Астрид: свет, что не боится ночи

«Пить… Как же невыносимо хочется воды…» Астрид с трудом разлепила веки. Мир сперва расплылся мутным пятном, затем медленно собрался в знакомые очертания: белёсый полог кровати, мягкий сумрак, запах настоек и чистого белья. Она попыталась приподняться — тело отозвалось ломотой, будто всю ночь её таскало по камням. С третьей попытки она оперлась на локти и огляделась. Это было Больничное крыло. Неподалёку, на соседней койке, лежал рыжеволосый мальчишка — Рон Уизли, брат близнецов. Он казался таким же измотанным: бледный, с тёмными кругами под глазами, он дышал тяжело и прерывисто, словно во сне всё ещё пытался от кого-то убежать. Астрид нахмурилась. Как она здесь оказалась? Почему в голове — пустота, будто кто-то аккуратно вытер тряпкой воспоминания? Последнее, что она помнила… да она вообще помнила что-нибудь? Жажда ударила новой волной — сухость во рту была такой, что казалось, язык прилип к нёбу. На тумбочке рядом стоял стакан. Астрид потянулась к нему почти судорожно, пальцы дрожали; стекло холодило ладонь. Она сделала глоток — и ещё один, жадно, не заботясь о приличиях, пока не осушила стакан до дна. Лишь тогда воздух в груди наконец стал легче, а горло перестало жечь. Теперь можно было думать. Она опустила взгляд на руки: кожа в мелких царапинах, на запястьях — следы ссадин, будто она цеплялась за камень или древесину. Под тонким больничным одеялом ныло всё тело, но сильной боли не было — ни сломанной кости, ни рези, ни той особой тупой тяжести, что бывает после серьёзной травмы. Астрид выдохнула с облегчением. И в ту же секунду воспоминания, словно прорванная плотина, обрушились на неё — резкие, шумные, живые. Ночь вернулась целиком.

***

Шлеп-шлеп, шлеп — глухие звуки ладоней и коленей о влажную землю. Астрид со Снейпом пробирались по узкому подземному ходу. В темноте пахло сыростью и старой гнилью; где-то рядом шуршало — мелкая живность, не видимая, но прекрасно ощущаемая кожей. Камешки впивались в ладони, колени быстро промокли и покрылись грязью. Туннель был настолько тесен, что приходилось ползти на четвереньках, пригибая голову, чтобы не удариться о низкий свод. Астрид, несмотря на напряжение, всё равно успевала ошарашенно оглядываться. Ей казалось невероятным, что под самой Гремучей Ивой может скрываться проход — и что она, проучившись в Хогвартсе столько лет, даже не подозревала об этом. Мелькнула догадка: Хогсмид? Но если так — где выход? С какой стороны? Почему именно здесь? Она одёрнула себя. Не время. Главное — не отставать и не задавать лишних вопросов. Снейп полз впереди молча, уверенно, словно знал этот путь по памяти. Он не оглядывался, не замедлялся; только иногда коротко поднимал руку, давая знак остановиться или пригнуться ещё ниже, когда свод становился опасно тесным. Наконец впереди показался просвет. Ход закончился так резко, будто его обрубили. Они выпрямились, разом почувствовав, как затекла спина. Астрид отряхнула руки и попыталась стереть грязь с рукавов — бесполезно: ткань пропиталась землёй. Снейп, не теряя ни секунды, поднялся по короткой наклонной шахте, и Астрид — следом. Вверху маячил слабый свет, пробивавшийся из-за перекошенной ветхой двери. За дверью оказалась комната, словно давно умершая: разрушенная мебель, вывернутые доски пола, в воздухе — густые слои пыли, по углам — тяжёлая, нетронутая паутина. Окна были заколочены огромными неровными досками, и даже сквозь щели почти не проникало дневное освещение. Здесь пахло затхлостью, старым деревом и чем-то ещё — тяжёлым, неприятным, словно холодный пот страха въелся в стены. Астрид сморщила нос. — Это… Визжащая хижина? — тихо спросила она. Снейп даже не ответил. Только раздражённо шикнул, предупреждая молчать, и двинулся к лестнице, которую Астрид заметила не сразу — так она сливалась с разломанными досками и тенями. И лишь тогда, когда они подошли ближе, Астрид различила голоса наверху — резкие, взволнованные, перекатывающиеся с места на место. Не слова, а скорее нервное напряжение, которое слышится даже без смысла. Она вытащила палочку. Ладонь вспотела, сердце билось слишком быстро. Снейп остановился у основания лестницы, прислушался, затем коротко взглянул на неё — и в этом взгляде было всё: «Не лезь вперёд. Делай, как скажу». Астрид кивнула, хотя горло снова пересохло — уже не от жажды. Они поднялись на второй этаж осторожно, ступень за ступенью. Лестница скрипела под ногами, и каждый скрип казался слишком громким. На пыльном полу тянулась широкая чистая полоса — будто кого-то волоком протащили через комнату. Снейп застыл, губы его сжались в тонкую, злую линию. И тогда раздался удар. Бах! Ещё один — мощнее, яростнее. БАХ-Х!!! Дверь слетела с петель, как щепка. Снейп ворвался первым, быстрый, собранный; Астрид — за ним, стараясь не отставать. Первое, что она увидела: Гарри, Рон и Гермиона, сбившиеся в другой стороне комнаты, испуганные, напряжённые до дрожи. Гарри держал палочку так, будто это единственное, что удерживает его на ногах. Гермиона была бледна, глаза огромные. Рон… Рон выглядел так, словно уже успел пожалеть о каждой секунде, приведшей их сюда. Астрид проследила за их взглядом — и мир будто ударил её в грудь. — Господи… — сорвалось с губ. Она машинально отступила и почти врезалась в Снейпа. Он, заметив посторонних, мгновенно закрыл её собой — движением быстрым и точным, как щит. В этом жесте не было ни нежности, ни заботы — только холодный профессиональный расчёт: «Ребёнка убрать за спину». И Астрид сжалась — было отчего. У дверей стоял человек… нет, не человек — ходячая тень. Он выглядел как мертвец, которому забыли дать покой. Лицо истощённое до невозможности, кожа — сухая, восковая, натянутая на кости так тонко, что казалось, её можно порвать одним прикосновением. Впалые щёки, рот с желтоватыми, неровными зубами. Глаза — голодные, злые, налитые кровью, глубоко посаженные. Спутанные волосы до плеч лежали грязными прядями. Усмешка исказила лицо — не улыбка, а оскал, скорее волчий, чем человеческий. Но рядом с ним был другой — и он поразил Астрид ещё сильнее. Ремус Люпин. Он стоял спокойно, почти неподвижно, рядом с этим отвратительным незнакомцем — и, судя по всему, не собирался ему препятствовать. Наоборот… словно был с ним заодно. Астрид набрала воздуха, чтобы сказать хоть что-то — чтобы возмутиться, потребовать объяснений, крикнуть, что это ошибка, что так не бывает… Но из горла вырвался лишь слабый, жалкий звук, будто она разучилась говорить. Снейп коротко оглянулся и одним взглядом приказал: «Назад. Молчать. Держаться позади». И впервые за долгое время Астрид послушалась без внутреннего спора. Потому что все её изнурительные тренировки, вся боевая магия, каждое выученное заклинание — всё это в один миг превратилось в ничто, когда она увидела Люпина по ту сторону, рядом с тем, от кого веяло смертью и бедой. — Я нашёл это у входа под Гремучей ивой, — ровно произнёс Снейп и, не меняя темпа, швырнул в угол мантию‑невидимку, снятую ими по дороге. Она бесшумно распласталась по пыльным доскам — тёмное, бесформенное пятно в полумраке. Снейп поднял палочку и без колебаний нацелил её на Люпина. Его рука была неподвижна, как у человека, заранее уверенного в правоте. Астрид, стоявшая чуть позади, сделала то же самое: медленно, через усилие, подняла свою палочку на мужчину у двери — худого, бледного, с грязными прядями волос до плеч. Он не спешил прятаться; напротив, рассматривал её внимательно, холодно и почти насмешливо, будто искал слабое место не в заклинаниях — в ней самой. — Что, Блэк, соскучился по женщинам за тринадцать лет, проведённых бок о бок с дементорами? — оскалился Снейп, и в этой усмешке было больше желчи, чем в любом его сарказме на уроке. Астрид дёрнулась, словно её окатили ледяной водой, и изумлённо перевела взгляд со Снейпа на иссохшего человека у двери. — Что… Блэк? Вы… вы имеете в виду Сириуса Блэка? — спросила она, сжимая палочку так крепко, что побелели костяшки. В голове вспыхнули обрывки разговоров, газетные заголовки, шёпот в коридорах. Опасный. Смертельно опасный. Если он сумел добраться сюда и ещё оставаться на свободе, значит, в этой истории куда больше, чем ей говорили. — Собственной персоной, леди, — произнёс он, и в его голосе прозвучала хриплая насмешка, как у человека, давно забывшего, что такое нормальный сон и нормальная еда. Он едва заметно, но всё же поклонился — полушутливо, осторожно, не сводя глаз с направленной на него палочки, словно проверял, дрогнет ли у неё рука. Астрид трясло — от злости, от страха, от отвращения к самой мысли, что перед ней стоит живой кошмар Азкабана. Но сильнее всего её поражало другое: Снейп. В нём, казалось, не осталось привычной холодной сдержанности. В его взгляде плясал странный, почти детский огонь — плохо скрываемое торжество, будто он наконец поймал добычу, о которой мечтал слишком долго. — Как ты нас выследил? — выдохнул Люпин, и в его голосе прозвучало искреннее удивление. Астрид закрыла глаза на долю секунды и глубоко вдохнула, заставляя себя не отвлекаться. Ей нельзя было смотреть на Люпина. Не сейчас. Её внимание приковывали тёмные, лихорадочные глаза Блэка — и непонятно было, кто из них двоих под прицелом сильнее: она или он. — О, ничего особенного, — протянул Снейп. Глаза зельевара сверкнули, и от этого блеска по спине Астрид пробежал холодок: он выглядел так, будто эта сцена — праздник, которого он ждал годами. — Я зашёл к вам в кабинет, профессор. Вы ведь… забыли принять зелье, любезно сваренное моей ученицей. Он коротко, почти демонстративно указал на Астрид. Та невольно напряглась: слова «моей ученицей» прозвучали не как похвала, а как ещё один инструмент — часть его конструкции обвинения. — Возможно, вам стоит поблагодарить её, что я до сих пор не решил избавить школу от одной… очень неудобной проблемы, — продолжил он мягко, слишком мягко. — Так вот. В кабинете вас не оказалось. Зато оказалась Карта. Та самая. Люпин побледнел — и Астрид поняла: Снейп попал в точку. — Всё стало ясно, как только я на неё посмотрел, — Снейп говорил всё быстрее, с нарастающим удовлетворением. — Ваши передвижения. Их. Этот тоннель. Место, которое известно мне слишком хорошо. Оставалось лишь не терять времени. — Но, Северус… — Люпин шагнул было вперёд, словно хотел остановить лавину словами, — послушай… Снейп оборвал его коротким взмахом руки — резким, властным, не допускающим возражений. — Что ты пытаешься мне доказать, Люпин? — голос его звенел. — Я столько раз говорил Дамблдору, что ты прикрываешь своего старого друга. Он не слушал. Он предпочитал верить в твоё благородство… — Снейп усмехнулся и кивнул в сторону Блэка. — А я, как видишь, оказался прав. Слова повисли в воздухе тяжёлым облаком. В углу комнаты Гарри, Рон и Гермиона сжались ещё сильнее; Гарри смотрел так, будто хотел выкрикнуть что-то важное, но не мог — будто горло перехватило железом. — Признаться, я поражён, — продолжал Снейп, медленно переводя палочку то на Люпина, то на Блэка. — Вы выбрали именно это место. Эту развалину, забытый угол. — Северус, это недоразумение, — Люпин говорил быстро, торопливо, словно каждая секунда приближала катастрофу. — Всё не так, как тебе кажется. Ты многого не знаешь. — Не знаю чего? — Снейп прищурился. — Что вы собираетесь убить мистера Поттера? Астрид резко посмотрела на детей. Страх — да. Но в их глазах было ещё и отчаяние, и какая-то мучительная уверенность, что их не услышат. Гарри открыл рот, губы дрогнули, но слова так и не вышли. — Нет, — Снейп почти торжественно покачал головой, — этой ночью никто из детей не умрёт. Во всяком случае — не при мне. Зато ваша судьба, господа, выглядит куда менее приятно. Либо Азкабан. Либо поцелуй дементора. И то, и другое — вполне заслуженная развязка. Он чуть наклонил голову, и голос стал особенно ядовитым: — Думаю, Дамблдору не понравятся эти новости. Он был так уверен в твоей невиновности, Люпин… вервольф ты наш домашний… Астрид ахнула, не сумев удержаться. — Профессор… вы же… — Это уже не тайна, мисс Мур, — холодно пресёк её Снейп, даже не взглянув по‑настоящему; имя прозвучало как щелчок. — И не вздумайте его защищать. Кончик его палочки сверкнул. В следующий миг тонкие, туго затягивающиеся верёвки возникли будто из воздуха и оплели Люпина — запястья, лодыжки, грудь. Он потерял равновесие и тяжело рухнул на пол; пыль взметнулась серым облачком. Астрид на мгновение отвлеклась — всего на секунду. Этого оказалось достаточно. Блэк двинулся быстро, по-звериному резко. Он выбил палочку из её рук одним точным движением — не заклинанием, а ударом, словно всю жизнь тренировался выживать в тесных камерах и коридорах. Дерево стукнуло о пол и отлетело в сторону. Астрид замерла, ощутив, как пустеют ладони и как внезапно становится холодно без привычной тяжести оружия. Блэк уже держал её палочку. И теперь её тонкий, такой знакомый наконечник метался из стороны в сторону — то на Снейпа, то на Астрид, выбирая цель. — Прости, малышка, — Сириус пожал плечами, и это движение вышло почти беспечным — слишком беспечным для человека, который держит чужую палочку и держит на мушке сразу двоих. — Ничего личного. Его голос был хриплым, изломанным, будто долгие годы он говорил либо шёпотом, либо вовсе не говорил. Но в этой хрипоте слышалась уверенность: он привык, что выживает тот, кто действует первым. Снейп, напротив, застыл в напряжении, похожем на туго натянутую струну. Он поднял палочку так, что её кончик смотрел Блэку прямо в лицо — без колебаний, без тени сомнения. — Только попробуй, — прошипел он. — Только рискни — и я прирежу тебя ей. Я убью тебя. Астрид стояла чуть в стороне, широко распахнув глаза. Внутри всё металось: страх, ярость, унижение от того, что её разоружили так легко — и отчаянная попытка понять, что делать дальше. Снейп говорил, как человек, который уже всё решил. Блэк выглядел так, будто не боится решения вовсе. И именно в этой трещине между ними — в секунде, когда взрослые мужчины превратили комнату в поле личной расправы, — неожиданно нашлось место для голоса. Гермиона. Она шагнула вперёд — смело, почти безрассудно. На её лице был страх, но страх не парализующий, а тот, который заставляет хвататься за последнюю возможность. Астрид невольно восхитилась: девочка была меньше и слабее каждого из них, но именно она первой решилась встать между палочками и ненавистью. Гарри всё ещё стоял как окаменевший. Его взгляд метался — Снейп, Блэк, Люпин, лежащий на полу в верёвках, словно пойманный зверь. Он будто пытался сложить в голове картину, которая никак не хотела становиться понятной. Рон же, красный от усилия, обеими руками удерживал толстую серую крысу. Та отчаянно вырывалась, извивалась, царапалась, и Рон, судя по всему, проклинал себя за то, что вообще взял её с собой: сейчас она казалась самым нелепым участником этой страшной сцены — и одновременно тем, на кого почему-то всё время указывали. — Профессор… — тихо начала Гермиона, сглатывая. — Может… может… Она запнулась — слова дрожали на губах, но она не отступила. Астрид уловила её мысль и, не давая девочке утонуть в собственной нерешительности, подхватила: — Может, не будет ничего страшного, если они… выскажутся? — сказала она ровнее, чем чувствовала. И за это получила от Гермионы быстрый, благодарный взгляд: «Спасибо». Но Снейп отреагировал так, словно в него бросили вызов. — Мисс Мур! Мисс Грейнджер! — рявкнул он, и от его голоса пыль на старых досках, казалось, вздрогнула. — Мисс Грейнджер — вы и так на грани исключения! А вы, мисс Мур? Что и кому пытаетесь доказать вы? Астрид подняла на него мрачный взгляд исподлобья. В эту минуту он перестал быть преподавателем, который держит ситуацию под контролем. Он становился человеком, которого ведёт не разум, а давняя обида, горячая и ядовитая. — Ты заткнул этих девочек, — вдруг сказал Блэк. Он произнёс это почти буднично, но в словах звякнул металл. — Но я всё-таки заставлю тебя выслушать нас. Всего-то и надо — посмотреть на эту крысу. И он кивнул на Рона. Астрид моргнула, не веря ушам. — Я… не понимаю, — выдохнула она ошарашенно. — А крыса-то тут при чём? Никто не ответил ей сразу — будто ответ был таким очевидным для одних и таким невозможным для других, что произнести его вслух означало бы перевернуть всё. Снейп же даже не попытался вникнуть. Он был слишком далёк от разговоров — он уже видел финал. — За мной! Все! — приказал он резко, словно командир в бою. Но времени на подчинение не осталось. Всё решилось за доли секунды. Гарри сорвался с места и почти бегом пересёк комнату. Он встал у двери, распахнув руки, как щит, загородив выход собой — худой, упрямый, слишком юный для такой роли, но отчаянно решивший её сыграть. — Нет! — выкрикнул он. — Вы же их даже не выслушали! Вдруг… вдруг они всё-таки не виноваты! Снейп шагнул к нему, и его лицо исказилось — не просто злостью, а чем-то более личным, унизительным, старым. — Прочь с дороги, Поттер, — выплюнул он. — Ты и так влез туда, куда твоему длинному, любопытному носу лезть не стоило. Если бы я не подоспел, чтобы спасти твою несчастную шкуру… они бы тебя убили и не поморщились бы. Гарри не отступил. Его голос дрогнул, но он говорил быстрее, будто боялся, что его оборвут на полуслове: — Но профессор Люпин мог убить меня в любой момент в этом году. В любой! Но он… он даже научил меня защите от дементоров. Зачем ему это тогда? Не проще было бы избавиться от меня при их помощи?.. Снейп стиснул зубы. Кончик палочки чуть дрогнул — не от страха, от ярости. — Мне-то какая разница, что в голове у этого оборотня! — прошипел он. — Прочь. С дороги. Астрид поняла: дальше будет хуже. Ещё один шаг — и Снейп либо применит силу, либо окончательно потеряет контроль. Пойти против него означало объявить войну — себе, своему положению, всему, что она выстраивала рядом с ним. Но и молчать значило позволить ему переступить ту черту, после которой уже ничего не исправишь. А если Люпин и Блэк всё-таки виноваты?.. Сможет ли она потом защитить ребят? В груди болезненно сжалось. Но выбор, каким бы страшным он ни был, уже сформировался. — Профессор, — сказала Астрид и осторожно двинулась к Снейпу по краю комнаты, словно по тонкому льду. Краем глаза она заметила на полу свою палочку — тёмную, почти незаметную среди пыли и теней. Ее выронил Сириус Блэк, будто специально оставив для нее. Сердце кольнуло: расстояние до неё было всего несколько шагов. Только бы не выдать намерения. Тем временем Гарри всё ещё кричал, и в его голосе уже не было только страха — была злость подростка, который вдруг понял, что взрослые тоже могут ошибаться: — Это глупо! — выкрикнул он. — Из-за какой-то дурацкой, всеми забытой шутки вы, возможно, совершаете сейчас ошибку! Слова повисли в комнате, как искра над сухим деревом. И Астрид отчётливо почувствовала: ещё секунда — и всё вспыхнет. — Молчать! — рявкнул Снейп так, что эхо дрогнуло в перекошенных стенах. Его лицо исказилось, а в глазах вспыхнуло что‑то горячее и слепое, не имеющее отношения ни к дисциплине, ни к безопасности. — Вы такой же, как ваш отец! Неблагодарный… Вы должны на коленях стоять — вас чуть не убили! Прочь с дороги! Гарри не отступил, но побледнел ещё сильнее. Он стоял, вжавшись спиной в дверь, и казалось, что его удерживает не сила, а упрямство — острое, отчаянное подростковое упрямство, которое иногда бывает крепче взрослого разума. — Профессор! — голос Астрид тоже поднялся, неожиданно для неё самой — звонко, резко, срываясь на повышенный тон. — Вы уже перешли все грани. Не говорите того, о чём потом будете жалеть! Снейп повернул к ней голову так стремительно, будто хлестнул взглядом. — Жалеть? — переспросил он с холодной яростью. — Люпин чуть не убил вас! А вы… вы его защищаете? Астрид почувствовала, как внутри всё сжимается. Он бил в самое уязвимое место — туда, где страх ещё не успел превратиться в мысли. Но чем больше он давил, тем яснее становилось другое: Снейп сейчас не слышал никого. Он слышал только собственную давнюю ненависть — и она управляла его рукой. — Вы не правы… не правы… — шепнула Астрид, сама не узнавая свой голос. И в этом шёпоте вдруг родилось решение — резкое, опасное, почти безумное. Она поняла: если не остановить его сейчас, дальше будет поздно. Доли секунды хватило. Пальцы сомкнулись на дереве — знакомая тяжесть вернулась в ладонь, как дыхание после удушья. Она вскочила, вскинула руку и, глядя Снейпу прямо в лицо, выкрикнула: — Экспеллиармус! В ту же секунду — будто мысль перескочила искрой — заклинание сорвалось и с губ Гарри, и с губ Рона, и с губ Гермионы. Четыре голоса, четыре луча, слились в одно ослепительное, оглушительное усилие. Удар был такой силы, что воздух будто взорвался. Пыль взметнулась густым серым облаком, доски под ногами жалобно скрипнули, а свет, пробившийся через щели в заколоченных окнах, на мгновение исчез за вихрем. Снейпа отбросило назад — резко, безжалостно. Он ударился о старую кровать, стоявшую у стены, и обмяк. Голова мотнулась, и он потерял сознание, как человек, которому внезапно выдернули опору из-под ног. Наступила тишина — тяжёлая, глухая. Только пыль медленно оседала на пол и на плечи. Люпин смотрел на Астрид прямо. Во взгляде его было осуждение — да, но вместе с ним промелькнуло другое: уважение. Даже… восхищение, как перед неожиданной смелостью там, где её не ждёшь. — Зря вы это, — сказал он тихо. — Да, зря, — подхватил Блэк, и его голос звучал странно живо, почти удовлетворённо. — Это хотел сделать я. Он тоже посмотрел на Астрид — внимательно, словно запоминая. Астрид невольно отвела взгляд: не от стыда даже, а от того, что внутри всё ещё дрожал вопрос, на который не было ответа. Она не была до конца уверена в своём выборе. Просто интуиция, упрямая и холодная, твердила: иначе нельзя. Иначе кто‑то здесь сейчас сломается — окончательно. Блэк наклонился и быстро помог Люпину освободиться от верёвок. Те ослабли и с шорохом упали на пол, оставив на запястьях красные следы. Люпин поднялся, отряхнул потрёпанные штанины, будто сам удивлялся, что ещё способен на такие будничные движения, и произнёс: — Итак… кажется, пора предоставить доказательства невиновности Сириуса. — А можно мне сначала объяснят, что здесь вообще происходит? — горячо перебила Астрид. Волнение вырвалось наружу вместе с жестами: она говорила руками так же активно, как и словами. — Хоть кто‑нибудь. По порядку. Люпин посмотрел на неё, словно выбирал, с чего начать, но Астрид не дала ему уйти в общие фразы: — Например — что вы здесь делаете? Почему именно здесь? И почему вы… — она бросила короткий, демонстративно неприязненный взгляд на Блэка, — в компании этого убийцы? Она сморщила нос, не скрывая отвращения: от узника тянуло сыростью, потом, чем-то больничным и одновременно тюремным — запахом человека, которого слишком долго держали в холоде и темноте. Блэк снова пожал плечами — лёгкое движение, будто его не касались ни её слова, ни её презрение. И его «улыбка» вышла больше похожей на привычный оскал. — Ты многое пропустила, — сказал Люпин, и в голосе его мелькнула усталость. — Думаю, тебе… потом всё расскажут. Он сделал шаг к Рону, который всё ещё прижимал к груди извивающуюся серую крысу. Та отчаянно дёргалась, цеплялась лапками за мантию и пыталась вырваться, как будто понимала, что сейчас её жизнь переломится. — Дай мне крысу, Рон, — спокойно сказал Люпин. Астрид нервно усмехнулась — слишком громко, слишком не к месту, но она не смогла удержаться: — Вы что, сначала хотите принести в жертву бедное животное? Или вы сбежали из Азкабана только ради этого? Блэк коротко хмыкнул, но ничего не ответил. И тогда заговорил Гарри — впервые за всё время так, чтобы его действительно услышали. Он сделал шаг вперёд, не убирая взгляда с Люпина и Блэка: — У меня вопрос. Допустим… допустим, Петтигрю — анимаг и превращался в крысу. Но как вы смогли определить его среди… среди миллионов? — он запнулся, подбирая слова, — ещё и сидя в тюрьме? Астрид молчала, озадаченно перебирая в голове обрушившийся поток фактов, словно пыталась разложить их по полкам — но полки шатались и не выдерживали. Петтигрю — незарегистрированный анимаг. И то, что он действительно незарегистрирован, она знала точно: такие сведения не валяются на поверхности. Проблема была в другом: она до конца не понимала, о чём вообще идёт речь. Ей называли имя — Петтигрю, — но оно пока оставалось тенью, не обретая черт. Единственное, что становилось всё очевиднее с каждым словом: они со Снейпом действительно поспешили с выводами. Причём поспешили так, что последствия могли стать необратимыми. Астрид украдкой, виновато взглянула в сторону кровати, куда отбросило профессора. Из-под покрывала торчали ноги Снейпа — нелепая, почти унизительная деталь, от которой становилось дурно. Он лежал без сознания, и мысль о том, что она сама приложила к этому руку, неприятно жгла внутри. — Вот откуда, — наконец сказал Блэк. Он полез в карман и вытащил обмусоленный, измятый клочок газеты. Бумага была серой, ломкой на сгибах, с пятнами от пальцев — её явно много раз разворачивали и сворачивали, держали в руках, перечитывали, будто в ней было спрятано спасение. Блэк развернул клочок и показал всем. Это оказался обрывок первой полосы «Ежедневного пророка» — тот самый номер, где печатали колдографию семейства Уизли на фоне египетских пирамид. Яркое солнце, песок, улыбки, и на плече у Рона — маленькая серая крыса. Астрид невольно хмыкнула. — Потрясающая острота зрения, — сухо заметила она. — Видимо, в тюрьме совсем нечем заняться, если вы разглядывали такие мелочи. Она ожидала вспышки ярости или хотя бы раздражения. Но вместо этого Блэк… рассмеялся. — Где вы откопали такую язвочку?! — расхохотался он, и Астрид невольно изумилась. Смех у него был чуть лающий, неровный, как у человека, давно отучившегося смеяться по-настоящему. И всё же в нём слышалось что-то неожиданное — не злорадство и не безумие, а простая, почти тёплая добродушность, будто на секунду проступил другой Сириус — тот, который когда-то умел жить, а не выживать. — Газету мне дал Фадж, — пояснил он, почесав бровь костяшками пальцев. — Этим летом он проводил проверку… решил оставить её мне. — Блэк склонил голову набок, словно снова видел перед глазами картинку. — Я сразу узнал Питера. Я слишком много раз видел его перевоплощение, чтобы ошибиться. Он ткнул пальцем в колдографию. — В статье ниже было написано, что мальчик учится в Хогвартсе. А теперь смотрите сюда. Видите? У крысы не хватает одного пальца на передней лапе. Все взгляды одновременно перескочили с газеты на Коросту, отчаянно сопротивлявшуюся такому вниманию. Рон перехватил её крепче — крыса извивалась, будто чувствовала, что разговор идёт о ней, и ей хочется оказаться как можно дальше. Люпин побледнел. — Мне сказали, что от Питера остался всего палец… — выдохнул он, словно проглатывая горький привкус. — Выходит, он… сам себе его оттяпал? Перед трансформацией, верно? — Так точно, умник, — коротко бросил Блэк. И в этих словах не было истинной грубости — скорее усталое подтверждение того, что всё это не выдумка. — Я загнал его в угол, когда понял, кто он на самом деле. А он заорал на всю улицу, что я предал Лили и Джеймса, — и устроил взрыв. Так, чтобы всем стало ясно: виноват я. Астрид почувствовала, как в голове что-то щёлкнуло — картинка начала складываться. — Так выходит… это не вы убили тех маглов? — медленно произнесла она, наконец ухватывая суть. — Но… ведь эта крыса может быть и не анимагом. Вдруг она просто подралась с другой крысой? Потеряла палец случайно? — Да! — торопливо подхватил Рон, благодарный за любой шанс защитить свою версию мира, где питомец — просто питомец. — Она вообще перешла ко мне от брата Перси. — А у Перси она была с первого курса, — припомнила Астрид. — И ещё до нашего обучения он рассказывал. Получается… она очень старая. Люпин посмотрел на неё внимательно, почти печально. — А вас не удивляет такое… поразительное долголетие? Рон вспыхнул. — О ней просто слишком хорошо заботились! — А сейчас, видимо, не очень, да? — лениво съехидничал Блэк, и уголок его рта дёрнулся. — Её напугал кот Гермионы! Он просто псих! — выпалил Рон и указал на рыжего кота, сидевшего у ног Гермионы. Астрид только теперь по-настоящему заметила его: крупный, холёный, с массивными лапами и взглядом слишком осмысленным для «просто кота». Она поймала себя на мысли: вовсе не псих. «Умный, — подумала Астрид. — И видит больше, чем показывает». Словно подтверждая её мысль, Блэк наклонился и, не спрашивая разрешения, осторожно поднял кота на руки. Тот не сопротивлялся — только лениво моргнул, будто оценивал нового знакомого. — Очень умный, — сказал Блэк, чуть пригладив ему шерсть. — Сразу почувствовал, что это не крыса. И что я не пёс. — Что? — у Астрид вырвалось автоматически. — Вы… вы что, тоже анимаг? — Ну… есть немного, — невозмутимо ответил он. Сомнения, которые у Астрид копились с самого начала, резко оформились в точную догадку — и от этой догадки стало одновременно и смешно, и страшно. — Так это… не вас ли, случайно, я видела в Хогсмиде? — медленно спросила она. Блэк кивнул — коротко, будто признавал очевидное. Астрид ошалело уставилась на него, потом на Люпина, потом на крысу, потом на кота — и вдруг, не выдержав напряжения, выдохнула с почти истерическим недоверием: — Невероятно… Я поняла: вы тут все, кажется, с ума сошли. Гермиона, до этого молчавшая, заговорила тихо, но отчётливо — так, что её голос прорезал общий шум: — Я… я хотела бы узнать, как Живоглотик помогал вам? — спросила она, бросив взгляд на кота у Блэка на руках. — Сначала он гонял Питера и пытался поймать его для меня, — ответил Блэк. — Потом выкрал пароли… с чьей-то тумбочки. Пароли от входа в башню. Астрид почувствовала, как по внутренностям прокатилось холодное понимание. Всё — бесконечные разговоры о «сумасшедшем коте», странные исчезновения, чья-то паника из-за паролей, ночные тревоги, подозрения, истерики — всё начинало вставать на свои места, цепляясь одно за другое, как звенья одной цепи. И от того, что картина становилась яснее, легче почему-то не становилось. Потому что ясность означала лишь одно: кто-то слишком долго жил рядом с ними под чужим именем — и улыбался им каждый день. — Потом Питер понял, что это не случайность, — продолжил Блэк, и его голос стал суше, жёстче. — Понял, что за ним следят. И сбежал… снова. Сымитировал собственную смерть, как делал и раньше. Он кивнул на Живоглотика, который вольготно устроился у Гермионы, будто не имел к происходящему никакого отношения. — Живоглот показал, что он укусил сам себя и оставил кровь на простынях. Так, чтобы выглядело, будто его прикончили. Люпин сделал шаг ближе к Гарри — осторожно, как к человеку, который может отшатнуться от любого резкого движения. — Гарри, пойми… Сириус не виноват, — сказал он тихо, но настойчиво, будто вытаскивал слова из собственной груди. — Все считали, что он причастен к смерти твоих родителей. Но выходит наоборот. Он просто… случайно узнал правду. Слишком поздно. Гарри слушал, но лицо у него было упрямо напряжённым; глаза — слишком взрослые для тринадцати лет. — Но Хранителем Тайны был Сириус, — отчеканил он. — И он уже сознался, что убил их. До того, как вы пришли сюда. Блэк тяжело вздохнул — и впервые в нём мелькнуло не хищное, а человеческое. — Гарри… — начал он, но Люпин опередил, бросив на Блэка короткий взгляд: «Дай я объясню». — Гарри, — проговорил Люпин, — Хранителем Тайны должен был быть Сириус. Все так думали. Все бы так и сделали. Но в последний момент Сириус решил иначе. Астрид, чувствуя, как мысль едва не ускользает, вмешалась, стараясь говорить чётко: — Смена Хранителя… — сказала она, больше себе, чем другим, и тут же посмотрела на Блэка. — То есть вы… передумали? Блэк кивнул. И заговорил — не оправдываясь, а будто вытаскивая из себя старую занозу. — В последний момент, чтобы отвести от себя подозрения, я попросил сделать Хранителем Питера, — произнёс он глухо. — Мы решили, что так будет безопаснее. Питер казался… самым незаметным. Самым «маловероятным». Он горько усмехнулся: от этой усмешки у Астрид сжалось сердце — слишком ясно было, какая цена у этой «маловероятности». — А он, как выяснилось, этого и ждал. Сразу же их сдал. — Блэк поднял взгляд на Гарри и на секунду удержал его, словно пытаясь передать то, что невозможно объяснить словами. — В ту ночь я поехал к нему. Но его не оказалось дома — и у меня тут же закрались сомнения. Тогда я помчался к твоим родителям… но уже было поздно. Его голос, до этого собранный, дрогнул на последних словах. — Дом был разрушен. Они… — он сглотнул, будто горло свело судорогой, — они были мертвы. Я хотел забрать тебя. Он посмотрел на Гарри прямо — и в этом взгляде было что-то такое, от чего Астрид невольно перестала дышать: не театральная трагедия, а настоящая, невыносимая вина человека, который пришёл на секунду позже. И тут Блэк отвернулся — резко, грубо, как человек, который не терпит собственных слёз. Но Астрид заметила: глаза у него блестели предательски. И, к своему удивлению, она почувствовала к нему жалость — осторожную, неловкую, против воли. Ей нужно было удержать ситуацию, пока она снова не сорвалась в истерику и взаимные обвинения. — Есть один способ понять, правду он говорит или нет, — сказала Астрид и подняла палочку чуть выше, чтобы все увидели, что она не угрожает, а предлагает решение. — Заставить крысу принять истинный облик. Если это анимаг, он обернётся человеком. Если нет — крысе ничего не будет. Она посмотрела на Люпина — внимательно, выверяя: станет ли он юлить, отводить глаза, тянуть время? — Верно, профессор? Люпин кивнул. Коротко, серьёзно. — Верно. И протянул руку к Рону. Рон замялся. Он уже побледнел, словно впервые понял, что держит в руках не просто питомца. Короста в его ладонях билась, как комок живого страха: царапалась, выкручивалась, визжала тонко и мерзко. Это был не обычный писк крысы — слишком отчаянный, слишком «осмысленный». Наконец Рон, будто через силу, отдал её Люпину. Блэк тем временем наклонился к лежащему без сознания Снейпу и — без малейшего стеснения — вытащил из его пальцев палочку. Движение было быстрым и уверенным: жест человека, который не привык спрашивать разрешения. Астрид бросила на него осуждающий взгляд. Блэк усмехнулся. — Не бойся, ему не убудет, — сказал он легко, но в глазах мелькнуло предупреждение: «Сейчас не до морали». — Ну что… вместе? Он встал рядом с Люпином, и оба направили палочки на крысу, которая в руках Люпина билась уже почти в конвульсиях. Люпин кивнул — и они одновременно взмахнули палочками. Короста дернулась, выгнулась дугой — и на миг зависла над полом. Потом её будто потянуло невидимыми нитями: тело вытянулось, искривилось, шерсть пошла волной, кости хрустнули так, что у Астрид по коже побежали мурашки. Затем всё рухнуло вниз. На пол упал человек. Не совсем… человек. Он был низеньким, сутулым, с редкими, сальными волосами и кожей неприятного сероватого оттенка. В нём оставалось что‑то крысиное — не только в чертах, но и в движениях: быстрых, дерганых, готовых к бегству. Водянистые маленькие глазки беспомощно забегали по лицам. Острый нос шевельнулся, словно он «нюхал» воздух. Передние зубы выдавались чуть сильнее нормы; губы дрожали. На одной руке — действительно — не хватало пальца. Гарри, мягко говоря, ошалел. Рон отвёл взгляд с выражением почти физической тошноты — как будто у него отняли не крысу, а кусок детства, и показали, что внутри него сидел чужой, мерзкий, живой обман. Гермиона раскрыла рот, но не произнесла ни звука. Астрид же… Астрид сказала длинное ругательство — слишком длинное и слишком выразительное. Она сама не успела остановиться: слова выскочили, как пар из котла. Люпин бросил на неё строгий, предупреждающий взгляд: «Соберись». Блэк расхохотался — одобрительно, почти с облегчением — и кивнул, словно признавал в ней человека. — Сириус… Р‑р‑римус… друзья мои… — взвизгнул человечек, и голос у него был тонкий, скользкий, жалкий. Он поднял руки в жесте примирения, но пальцы дрожали так, будто он уже мысленно искал, куда бежать. — Я… я так рад… — Подожди, Питер, — Люпин поднял ладонь, останавливая его. Голос его стал очень ровным и очень опасным — без крика, без угроз, просто констатация. — Мы тут немного озадачены смертью наших друзей. Лили и Джеймса. Может быть, ты поможешь нам разобраться… в подробностях. Петтигрю сглотнул и тут же, как по привычке, попытался пересобрать реальность под себя. — Но вы же не верите этому убийце… этому злостному чёрному магу, верно, Римус? — залепетал он, в панике переводя взгляд с Люпина на Блэка и обратно. — Он убил их! А теперь пришёл за мной! Я чувствовал это… знал! Мне пришлось скрываться долгие годы… Он говорил быстро, захлёбываясь словами, словно надеялся, что скорость заменит правду. Но Астрид смотрела на него и впервые с холодной ясностью понимала: перед ней не жертва. Перед ней — мастер выживания, который привык спасаться чужими жизнями. На эти слова Блэк сжал челюсть так, что скулы ещё резче проступили на его худом лице, бледном, как полотно. Взгляд у него потемнел, сделался хищным; на миг Астрид действительно испугалась — не бросится ли он сейчас вперёд, не сорвётся ли окончательно с цепи. — Нам это, строго говоря, не особенно интересно, — ответил Люпин на обвинения Петтигрю. Он слегка прищурился, и в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Нам всего лишь нужно прояснить пару… мелочей. Но раз уж ты сам заговорил… — Можно я перебью? — резко, как выстрел, вклинился Сириус. — Ты ведь не от меня прятался, верно, малыш Питер. Ты прятался от друзей твоего Лорда. Думаешь, я совсем оглох и не слышал, о чём шептались твои соратники? Астрид едва заметно вздрогнула. — О чём вы говорите?.. — прошептала она. Сириус будто только сейчас вспомнил о её присутствии: на мгновение его взгляд метнулся в её сторону — и снова вернулся к Петтигрю. — О том, что кто-то там шептался о предателе, — продолжил он, голосом сухим, напряжённым. — О крысе, из-за которой они торчат за решёткой. И вот ведь какая незадача… — он сделал паузу, словно смакуя логику, — разве может ближайший сторонник Волан-де-Морта, его правая рука, не носить метку? С этими словами он резко задрал рукав мантии, обнажая запястье. Кожа — чистая, без единого следа, без малейшего намёка на клеймо. Астрид хмыкнула, краем глаза наблюдая за Петтигрю. Тот будто обмяк и одновременно постарел на глазах: плечи ссутулились ещё сильнее, лицо вытянулось, губы задрожали. Он затравленно озирался по сторонам, как зверёк, ищущий щель в стене. — Ты сдал их, — произнёс Сириус уже тише, но от этого страшнее, — и Волан-де-Морт тебе поверил. Только вот некоторые его сторонники всё ещё на свободе. И, думаю, они бы очень хотели расплатиться с обманщиком… не так ли? — он наклонился чуть вперёд, пристально глядя на Петтигрю. — Так что, Питер… покажешь запястье? М-м? — Я… я н-н-не об-б-бязан ничего… д-доказывать, — запищал Петтигрю, и этот звук был одновременно жалким и мерзким. Он метнул взгляд к Люпину, как к последней опоре. — Вы… вы что, верите ему, Римус? Я могу всё объяснить! Может, сторонники Сам-Знаете-Кого ищут меня, потому что я… я отправил за решётку их главаря! В следующую секунду Сириус изменился в лице так резко, словно его ударили. Он зарычал — низко, зверино — и рванулся вперёд. Петтигрю попятился, сжался, попытался буквально «уменьшиться», стать меньше, незаметнее, исчезнуть. Но Люпин и Астрид успели схватить Сириуса за запястье — тонкое, жилистое, горячее от ярости — и, упираясь, кое-как оттащили назад. Несмотря на истощённость, Сириус оказался неожиданно сильным: в нём было не тело, а чистая, опасная воля. — Как ты смеешь?! — сорвался он на крик. — Думаешь, я стану перед кем-то пресмыкаться? А может, мне и правда убить тебя — и снова сесть? Честное слово, мне было бы спокойнее! Он дёрнулся, но Астрид удержала его крепче, чувствуя, как дрожат от напряжения собственные пальцы. — Ты шпион! — выплюнул Сириус. — Ты всегда выбирал тех, кто сильнее. Всегда! Мы уже знаем, что ты стал Хранителем Тайны вместо меня — и что вышло? Лили и Джеймс мертвы. Не находишь странным? Он произносил имена так, будто каждый слог обжигал рот. Астрид увидела: это не игра и не месть — это боль, которая не заживает, сколько её ни прячь. — Я хотела бы отметить, — вмешалась Астрид, стараясь вернуть разговор в русло фактов, пока ярость не снесла всё. — Можно сказать, что за всё время пребывания Гарри в Хогвартсе… — она запнулась, понимая, что перечислять его неприятности можно бесконечно, — не было ничего такого, что указывало бы на попытку прямого убийства. А ведь… он жил с Гарри в одной спальне почти три года. Сириус отрывисто кивнул, не сводя глаз с Петтигрю. — И я скажу почему, — произнёс он. — Зачем убивать кого-то почти на глазах у Дамблдора? Это было бы безумием. Другое дело — если бы Волан-де-Морт был жив, силён и мог защитить своего верного слугу. А так… какой смысл? — он зло усмехнулся. — Петтигрю умеет выжидать. Он не герой. Он — крыса. — Вполне логично, — нехотя согласилась Астрид. Логика в этих словах была неприятной, но железной. — У меня ещё вопрос. Мы немного посовещались с мисс Грейнджер… — она кивнула Гермионе, — и хотели спросить вас, мистер Блэк. Сириус заметно вздрогнул и посмотрел на неё очень внимательно, будто не сразу поверил услышанному обращению. — Спасибо за… вежливость, — пробормотал он, не скрывая удивления. — Мы хотели спросить, — подхватила Гермиона, собравшись с духом, — как вам удалось выбраться из Азкабана? И… без тёмной магии. Петтигрю на этот вопрос закивал так поспешно, словно ему подбросили спасательный круг: глаза заблестели, на губах появилась нервная, угодливая улыбка — «вот, вот, спросите его, он же монстр…» Но Сириус, к удивлению Астрид, не вспыхнул и не возмутился. Он помолчал, будто примеряя ответ к тому, что способен произнести вслух, а затем заговорил ровнее — устало и честно: — По правде говоря, я и сам удивлён, что не лишился рассудка, — сказал он. — Возможно, меня удерживала одна мысль: я знал, что невиновен. Это знание… цепляло меня за разум, как крюк. Не давало развалиться окончательно. Он коротко втянул воздух, словно вспомнил холод и тьму. — А ещё спасало то, что я иногда превращался в собаку. Дементоры высасывают из человека чувства — но в звериной шкуре это работает иначе. Не так «вкусно», не так ясно. Они ощущали, что в эти моменты я… меньше человек, чем обычно, — Сириус криво усмехнулся, — и не обращали внимания. Вероятно, думали, что я просто схожу с ума. Петтигрю слушал, не моргая, и чем спокойнее говорил Сириус, тем сильнее в Петтигрю проступала паника: ему было нужно, чтобы Сириус выглядел чудовищем. А тот звучал — как выживший. — Когда я узнал, что Питер в Хогвартсе, — продолжил Сириус, и голос его снова стал твёрдым, — я понял: он занял выжидательную позицию. Спрятался в самом безопасном месте — рядом с детьми, рядом со школой, рядом с Дамблдором. И думал, что никто не догадается. Он перевёл взгляд на Петтигрю. — Но ошибся. — Дождаться, когда Тёмный Лорд восстановит силы, чтобы уничтожить Гарри и явиться за наградой? — догадалась Астрид. Сириус едва заметно улыбнулся — и эта улыбка неожиданно преобразила его лицо. Черты, казавшиеся прежде иссечёнными голодом и годами, словно смягчились; в глазах на миг появилось живое, человеческое тепло. Он вдруг стал почти привлекательным — не внешней ухоженностью, а тем редким светом, который проступает, когда человек хотя бы на секунду перестаёт быть загнанным зверем. — Бинго, — сказал он хрипловато. — У тебя, Римус, ученицы с головой. Люпин ничего не ответил сразу. Он стоял чуть в стороне и внимательно наблюдал — за словами, за реакциями, за тем, как Астрид держится рядом с Сириусом, как она рассуждает и вмешивается. Его взгляд задерживался на ней и на старом друге слишком долго, будто в этой сцене было что-то ещё, помимо Петтигрю. Астрид заметила это, но не стала придавать значения: сейчас было не время. Сириус продолжил — уже спокойно, как человек, который наконец-то может говорить правду вслух: — Я и сам понимал: если появится возможность, он начнёт действовать. Позже, когда дементоры принесли еду, я превратился в собаку и протиснулся через решётки. В этом облике я переплыл пролив, добрался до берега, потом — на север. Долго. Тяжело. Но я дошёл до окрестностей Хогвартса. Он усмехнулся уголком рта — без веселья, просто констатируя абсурд. — Жил в лесу. Иногда выбирался в Хогсмид в поисках еды. Там и встретил юную мисс… — он кивнул на Астрид. — Кстати, Люпин узнал меня уже тогда. Люпин коротко кивнул, подтверждая, и от этого признания в комнате стало ещё теснее: теперь каждое совпадение превращалось в улику, каждая странность — в объяснение. — И ещё я выходил на квиддич, — сказал Сириус тише. — Чтобы увидеть Гарри. Он посмотрел на Гарри прямо — так, словно ему было страшно поднять глаза и в то же время невозможно их отвести. — Я не предавал их, Гарри, — хрипло произнёс он. — Просто… поверь мне. И Астрид вдруг поняла, что верит. Не потому, что ей хочется красивой истории, а потому что в этих словах не было ни позы, ни выгодного расчёта. Только усталое, надломленное желание быть услышанным. Судя по тому, как замолчали остальные, верили не только она. Даже Гарри кивнул — медленно, не отрывая взгляда от Сириуса, будто закрепляя внутри новое решение, которому сам ещё не до конца доверял. Сириус и Люпин обменялись коротким взглядом и почти незаметно кивнули друг другу — как люди, которые наконец дошли до точки, где можно действовать. Петтигрю, почувствовав, что почва уходит из-под ног окончательно, заголосил, заскулил, как загнанный — но не невинный — зверёк. — Пора заканчивать с этим, — сказал Сириус. — Вместе? — Вместе, — откликнулся Люпин. Астрид резко вскинула голову. — Стоп. Что значит — вместе? — в её голосе звенело неверие. — Вы что, собираетесь убить его… на глазах у детей? Гермиона слабо всплеснула руками, прижав ладони к губам. Петтигрю взвыл пронзительно, тонко, будто заранее примерял на себя роль мученика. — Нет… прошу… пожалуйста… — забормотал он, и в следующую секунду, опустившись на четвереньки, пополз к Рону. — Рон… Рон, — пропищал он с жалкой улыбкой. Рон посмотрел на него с брезгливым презрением и отвернулся так резко, будто ему стало физически противно. Тогда Петтигрю метнулся к Гермионе, пытаясь надавить на неё — на её мягкость, на её привычку жалеть. — Девочка… милая, умная девочка… — залепетал он. — Спаси меня… ты же видишь, я не виноват… Астрид молча взяла Гермиону за руку и отвела её за свою спину. Её взгляд стал холодным и острым, как лезвие: предупреждение без слов. Петтигрю даже не попытался просить её — то ли не знал, кто она, то ли мгновенно понял, что здесь он не найдёт ни сострадания, ни слабости. Поэтому он пополз к Гарри — последнему, кого можно было попытаться купить словами. — Гарри… — прошептал он, приподнимаясь на дрожащих руках. — Ты так похож на отца… на Джеймса… Астрид поперхнулась, едва не подавившись воздухом. Как можно произносить такое — и не сгореть от стыда? — Да как ты смеешь? — прорычал Сириус. Голос его был низким, страшным. — Как ты смеешь говорить с ним? Из‑за тебя он лишился родителей — наших друзей! — Гарри… Джеймс не стал бы меня убивать, — зашептал Петтигрю, ломая пальцы, трясясь всем телом. — Он бы простил… он бы… Сириус поднял его за шкирку одним рывком — как поднимают мокрую, визжащую тряпку. Астрид в который раз поразилась: в этом истощённом человеке жила сила, подпитываемая не мышцами. — Я… я не хотел! — заблеял Петтигрю. — Что же я мог сделать? Тёмный Лорд умеет убеждать! У Астрид в груди что-то холодно провалилось: это прозвучало как признание — настоящее, прямое, без оговорок. И в тот же миг ей стало по-настоящему жаль Сириуса: двенадцать лет в Азкабане за то, что этот жалкий, рыдающий подонок сейчас пытается вытребовать себе милость. — Не хотел? — Сириус произнёс это с отвращением. — Знаешь, как поступил бы я? Я бы умер — но друзей не предал. Он выпрямился, и в этом движении было что-то почти величественное — страшное в своей правоте. — Если это не сделал твой хозяин… — продолжил Сириус, — то сделаем мы. Я и Римус. Сириус и Люпин одновременно подняли палочки. Гермиона спрятала лицо в грудь Астрид, вцепившись в её мантию, как в спасательный круг. Астрид отвернулась — не потому, что хотела казаться сильной, а потому что знала, как выглядит смерть. Память о собственной утрате — о родителях — ударила так резко, что к горлу подступила тошнота. И в этот миг Гарри крикнул: — Нет! Он бросился вперёд и закрыл собой Петтигрю — тонкий, упрямый, дрожащий, но стоящий, как стена. — Этого нельзя делать! — Гарри… — прошептала Астрид, и голос у неё сорвался на жалкий шёпот. — Он ведь… он убил твоих родителей. Сириус вскинулся, будто его ударили. — Ты же слышал его слова! — выкрикнул он. — Для него собственная шкура дороже всего! Гарри не отступил. — Мы не убьём его, — сказал он твёрдо, и твёрдость эта была не взрослой — она была той редкой, чистой твёрдостью, которой учит боль. — Мои родители бы этого не одобрили. Мы отведём его в замок и передадим дементорам. Пусть они решают его судьбу. Петтигрю рванулся к Гарри — мгновенно, жадно, пытаясь спрятаться за ним, как за щитом. Но Сириус и Люпин тут же встали между ними, заслонив мальчика своими телами. Астрид выдохнула — медленно, с дрожью. Решение было принято, и оно, как ни странно, не облегчало, а утяжеляло всё: впереди оставался путь назад, к замку, к последствиям, к Снейпу, который лежал без сознания и которого придётся привести в чувство — а значит, объяснить ему всё. И выдержать его взгляд. Ночь тянулась медленно и тяжело, как мокрая ткань на плечах. Сколько ещё испытаний уместится в эти несколько часов? Астрид вдруг почувствовала: сегодняшний день не закончится просто так. И расплата за него — тоже.