у Астрид заложило уши. Кто-то повторял заклинания вслух, кто-то спорил о теории, кто-то смеялся слишком громко, чтобы скрыть собственный страх. Несколько раз она пыталась утихомирить особенно разошедшихся студентов — сначала спокойно, потом резко, а потом уже почти на крик, срывая голос и злясь на себя за эту бессильную резкость. Но волнение не слушалось приказов. Под утро, почти не поспав, она наконец опустилась в кресло у камина. Пламя погасло до красных углей, в комнате пахло пеплом и чернилами. Её руки, наконец переставшие что-то держать — перо, книгу, чашку, — неожиданно стали пустыми и бесполезными. И вместе с этой пустотой пришло то, чего она весь день избегала. Астрид закрыла лицо ладонями — и расплакалась. Тихо, беззвучно, как плачут те, кто слишком долго держался и не позволял себе ни слабости, ни правды. Слёзы текли сами, и остановить их было так же невозможно, как остановить время, которое неумолимо приближало понедельник. — Боже мой, как же мне всё это надоело… — бормотала Астрид сквозь слёзы, утирая щёки тыльной стороной ладони. Голос её дрожал и срывался, будто она разговаривала не с пустотой гостиной, а с чем-то внутри себя — живым, упрямым и не желающим замолкать. — Это болото… оно меня затягивает. Сначала я узнаю, что у нас в преподавательском составе оборотень — тот, кого я всегда боялась и… да, ненавидела за сам страх, — а потом сама же тянусь к нему, словно к единственному спасению. Какой абсурд. Она сделала судорожный вдох, пытаясь подавить новую волну. Но мысли, вырвавшиеся наружу, уже не хотели возвращаться в клетку. — Боже, зачем был этот… поцелуй? — шёпотом спросила она у себя и у собственного сердца, как будто оно могло дать разумный ответ. — Какой поцелуй? — рядом с ней на ковёр опустился Джордж Уизли. Он присел так легко и привычно, будто в этом было что-то совершенно будничное: чужие слёзы, поздняя гостиная, угасающий камин. В его голосе звенела привычная шутливость, но взгляд — внимательный, с прищуром — оставался слишком цепким, чтобы это было простое баловство. — Мы чего-то о вас не знаем, мисс Мур? — протянул он, иронично выделив «мисс», словно вежливо отступая на шаг, чтобы дать ей пространство, но одновременно подцепить за ниточку. Астрид мгновенно осознала, где находится. Общая гостиная. Гриффиндор. Пусть уже поздно, пусть большинство разошлось по спальням, но всё равно — не место для таких признаний. Сердце ухнуло куда-то вниз, и она спрятала лицо в ладонях, глухо застонав от злости на себя. Сказать вслух — значит подарить близнецам повод. И даже если они не станут смеяться по-настоящему, они всё равно начнут поддевать. А она сейчас не выдержит ни одной насмешки — даже доброй. — Не было никакого поцелуя, — мрачно отрезала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — И где Фред? — поспешно добавила, цепляясь за первое, что могло увести разговор в сторону. — Застрял в душе? Джордж расплылся в широкой улыбке — той самой, которая обычно предвещала очередную шалость. — Как всегда, вы поразительно проницательны, юная мисс, — протянул он с театральным уважением. Но затем, не меняя позы, он чуть наклонил голову и посмотрел на неё внимательнее. И Астрид, почувствовав этот взгляд, вспыхнула — не от кокетства, а от стыда. Она опустила глаза на складки своей юбки, теребя ткань пальцами, будто могла спрятаться в этих мелких, безопасных деталях. Джордж не был дураком. Особенно когда дело касалось своих. От него не укрылись ни её покрасневшие глаза, ни подрагивающие губы, ни то, как она дышит — слишком поверхностно, словно боится вдохнуть глубже и снова расплакаться. — С тобой точно всё в порядке? — спросил он уже без шутливой нотки. Его голос стал тише, и в нём появилось настоящее беспокойство. Астрид открыла рот, чтобы привычно отмахнуться: «Всё нормально», «устала», «нервы перед экзаменом». Но Джордж, угадав это заранее, недовольно махнул рукой — почти возмущённо, будто её попытка соврать была оскорблением здравого смысла. — Только не начинай, — сказал он. — Ты сама не своя уже несколько дней. Ты отстранилась от нас, не реагируешь на наши шутки и розыгрыши. И ладно бы ты просто устала — такое бывает, — но ты… будто всё время где-то далеко. Он говорил быстро, но искренне, сбиваясь на жесты, как если бы руками хотел удержать её внимание здесь, рядом, в гостиной, а не позволить ей снова утонуть в собственных мыслях. — Пойми, мы правда переживаем, — добавил Джордж, чуть мягче. — И если есть какие-то проблемы — мы готовы выслушать. Без спектаклей. Без подколов. По-настоящему. От этих слов у Астрид защемило в груди. Больно было не только от того, что внутри всё рушится, но и от того, что рядом есть люди, которые готовы подставить плечо — а она не имеет права опереться так, как ей хочется. Лгать друзьям было почти физически тяжело. И всё же она не могла сказать правду. Не сейчас. Не в этих стенах. Не пока она сама ещё не знает, что делать с тем, что произошло и что продолжает происходить у неё в голове. Поэтому она выбрала полуправду — самый скверный компромисс, на который идут, когда хотят успокоить других и не разорвать себя окончательно. — Я… пока не могу сказать, — выдавила Астрид, с трудом подбирая слова. — На душе, если честно, так паршиво. Я бы очень хотела вам всё рассказать, но… не могу. По крайней мере — не сейчас. И сразу же внутри неё поднялся другой, тихий, мучительный голос, почти детский: Я ведь расскажу им. Потом. После школы. Когда-нибудь, правда? Она не была уверена, что верит самой себе. Джордж смотрел на неё ещё секунду — словно решая, давить дальше или остановиться. Потом его плечи заметно расслабились: не потому, что он поверил, будто «всё нормально», а потому, что услышал главное — она не отталкивает их окончательно. Не говоря ни слова, он распахнул руки — просто, по-дружески, без лишней торжественности. Приглашение, а не требование. Астрид колебалась мгновение, а потом придвинулась ближе и позволила себе опереться о него боком, уткнувшись лбом куда-то в его плечо. От него пахло дымком камина и мылом — обычными, домашними вещами, которые вдруг оказались сильнее любого заклинания успокоения. В этих дружеских объятиях ей хотелось спрятаться от всех тревог, которые раздирали её изнутри, и от всех проблем, что нависли над ней, как низкое небо перед грозой. Хотелось хотя бы на минуту перестать быть сильной, перестать держать лицо, перестать думать о понедельнике, экзаменах, о взглядах, о словах, которые так и не были сказаны. И, возможно, впервые за долгое время она позволила себе просто дышать.

***

Экзамены не давались легко — но и не оказались тем кошмаром, которого Астрид ожидала, когда ночами, сжимая перо до белых пальцев, перебирала в голове возможные вопросы и ошибки. Она упрямо отбрасывала дурные мысли, как отбрасывают плащ с плеч, если тот мешает двигаться. Внутри у неё стояла одна-единственная цель: нужно идти дальше. Нужно быть сильной. И она действительно шла — карабкалась вверх, цепляясь за привычку держаться прямо, переступая через собственную усталость и страх, через приступы слабости, которые накатывали неожиданно, особенно после бессонных ночей. В тёплые дни Астрид выбиралась к Чёрному озеру. Там, под старым деревом, где листья шептали над головой, а вода у берега была тёмной и тяжёлой, как расплавленное стекло, она могла наконец сосредоточиться. Садилась на корни, раскладывала конспекты, проговаривала формулы и движения палочки — и на какое-то время мир становился простым: вопрос, ответ, практика, повтор. Иногда мысли всё же уводили её вперёд — к ближайшему будущему. В своих результатах по Ж.А.Б.А. она была уверена: не самоуверенность, нет, скорее спокойная твёрдость, заработанная бессчётными часами подготовки. Впереди ждала взрослая жизнь, выбор, карьера — слова, которые ещё недавно звучали заманчиво, а теперь отдавали холодком неизвестности. И всё же время от времени сознание, словно назло, срывалось в сторону. Перед внутренним взором вставал Люпин — его ровный голос, спокойные жесты, внимательный взгляд. Вместе с этим к горлу подкатывала тошнота, и Астрид горько усмехалась сама себе. Порой она задавала себе один вполне логичный вопрос — тот, который не давал покоя куда сильнее школьных задач: а знает ли Дамблдор о тайне профессора ЗОТИ? И если знает… то почему молчит? И если молчит он — что ещё в этих стенах считается допустимым, пока это удобно? Дни шли. Экзамены подходили к концу. Семикурсники, впервые за долгие недели, позволили себе вздохнуть полной грудью. Гостиные чуть оживились, в коридорах стало меньше заученного бормотания, и даже библиотека выглядела менее осаждённой. Астрид завела привычку гулять возле озера — не из праздности, а словно пытаясь запечатлеть в памяти каждую деталь этого места, полного волшебства и тайн: отражение башен в воде, запах мокрой земли, отдалённые крики чаек, редкие всплески в глубине. Ей казалось, что очень скоро она будет вспоминать всё это как сон — и ей уже сейчас больно от мысли, что сон закончится. Ей будет не хватать запутанных коридоров, однокурсников, уроков, вечных разговоров у камина… Трио. Стоп. Трио? Астрид прищурилась. В стороне, ближе к Гремучей Иве, происходило что-то неладное. Там мелькали фигуры — и она довольно быстро различила Гарри Поттера и Гермиону Грейнджер. Они были слишком близко к дереву, которое славилось тем, что не терпит никого на своей территории. Ветки метались с яростью живого существа; казалось, Ива не просто отгоняет — она избивает. — Идиоты… — выдохнула Астрид, уже срываясь с места. В голове мгновенно вспыхнули варианты: бежать за преподавателями или попытаться вмешаться самой. Секунды решали всё: чем дольше дерево размахивается, тем больше травм. И она, выбирая меньшее зло, рванула к Иве сама. К сожалению, расстояние от озера оказалось слишком большим. Пока она бежала, сбивая дыхание, цепляя подол мантии за кочки, время утекало как вода сквозь пальцы. Последнее, что она успела увидеть, приблизившись, — как Поттер и Грейнджер исчезают… будто прямо внутрь дерева. Не отбежали — провалились. Астрид остановилась, ошеломлённая, чувствуя, как пот стекает по виску, а сердце гулко колотится в груди. — А… что? Подземный ход? — сорвалось у неё. — И что мне теперь делать? За спиной послышалось прерывистое дыхание — кто-то бежал следом. Астрид, не разбираясь, выхватила палочку, резко обернулась и направила её на фигуру, замершую на месте. Люпин. — Профессор? — у неё вырвалось с таким облегчением, что она сама удивилась этому тону. — Профессор… Поттер и Грейнджер. Я видела, как они скрылись в подземном ходе. Их нужно отыскать… Она говорила быстро, сбивчиво; слова спотыкались друг о друга. Но Люпин, кажется, понял. Он молча оглядел землю у корней Ивы, оценивая следы и положение ветвей, затем перевёл взгляд на Астрид — на её взволнованное лицо, на руки, которые она ломала, будто пытаясь удержать себя от паники. Пауза затянулась. Словно он что-то взвешивал — не только ситуацию, но и её присутствие здесь, её участие. — Идите в школу, мисс Мур, — произнёс он наконец тихо, но твёрдо. — Я разберусь. Уверяю вас, студенты будут в целости и сохранности. — Но я за них тоже в ответе… я староста, я... — И вы хотели бежать за помощью преподавателей? — перебил Люпин, не дожидаясь окончания. Он говорил быстро, как человек, который не хочет оставлять места для возражений. — К счастью, я оказался поблизости. Поэтому мой совет остаётся прежним: возвращайтесь в школу. Профессора МакГонагалл я уведомлю. Астрид замолчала, обиженно прикусив губу. Ей не нравилось, что её отстраняют. Не нравилось ощущение, будто её опять ставят за дверь — «не твоё дело». Особенно когда ей пришлось первой бежать сюда, а не кому-то ещё. Люпин поднял с земли тонкую ветку, подошёл к Иве, осторожно — почти уверенно — ткнул ею в определённое место у основания ствола. В тот же миг дерево словно застыло, ветви замерли в воздухе, и у корней обозначился проход — тёмная щель, ведущая вниз. Не оглядываясь, Люпин начал спускаться. Астрид осталась стоять, будто пришпиленная к месту. — Что здесь, чёрт меня раздери, происходит?! — вырвалось у неё в сердцах. — А с этим, мисс Мур, предлагаю разобраться вместе, — прозвучал позади скрипучий, холодный голос. Она резко обернулась — и облегчённо выдохнула, увидев профессора Снейпа. В руках он держал свёрток ткани, который невозможно было спутать ни с чем: плотный, переливающийся, будто сшитый из ночного воздуха. Астрид знала, что это. — Это… мантия-невидимка? — уточнила она на всякий случай. Снейп коротко кивнул. — Откуда она у вас? — тут же спросила Астрид, и в вопросе было больше, чем любопытство. — Этот вопрос стоит задать мистеру Поттеру, — угрюмо ответил Снейп, глядя на неё сверху вниз так, будто измерял её решимость. Потом его губы дёрнулись в почти незаметной гримасе. — Хотя… я только что подумал: возможно, вам следует последовать совету профессора Люпина и отправиться спать. — Нет, — сказала Астрид твёрдо, и сама удивилась собственной уверенности. — Я хочу с вами. Она ухватилась за край мантии — не как ребёнок, цепляющийся за взрослого, а как человек, который принял решение и не позволит себя оттолкнуть. — Я хочу понять, что ещё скрывает Люпин… профессор Люпин, — поправилась она, но поправка прозвучала механически. Внутри у неё всё равно пульсировало одно чувство: от неё что-то прячут. И, возможно, это «что-то» куда страшнее уже раскрытой тайны. Снейп ответил неопределённым хмыканьем — в нём было и раздражение, и согласие, и какое-то мрачное удовлетворение. Он, будто решив что-то про себя, развернул мантию, помог ей укрыться, затем шагнул под ткань сам. И вот уже двое — скрытые от чужих глаз — исчезли в тёмном проходе у корней Гремучей Ивы, туда, где воздух становился холоднее с каждым шагом, а неизвестность пахла сыростью, землёй и опасными ответами.