Астрид: свет, что не боится ночи

Астрид поверила в невиновность мистера Блэка. Но вместе с облегчением в ней поднималась злость — не на него, а на тех, кто когда-то уверенно, не дрогнув, отправил человека в Азкабан, даже не попытавшись проверить очевидное. Неужели никто не задался вопросами? Неужели не было способов убедиться? Астрид припомнила, как профессор Снейп однажды вскользь, с привычной презрительной точностью, упоминал сыворотку Правды — как нечто эффективное и в то же время опасное в умелых руках. Тогда она не придала этому значения. Теперь мысль об этом казалась почти издёвкой: столь простой инструмент — и столько лет сломанной жизни. Она шла плечом к плечу с Блэком, и стоило ей вспомнить Снейпа, как в груди снова шевельнулась совесть. Тяжёлая, липкая, неудобная. Снейп очнётся — и, возможно, действительно попытается её уничтожить. По крайней мере, словами — наверняка. Особенно после того, что произошло. Как удачно, — подумала она с мрачной иронией, — что я вот-вот выпускаюсь. Впереди шли Люпин, Петтигрю и Рон. Петтигрю так и оставили в живых — бледного, дрожащего, неестественно маленького рядом со взрослыми мужчинами и одновременно невыносимо значимого: ключ, без которого правда могла снова остаться в тени. Астрид понимала это разумом. Но понимала и другое — чувства Люпина и Блэка. Если бы на её месте были убитые друзья, если бы предательство стоило ей самых дорогих людей… возможно, она тоже не смогла бы просто «сдать виновного Министерству» и жить дальше. Есть люди, чьё существование отравляет сам воздух. И всё же Гарри настоял — и, как ни странно, его решение казалось единственным, которое не превращало их в палачей. Сириус удерживал Снейпа в воздухе заклинанием. Профессор зельеварения парил над землёй, как нелепый, тяжёлый манекен, и Сириус, похоже, не слишком заботился о том, чтобы голова не задевала балки и низкие своды. Астрид заметила, как затылок Снейпа едва не стукнулся о камень, вытащила палочку и, не говоря ни слова, перехватила управление заклинанием. Теперь Снейп двигался ровнее — аккуратнее, почти бережно. Сириус только хмыкнул и закатил глаза. — Сама же его оглушила, — тихо рассмеялся он. Астрид сверкнула на него взглядом в темноте. — Если бы не я, вы бы сейчас кормили дементоров, — прошипела она. — Лучше бы сказали спасибо. И вообще… в облике пса вы были гораздо более… лояльны. — А ты — добрее, — невозмутимо парировал он. — А сейчас язва. Но так даже интереснее. Он произнёс это с такой лёгкостью, будто вокруг не было ночи, предательства, палочек и человека без сознания, качающегося в воздухе. — Что интересного вы находите в данной ситуации? — сухо спросила Астрид. Сириус не ответил — лишь чуть повёл плечом, как человек, который не собирается объяснять свои привычки. Астрид и не настаивала. Куда сильнее её тревожило другое: Люпин. Профессор шёл впереди и держал Петтигрю под прицелом палочки — спокойно, без лишних слов, словно его воля стала ремнём, стянувшим всю группу в одно направление. Астрид готова была поклясться, что он слышит их тихую перепалку, но он не вмешивался, не одёргивал её, не делал замечаний — ничего. Это было на него не похоже. Он молчит — и я буду, — решила Астрид, принимая его молчание как негласный знак: сейчас важнее дойти. Она оглянулась, проверяя, не отстали ли Гарри и Гермиона. Гарри поймал её взгляд и ускорил шаг, поравнявшись с ними. Сириус заметно стушевался — почти смутился. С крестником ему было труднее, чем с язвительной старшекурсницей. Он почесал затылок и заговорил неловко, подбирая слова, как человек, который отвык просить и надеяться. — Знаешь… — начал он. — Я теперь свободен и… ты, вероятно, не знаешь, но я твой крёстный… — Я знаю, — спокойно ответил Гарри. — Оу. Хм-м, — Сириус растерянно моргнул, будто лишился заготовленной речи, но тут же продолжил, торопясь. — Твои родители хотели, чтобы я был твоим опекуном. На случай, если с ними что-то случится. И я подумал… — он запнулся, затем выдохнул. — Я пойму, если ты захочешь остаться с родственниками. У тебя же… кажется, дядя и тётя? Гарри кивнул. — Просто знай: если тебе когда-нибудь захочется переехать в другой дом, — Сириус говорил почти шёпотом, и в этом шёпоте было больше надежды, чем он, наверное, позволял себе за последние двенадцать лет, — мой дом для тебя всегда открыт. Я теперь чист перед Министерством. Астрид с интересом ждала реакции Гарри — и не ошиблась: мальчик словно вспыхнул изнутри. — Что? Жить с тобой? — вырвалось у него. — Да я мечтаю съехать от Дурслей! А когда? Когда можно будет? А куда? — Ну-ну, подожди! — поспешно остановил его Сириус, одновременно ошеломлённый и — невозможно — счастливый. Астрид позволила себе улыбнуться. — Да, Гарри, представь лица твоих родственников, — произнесла она мягко, но с явной насмешкой, — когда они узнают, что твоим опекуном станет бывший преступник. Сириус улыбнулся тоже — впервые за всё время так открыто, что это стало почти больно смотреть. Астрид подумала, что, наверное, несколько лет назад он был по-настоящему красив. И эта улыбка — короткая, живая — приоткрыла тот прежний облик, который он прятал за иссохшей маской заключённого и беглеца. Дальше они шли молча. До самого выхода на поверхность никто из них больше не проронил ни слова — будто каждый берёг дыхание, чтобы не расплескать хрупкое, только что найденное: надежду. Стояла кромешная темнота: где-то вдалеке мерцали огни замка — редкие, тёплые точки, обещавшие безопасность, но слишком далёкие, чтобы успокаивать. Звёзды прятались за тяжёлыми тучами. Луна тоже была скрыта — будто само небо решило не смотреть на то, что происходит внизу. Астрид на секунду попыталась припомнить, какая сегодня фаза луны должна быть по календарю, но мысль рассыпалась, не выдержав усталости и напряжения. Это знание внезапно показалось не теорией из учебника, а чем-то опасно практическим — и именно поэтому разум оттолкнул его, как обжигающую вещь. Когда они выбрались наружу, Астрид поёжилась: воздух оказался сырой и колючий. Холод не был сильным, но был навязчивым — тем самым, что пробирается под мантию, как тонкие пальцы. Она не предусматривала, что этой ночью ей придётся бродить по окрестностям Хогвартса, да ещё и в компании, которая могла бы присниться разве что в дурном сне. В стороне темнел Запретный лес — огромный, живой. Он дышал собственной жизнью: из чащи доносился далёкий топот копыт — вероятно, кентавры пересекали опушку, — и время от времени ночную тишину резал протяжный волчий вой. Ночные шорохи прерывало хныканье Петтигрю. Он съёжился, словно хотел стать меньше, раствориться в темноте, и теперь боязливо озирался, бросая взгляды то на лес, то на них, то на невидимое пространство впереди — туда, где, как ему казалось, пряталась расплата. Астрид взглянула на него без жалости. — Что такое? — деловито спросила она. — Чуешь, что где-то рядом дементоры? Петтигрю дёрнулся и зыркнул на неё затравленным взглядом, в котором было всё сразу: страх, ненависть и жалкое ожидание, что его, как всегда, пожалеют. — Бедный… — добавила Астрид, и в этой интонации не было ни капли сочувствия. — Мисс Мур, перестаньте, — строго одёрнул её профессор Люпин. — Да брось, Лунатик, пусть продолжает, — весело перебил его Блэк. — Мне нравится. И потом — он заслужил. Сириус задорно подмигнул Астрид. Она в ответ закатила глаза. Невозможно. Этот человек совершенно не умеет быть серьёзным — даже сейчас. Они шли к замку — странная процессия в темноте: впереди Люпин с палочкой, рядом Петтигрю, чуть поодаль дети, и за всем этим — напряжение, тугое, как натянутая струна. Казалось, стоит сделать неверный шаг — и она лопнет. И именно тогда тучи, скрывавшие луну, разошлись. Ночное небо будто раскрылось — и на них пролился холодный, беспощадный свет. Полная луна висела высоко и ярко, слишком близко, слишком ясная, как глаз, который наконец нашёл цель. Астрид охнула — от ужаса, от внезапного понимания, от того, что поздно. — О боже… — вырвалось у неё. — Вы же… вы… не принимали зелье! Она резко повернулась к Люпину — и увидела на его лице то, что не оставляло надежды. Его кожа стала мертвенно бледной, губы чуть посинели. Он остановился, словно ноги перестали подчиняться. И невидящим взглядом уставился на луну. Лунный свет отражался в его голубых глазах — и Астрид заметила страшную деталь: тонкие капилляры начинали лопаться, белки наливались красным, словно глаза кровоточили изнутри. Его руки задрожали. Затем — плечи. Затем — всё тело, как будто его скручивала невидимая судорога. — Боже… боже-е… — прошептала Астрид, и слова звучали бессмысленно, потому что никакая молитва не могла остановить то, что уже началось. Воочию видеть превращение человека в оборотня было одним из самых отвратительных зрелищ, какие только может выдержать человеческий взгляд. Не магия — мучение. Не чудо — ломка костей и плоти, в которой нет величия, только ужас природы. — Все назад! Назад! Бегите! — закричала Астрид одновременно с Блэком. Но страх за себя не пришёл. Вместо него в кровь ударил адреналин — горячий, острый. В голове осталась одна мысль: дети. Гарри. Гермиона. Рон. Даже если она сама — второстепенна. Я обязана, — отстучало внутри. Это мой долг. И не только как старосты — как человека, который слишком хорошо знает, что такое потеря. — Вы тоже бегите, мисс! — почти прорычал Сириус, резко обернувшись к ней. В его голосе было требование, приказ, отчаяние. — Спасайтесь! Астрид не отступила. — Я не могу, — сказала она тихо, но отчётливо, перекрывая шум крови в собственных ушах. — Я могу помочь. Я анимаг. На мгновение Сириус застыл. Его глаза расширились, и на лице мелькнуло нечто неожиданное — смесь восторга и почти гордости, как будто он увидел в ней не просто школьницу, а равную по опасной тайне. Но времени не было. Дети пытались отступить — и сразу стало ясно, почему это не выходит. Рон оказался прикован наручниками к Люпину и Петтигрю. Цепь между ними натянулась, как приговор: один шаг — и либо Рона тащит назад, либо Люпина вперёд. И всё это — под лунным светом, рядом с человеком, который уже переставал быть человеком. Сириус бросился к Люпину, обхватил его, пытаясь удержать, будто силой рук можно остановить превращение. Астрид же вцепилась в ситуацию практично: палочка в руке, дыхание сдержано, движения быстрые. Она присела к наручникам, пытаясь расколдовать их. В обычных условиях это заняло бы секунды. В стрессовой — пальцы будто чужие, мысли спотыкаются, заклинание распадается на полуслове. Сердце колотилось так громко, что казалось, его слышат все. Но она заставила себя выговорить формулу чётко. Металл щёлкнул — сначала едва слышно, потом громче. Цепь ослабла, звенья разошлись. Астрид схватила Рона за плечо и рванула к себе. О Петтигрю она не думала — категорически. Не сейчас. Не в эту секунду. Он был угрозой и грузом; она не собиралась расплачиваться чужими жизнями за его спасение. Она не хотела поворачиваться спиной к Люпину — к тому, что уже ломало его изнутри. Поэтому, удерживая Рона, она быстро попятилась, встав между детьми и надвигающимся кошмаром, закрывая их собой. И в лунном свете её тень легла на траву длинной, неправильной полосой — как последняя черта между ними и тем, что вырывалось из человеческой плоти на волю. — Боже, пожалуйста, бегите! — закричала Астрид. Её голос — резкий, отчаянный — наконец пробился сквозь оцепенение. Дети вздрогнули и сорвались с места, бросившись к замку, спотыкаясь, толкаясь, но не оглядываясь. Астрид проводила их взглядом — и почти сразу же услышала тот самый мерзкий, влажный хруст, от которого желудок болезненно сжался, будто всё, что она сегодня успела съесть, внезапно решило вырваться наружу. Превращение происходило на глазах. Лицо её любимого профессора вытягивалось, ломаясь и перестраиваясь в волчью пасть; челюсть расширялась, обнажая зубы — острые, как лезвия. Тело подчинялось тому же жестокому закону: руки и ноги удлинялись, суставы выворачивались, кожа вздрагивала под растущей шерстью, а пальцы срастались в когтистые лапы. И при виде этих лап в сознании Астрид вспыхнуло детское воспоминание — слишком яркое, слишком живое: как похожие когти рвали её отца и мать, как мир сужался до крика и крови. Она резко тряхнула головой, отбрасывая наваждение, как можно отбрасывать только то, что слишком долго держит за горло. Здесь иначе. Люпин не чудовище. Ему нужно помочь. Астрид взглянула на Сириуса. Тот мрачно кивнул — коротко, без слов — и в следующее мгновение уже обернулся тем самым большим псом, которого она видела раньше. Астрид тяжело вдохнула, потянулась… и тоже исчезла из человеческой кожи. На помощь псу бежала тёмно-рыжая волчица с миндалевидными глазами. Но даже в зверином теле её взгляд оставался слишком человеческим: страх в нём распахнулся, когда когти просвистели над головой — так близко, что воздух будто разрезало. Сириус-пёс удивлённо, выразительно гавкнул, увидев её превращение. В этом гавке было всё: и вопрос, и признание, и внезапная, почти мальчишеская радость, что она может. Трое зверей сцепились в клубок движений и рычания. Вернее — нападал по-настоящему один лишь Люпин: чёрное тело, ломкое от ярости, рвалось к ним, стараясь дотянуться клыками и когтями. Астрид и Сириус не отвечали так же. Они держали его, оттесняли, упрямо, метр за метром, направляя ближе к лесу — туда, где он не наткнётся на детей. Потребовалось слишком много сил и слишком мало времени, но их попытки наконец увенчались успехом: тёмная тень Люпина метнулась вперёд — и сиганула в чащу. Астрид и Сириус переглянулись — короткий, звериный обмен решениями — и бросились следом. Перед тем как нырнуть под ветви, волчица оглянулась. На неё смотрели детские глаза — несколько пар. В них смешалось всё: ужас, надежда, и то редкое восхищение, которое появляется не от красивого поступка, а от осознания, что ты только что выжил чудом. Петтигрю среди них уже не было. В чаще вдруг раздался собачий визг — короткий, резанувший слух. Астрид рванула вперёд, не раздумывая. Сириуса она больше не видела. Зато заметила Люпина: он мчался в глубь леса, как чёрная стрела между деревьями. Нужно увести его за собой, — поняла она. Времени на осторожность не было. Астрид протяжно завыла, нарочно, громко, так, чтобы голос разнёсся по стволам и мху. Люпин-оборотень дёрнулся, едва не споткнувшись о кочку. Остановился. Оглянулся. Навострил уши. Астрид пробежала чуть вперёд, потом — боком, с опаской — пересекла его траекторию, стараясь не подставлять живот. Внутри всё было готово к боли: один неверный рывок — и когти вспорют её так же легко, как ткань. Но он не бросился. Люпин смотрел на неё с тем странным, настороженным интересом, который бывает у дикого зверя, столкнувшегося с чем-то непонятным. Он подался вперёд, чуть пригибая голову, будто сомневался, кто перед ним — добыча, угроза или… что-то своё. Астрид инстинктивно махнула хвостом — не играя, а подчиняясь телу, которое знало язык лучше разума. Оборотень зевнул — широко, лениво, раскрывая огромную пасть, — и это движение неожиданно не было угрожающим. Скорее… успокаивающим. Потом он начал подходить — медленно, вкрадчиво, почти робко. И у Астрид мелькнуло нелепое ощущение, что он боится её больше, чем она — его. Он подошёл совсем близко и принюхался. Запах волчицы, кажется, пришёлся ему по нраву: губы его странно растянулись — если это вообще можно назвать улыбкой — во всю волчью пасть. И тут он заметил рану на её правой передней лапе — ту самую, которую оставил ей сам в схватке. Оборотень прижал уши и… начал вылизывать кровь и грязь с раны, осторожно, виновато, почти ласково. Астрид замерла. Такого поворота она не могла предположить даже в самых безумных версиях этой ночи. Она отшатнулась инстинктивно — и тут же взмолилась про себя, чтобы это не стало ошибкой. Одно неверное движение могло вернуть его в ярость. Но Люпин не ударил. Не рванул. Он просто лёг рядом — тяжело, по-звериному, уткнувшись носом в лапы. Как котёнок, — подумала Астрид почти растерянно, одновременно вспоминая, как ловко этот «котёнок» способен убить. И тут в сознание врезалась запоздалая мысль, острая, как игла: Сириус. Она слышала его визг. А если он сейчас где-то… истекает кровью? Будто в ответ на эту мысль, и без того низкая температура в лесу ещё упала. Воздух стал стеклянным. Астрид могла поклясться: листья, трава, влажная земля — всё вокруг начинало покрываться инеем. Значит, где-то рядом — дементоры. И плывут они сюда явно не за ней и не за оборотнем, который вдруг жалобно, по‑щенячьи заскулил у её ног. «Боже, Сириус!» — мысль ударила в голову, как вспышка. Астрид сорвалась с места и бросилась прочь — туда, где темнота казалась гуще, ближе к озеру. Она бежала, почти не разбирая дороги, молясь лишь об одном: чтобы оборотень не пошёл за ней. Он и не пошёл. Зверь, в которого превращался Люпин, не собирался преследовать её. Конечно, удерживать «самку» рядом хотелось — инстинкт требовал хватать, подчинять, не выпускать добычу. Но ещё сильнее было другое: не идти туда, куда она убежала. Будто в нём, под шкурой и клыками, сохранился крошечный человеческий обломок — остаток рассудка, который всё ещё умел различать запрет и предел. Постояв, принюхиваясь и словно «взвешивая» мир, он, видимо, решил, что добыча сама найдётся позже. И, пригнувшись, трусцой побежал в другую сторону — в поисках пищи. Сириус действительно оказался у озера. Он уже стоял на четвереньках, тяжело дыша, и с ужасом следил за тем, что скользило над водой. В воздухе — беззвучно, как тень, — парили дементоры. Они не летели, не шагали: они стекали к берегу, как холодная мгла, собирающаяся в плотные, живые силуэты. Астрид быстро обернулась — привычным, доведённым до автоматизма движением, будто в этом и была её единственная опора, — и подбежала к Сириусу. Схватила его за плечи, заставляя поднять голову, удерживая здесь и сейчас. — Что вы здесь делаете? — испуганно прошептал он. Голос звучал сорвано, будто в горле была наждачная крошка. — Уходите… прошу. Иначе ваша смерть будет на моей совести. Астрид дёрнула бровью — её язвительность, как всегда, оказалась рефлексом. — А если бы меня убил оборотень, это было бы не на вашей совести? Она сказала — и тут же пожалела. Лицо Сириуса в лунном, мёртвом свете казалось совсем серым. Он обхватил её — неловко, почти по-детски — и слегка прижал к себе, как прижимают не равную, а того, кого нужно заслонить. Не от ударов — от холода, который выедает изнутри. Астрид стиснула зубы и, не поднимая на него глаз, прошептала: — Простите… пожалуйста. В стрессовых ситуациях я часто говорю ужасные вещи. Это вырывается само. Я не… Договорить она не смогла. Из груди вырвался вдох — резкий, судорожный. Потому что то, что надвигалось на них, было куда страшнее оборотня. Дементоров было слишком много. Не два, не десять — целая тёмная стая. Сотня, может больше. Они скользили ближе, и от их приближения воздух становился густым, как ледяная вода. Свет мерк, звуки глохли, будто мир оборачивали мокрой тканью. И вместе с холодом пришло знакомое, неумолимое: шорох чужого отчаяния, тёмный вкус страха, который не принадлежал настоящему. Астрид начала слышать сквозь нарастающий туман то, что преследовало её по ночам: хруст ломающихся конечностей, крики родителей — те самые, которые память не отпускала, как бы она ни старалась. Пока ещё приглушённо, словно издалека. Но дементоры приближались — и прошлое становилось громче, чем настоящее. И вдруг она вспомнила: палочка. С усилием вырвавшись из объятий Сириуса, Астрид пошатнулась и поняла, что он обмяк. Он держался перед ней — упрямо, из последних сил, как умеют держаться люди, которым нельзя показывать слабость. Но теперь, когда страх пришёл настоящим, он провалился в темноту. Азкабан не отпускает — даже на свободе. Астрид осталась одна — с сотней дементоров, с чужим бессилием у своих ног и с собственной обязанностью не дать им победить. Она подняла палочку. — Экспекто патронум… Слова сорвались шёпотом, как заклинание и молитва разом — не приказ, а просьба. — Экспекто… — повторила она, пытаясь превратить звук в опору. — Экспекто… Но мысль не слушалась. Она искала в памяти счастливое воспоминание — ясное, тёплое, способное разорвать холод. И не находила. Бессонная ночь, непрерывный стресс, изматывающая гонка событий — всё это выело её изнутри до пустоты. Счастье не приходило. Вместо него поднимались только крики, лязг, кровь, ночь. — Боже… — прошептала Астрид, и голос дрогнул. Мозг начал отключаться — медленно, как гаснущая лампа. В последнюю секунду мысль, ясная и горькая, вспыхнула и тут же потонула: Кажется, я не такая всесильная, как думала. Она упала на землю рядом с Блэком. А кольцо дементоров вокруг них сжималось — всё теснее, всё холоднее, всё неизбежнее.

***

Вспомнив всё, что случилось этой ночью, Астрид испытала почти ошеломляющую благодарность судьбе за то, что вообще осталась жива. Она медленно приподнялась и огляделась. Рядом, на соседних койках, лежали Гарри, Рон и Гермиона. Рон — единственный — был с туго перебинтованной ногой; остальные отделались царапинами и синяками. Вид у всех был измученный, но в целом — терпимый. Ребята уже пришли в себя и, заметив, что Астрид очнулась, тут же спросили о её самочувствии. На тумбочке стоял букет цветов. — От Фреда и Джорджа, — пояснил Рон. Астрид едва кивнула — благодарность где-то внутри отозвалась, но на поверхности держалась тревога. — Что произошло? Где Сириус? Люпин? — спросила она и сама испугалась собственного вопроса: слишком легко было представить худший ответ. Оказалось, что оба живы. Но Сириуса взяли под стражу: единственный по-настоящему весомый свидетель его невиновности, Питер Петтигрю, сбежал. Астрид нахмурилась. Это означало конец для Блэка — теперь уже окончательный и вполне официальный. — А Снейп? — вспомнила она, и сердце неприятно сжалось. — Он заходил, — тихо сказал Рон. — С министром. — С министром магии? — Да. По их версии Блэк заколдовал нас всех. Хотя… — Рон почесал нос. — В большей степени это версия Снейпа. Он очень зол на вас, Астрид. Астрид судорожно сглотнула. В это было легко поверить. «Он меня уничтожит», — подумала она холодно и трезво. По крайней мере, морально — без сомнений. В ближайшие дни лучше не попадаться ему на глаза. — Мы пытались рассказать им про Петтигрю, — продолжил Рон, — но нас даже слушать не стали. — Нет тела — нет дела, — мрачно подытожила Гермиона. Дверь больничного крыла распахнулась, и в палату вошёл Дамблдор. — Мне нужно переговорить с мистером Поттером и мисс Грейнджер, — сказал он мадам Помфри, которая тут же возникла у него на пути, явно недовольная вторжением. Мадам Помфри поджала губы, поправила Астрид подушку, поднесла ей стакан воды — и, бросив на директора выразительный взгляд, удалилась в свой кабинет. Когда дверь за ней захлопнулась, Гарри и Гермиона заговорили почти одновременно, снова пытаясь объяснить невиновность Сириуса. Дамблдор поднял руки, мягко, но непререкаемо прерывая их. — Теперь выслушайте меня. Времени очень мало. Во‑первых, я вам верю. Однако одних слов нескольких несовершеннолетних студентов недостаточно. — Вообще-то я уже совершеннолетняя, — мрачно поправила Астрид. Дамблдор перевёл на неё внимательный взгляд. — Я могу доказать, что на мне не было никаких магических воздействий, — продолжила она, не давая себе сбиться. — Пусть применят легилименцию. Или сыворотку Правды. Дамблдор на мгновение задумался — так, словно взвешивал не только саму идею, но и цену, которую за неё придётся заплатить. — Мысль здравая, — наконец произнёс он. — Тем более что профессор Люпин, к сожалению, пока не в состоянии подтвердить ваши слова. — Что с ним? — резко спросила Астрид. — Профессор Люпин далеко в лесу и не может ничего рассказать. Когда он вернётся, будет уже слишком поздно, увы. Кроме того… доверия к нему не больше, чем к третьекурсникам. Он оборотень. Астрид сжала пальцы так, что ногти больно впились в ладонь. — Мои показания могут помочь? — настаивала она. — Я лицо независимое: не друг ему и не родственница. Я смогу возразить профессору Снейпу — насколько я понимаю, многое сейчас строится на его словах. Мне, как добропорядочной ученице, могут поверить? Дамблдор долго и внимательно смотрел на неё — не оценивая, а словно решая, выдержит ли она то, что он собирается предложить. — Встать сможете? Идти в состоянии? Астрид пошевелила руками и ногами, проверяя себя, как после тяжёлого падения. — Тогда идёмте, — сказал Дамблдор. — Возможно, нам удастся убедить министра хотя бы отсрочить решение до судебного разбирательства.