Астрид: свет, что не боится ночи

С министром магии договориться удалось — с трудом, но всё же удалось. Фадж согласился на пересмотр дела Блэка. Позже Астрид ехидно заметила, что министр попросту не желает пачкать репутацию: слишком громкой стала история, слишком много глаз смотрело на него в упор. На время ожидания слушания Сириуса держали под надзором Дамблдора в Астрономической башне. Доступ туда имели лишь сам директор, Астрид и адвокат, которого Дамблдор нанял специально для этого дела. От сыворотки Правды — идеи Астрид — взрослые сперва отказались категорически. Они возражали, что опытный волшебник способен обойти действие зелья. В итоге сошлись на компромиссе: к сыворотке прибегнут только в крайнем случае — и лишь получив официальное согласие Министерства. В день слушания Астрид вошла в зал вместе с Дамблдором. Народу было столько, что воздух казался плотным: особенно много журналистов — они не могли пропустить пересмотр дела такого масштаба. Среди присутствующих Астрид заметила знакомые лица: Грейнджер, Поттер, семейство Уизли. Им разрешили быть в зале, но свидетельствовать они не могли. Не мог и Люпин, который сидел рядом с ними. Вид у него был, мягко говоря, тяжёлый: осунувшийся, с царапинами на лице, в одежде — новые заплаты. Вспоминая события прошлой недели, Астрид не удивлялась. Она видела, как многие обходят его стороной — с откровенным презрением, будто сама близость к нему могла испачкать. О какой толерантности в этом мире могла идти речь? Горькая и суровая правда. Астрид уже знала: Люпину пришлось добровольно уйти с преподавательского поста, чтобы удар не пришёлся по Дамблдору — разъярённые родители учеников не простили бы директору «оборотня в школе». Она пыталась поймать взгляд Люпина. Но он словно намеренно избегал её — изучал стены зала, потолок, что угодно, лишь бы не встречаться с ней глазами. Через несколько минут Астрид с огорчением прекратила попытки и отвернулась, чувствуя, как внутри поднимается горькая досада. Вот и спасай людей, — зло подумала она. Зачем он тогда ответил на поцелуй? Почему теперь не хочет даже говорить об этом? Мысли путали её, сбивали настрой, и она старательно отгоняла их прочь, заставляя себя сосредоточиться на главном. В зале были и представители чистокровных семей — например, Малфои, внимательно следившие за происходящим. Здесь же находился адвокат, нанятый директором. К нему они и направились; поравнявшись, обменялись рукопожатиями. Астрид подняла глаза на дальний ряд: там сидела её бабушка. Астрид помахала ей. Женщина была резко против участия внучки в подобной «авантюре», но Астрид сумела её убедить: если есть шанс спасти невинного, она сделает всё возможное. Тем более что от неё требовалось не так уж много — говорить правду и не отступить. — Будем надеяться на справедливое судейство, — протянул, проходя мимо, мистер Малфой. — Разумеется. В этот раз — непременно, — улыбнулся ему Дамблдор и посмотрел так, что у внимательной Астрид возникло ощущение: в этом взгляде спрятан тонкий, почти незаметный намёк. Малфою не нашлось что ответить. Он лишь ускорил шаг, предпочитая не задерживаться. Все расселись. Заседание началось. — Мы собрались здесь для пересмотра дела Сириуса Ориона Блэка, — заговорил Фадж. — Господа авроры, приведите подсудимого. Сириуса усадили на стул в центре зала. Цепи тут же ожили и сомкнулись вокруг его запястий. Астрид недовольно поджала губы: даже сейчас, когда формально речь шла о пересмотре, к нему относились как к уже признанному виновным. Сириус усталым взглядом окинул аудиторию, задержался на Дамблдоре и Астрид — и улыбнулся. Астрид не смогла понять, кому предназначалась эта улыбка и что в ней было больше: благодарности, бравады или попытки удержаться на плаву. — Мистер Блэк, как всем нам известно, был обвинён в пособничестве Тому‑Кого‑Нельзя‑Называть, — продолжил Фадж, — а также в убийстве волшебника Питера Петтигрю… На этих словах Сириус сжал кулаки. — …в убийстве двенадцати магглов. Кроме того, его действия привели к гибели Джеймса и Лили Поттер. Обвиняемый, вы признаёте свою вину? — Нет, — хрипло ответил Сириус. И, словно заставляя слова стать крепче, повторил громче, уже с оттенком упрямой гордости: — Нет. Не признаю. — Защита признаёт предъявленные обвинения? — обратился Фадж к адвокату. — Нет, — чётко ответил тот. Заседание было объявлено открытым. В зале сразу установилась особая, вязкая тишина — та самая, в которой шорох пера звучит громче, чем шаги. На первых рядах теснились репортёры: перья в их руках нервно скребли бумагу, а самозаписывающиеся свитки шуршали, будто нетерпеливо подгоняли происходящее. Дамблдор выступал первым. Он говорил ровно, без нажима — но каждое слово ложилось на зал как тяжесть, которую уже нельзя сдвинуть. Он подробно объяснил, что Джеймс и Лили Поттер воспользовались Заклятием Доверия — той древней формой защиты, при которой сама истина о местонахождении людей становится недоступной миру, пока её хранитель не выдаст тайну добровольно. Дамблдор напомнил, что выбор Хранителя был критической точкой: на нём держалась безопасность семьи, и именно вокруг этой точки строилось обвинение. Сидевшая рядом Астрид ловила каждую интонацию. Она видела: одни члены Визенгамота слушают с ледяной отстранённостью, другие — с явным раздражением, словно им неприятно, что директор Хогвартса так уверенно перехватывает нить повествования. И всё же даже скептики вынуждены были признавать: рассказ Дамблдора звучал логично и последовательно. И именно тогда Фадж внезапно распорядился: — Вызовите мистера Люпина. Астрид едва не поперхнулась воздухом — возмущение ударило в грудь, как резкий кашель. Её пальцы сами сжались в кулак. Сука, — пронеслось у неё в голове, зло и бессвязно. — Они же сами протестовали против его свидетельства. Делают это нарочно? Чтобы подтолкнуть дело туда, куда им нужно — обратно в камеру? Люпин поднялся с места не сразу. Он выглядел так, словно каждое движение давалось через усилие: осунувшийся, в заплатанной мантии, с чуть побледневшими губами и тонкими следами недавних царапин на лице. Он прошёл к месту для свидетелей, избегая чужих взглядов. В зале поползла едва заметная волна шепота: имя оборотня звучало для многих почти как обвинение само по себе. — Мистер Люпин, — начал Фадж, официальным тоном, в котором уже слышалась заранее приготовленная «правильная» развязка, — насколько нам известно, вы были близким другом семьи Поттеров, а также обвиняемого Сириуса Блэка и Питера Петтигрю? — Да, — ответил Люпин. Голос у него был сухой и чуть охрипший. Ему было неловко — и не только из-за внимания. Он, как и Астрид, явно не понимал, куда ведут вопросы. Один из членов Визенгамота — пожилой волшебник с тяжёлым перстнем и взглядом, который не умеет сочувствовать, — наклонился вперёд. — Тогда объясните: раз обвиняемый был вашим другом, почему вы так легко поверили в его виновность в перечисленных преступлениях? Люпин медленно вдохнул, словно собираясь с силами. — Он… — начал он и на секунду запнулся. — Он несколько раз повторял, что убил Лили и Джеймса. И… — Люпин опустил глаза. — В то время… семья Блэков была известна своей поддержкой… Сами‑Знаете‑Кого. Тогда можно было заподозрить что угодно. Но… — Позвольте, — вмешался адвокат, подняв руку. Его голос был спокойным, но в нём чувствовалась стальная выучка: не спорить на эмоциях, а резать по фактам. — Следует уточнить: среди родственников моего подзащитного наиболее известной сторонницей Тёмного Лорда была лишь Беллатриса Лестрейндж — кузина мистера Блэка. Он сделал паузу — ровно такую, чтобы зал успел «переварить» уточнение. — Что же до его родного брата, ныне покойного Регулуса Блэка, — продолжил адвокат, и рука одного из присутствующих на мгновение дёрнулась, словно человек собирался вмешаться, — позволю себе опередить возможное возражение: отсутствуют какие бы то ни было юридически подтверждённые свидетельства его принадлежности к запрещённой организации, известной как Пожиратели смерти. Его дело не разбиралось тогда в установленном порядке — верно? Повисло короткое, неудобное молчание. Вопрос был скорее риторическим: ответ и так читался в лицах. Фадж кашлянул, с трудом сохраняя видимость контроля. — Протест принимается, — сухо подвёл он. Допрос Люпина продолжился. Раз уж его вывели в центр и сделали фигурой процесса, он рассказал и о том, что Сириус говорил про Петтигрю; вкратце пересказал события недельной давности — осторожно, обтекаемо, опуская детали, которые могли бы ударить по нему самому или по студентам. Люпин говорил, как человек, который понимает: любое лишнее слово может стать петлёй. Фадж, выждав, повернулся к адвокату: — Имеются ли у защиты иные доказательства невиновности обвиняемого? Адвокат не спешил. Он прошёлся взглядом по рядам, будто отмечая, кто уже настроен против, а кто ещё сомневается. — Мистера Блэка нередко именуют правой рукой Тёмного Лорда, — произнёс он с вежливой точностью. — Или левой — как вам угодно. Однако позвольте напомнить очевидное: на его предплечье не обнаружено знака, известного всем присутствующим, — Тёмной метки. Фадж коротко махнул аврору. Тот подошёл к Сириусу — аккуратно, но без лишней деликатности — и оголил его предплечье. Кожа была чистой. Ни следа метки. В зале кто-то шумно выдохнул, кто-то фыркнул, стараясь скрыть растерянность. — Прошу также учесть, — продолжил адвокат, — что довод о «политической наследственности» моего подзащитного несостоятелен. К рассматриваемому периоду он находился в конфликте с семьёй и не поддерживал с ней связи. Подтвердить это может его близкий друг — мистер Римус Люпин. Люпин не сразу поднял голову. — Верно, — сказал он после короткой заминки. — Сириус с шестнадцати лет жил в доме родителей Джеймса. — Вы имеете в виду ныне покойного Джеймса Поттера? — уточнил адвокат, не оставляя ни одной формальной лазейки. — Да, — повторил Люпин. — Сириус… отличался от своей семьи. В Хогвартсе учился на Гриффиндоре, интересовался маггловской культурой… И тут Астрид, не удержавшись, пробормотала — скорее себе, чем залу: — Да уж… с такими взглядами, попадись он Тёмному Лорду, его бы убили немедленно. Ей показалось, что сказала слишком тихо. Но как раз в этот момент установилась пауза — и её слова разлетелись по залу, как камешек по стеклу. С задних рядов прокатились смешки, кто-то даже одобрительно хмыкнул. Адвокат повернул голову в её сторону и чуть приподнял бровь, словно принимая неожиданную реплику как подарок. — Неплохое замечание, мисс Мур, — сказал он, и в голосе прозвучала лёгкая ирония. — Самое главное — верное. Это плохо сочетается с образом «правой руки» Сами‑Знаете‑Кого, не находите? По залу прошла волна приглушённых, но отчётливо одобрительных голосов. Даже Фаджу на секунду стало нечего возразить: слишком многое в их версии начинало выглядеть натянутым, как плохо сшитая мантия — стоит потянуть за нитку, и всё расползётся. Астрид сидела прямо, чувствуя, как внутри медленно поднимается злое, почти трезвое удовлетворение: впервые за долгое время дело действительно походило не на казнь, а на разбирательство. — Следует также отметить, — продолжил адвокат, — что моего подзащитного отправили в Азкабан без суда и следствия. Я не обвиняю никого: война диктовала свои правила, страх и спешка заменяли процедуру. Однако мы искренне надеемся, что сегодня ошибки прошлого будут исправлены. Он сделал короткую паузу и добавил уже формальным тоном: — В завершение прошу суд выслушать показания независимого и незаинтересованного лица — мисс Астрид Мур. Астрид поднялась и вышла к свидетельской стойке. Пальцы на мгновение похолодели, но спина оставалась прямой. Она чувствовала на себе взгляды — десятки, сотни: настороженные, любопытные, заранее осуждающие. И журналистские перья, казалось, шевелились быстрее, чем она успевала дышать. Её допрашивали мучительно долго — дольше, чем Люпина. Вопросы цеплялись один за другой: уточнения, повторы, попытки поймать на противоречии, вывести на эмоции. Астрид отвечала ровно, сдержанно, и сознательно опускала те детали, за которые суд мог бы «зацепиться»: то, что выглядело бы нарушением школьных правил, дерзостью, излишним своеволием. Она давала ровно столько правды, сколько требовалось, и ни граном больше — чтобы не помочь обвинению. — Я возвращалась после вечерней прогулки в Хогвартс, — начала она. — После сдачи Ж.А.Б.А., как вы понимаете, хотелось хотя бы немного перевести дыхание. Она позволила себе лёгкий доверительный тон, обращаясь прямо к министру, будто к человеку, который способен понять усталость подростка — пусть даже магического. — На территории школы я заметила, что Гремучая Ива ведёт себя чрезмерно агрессивно по отношению к трём студентам Гриффиндора. Я рассудила, что беготня за преподавателями займёт слишком много времени. Я не знала, в каком они состоянии и чем это закончится, если действовать медленно. Поэтому поспешила к ним сама — чтобы помочь и при необходимости доставить в Больничное крыло. Один из членов Визенгамота, мужчина с сухим лицом и цепким взглядом, перебил: — Какой именно «статус» позволял вам принимать подобные решения? Дамблдор ответил вместо неё — спокойно, но так, чтобы каждое слово звучало как печать: — Мисс Мур — одна из лучших учениц школы. В этом году она удостоена чести быть Старостой школы. Это произвело эффект. По рядам прошёл шелест: в некоторых взглядах настороженность сменилась уважением, а у кого-то — даже восхищением. Староста, фактически, рисковала собой, защищая младших. Астрид продолжила: — Когда я подбежала к дереву, ребята уже исчезли в подземном ходе. За ними поспешили профессор Люпин и профессор Снейп. Я… — она на долю секунды выдержала паузу, выбирая формулировку, — я последовала за профессором Снейпом. Простите. Она произнесла это вежливо, почти покорно — так, как от неё ожидали. — В профессора Снейпа рикошетом попало одно из моих заклинаний. Я действовала в спешке: на тот момент считала, что должна защитить студентов от мистера Блэка. Я намеревалась атаковать его. С самыми честными глазами Астрид произнесла то, что звучало правдоподобно и удобно суду. Полуправда, обёрнутая в корректные слова. — В это время мистер Блэк уже пытался убедить нас в своей невиновности и говорил о причастности мистера Петтигрю к происходящему. В зале заметно оживились: слушатели подались вперёд, ловя каждую фразу. Фадж скептически прищурился: — И что же именно он утверждал? — Он сказал, что Петтигрю — анимаг, — отчётливо произнесла Астрид. По залу прокатился шум: удивлённые возгласы, смешки, негромкие реплики. Слово «анимаг» в устах школьницы звучало как вызов. — Незарегистрированный, — добавила она осторожно, словно подбирая шаг по льду. Шум усилился. — И, по словам мистера Блэка, именно на мистера Петтигрю было возложено Заклятие Доверия. Мистер Блэк считал, что, выбрав столь неприметную фигуру, он отведёт от себя подозрения. План… — она позволила себе тень иронии, чтобы сделать рассказ живее, — план был, в общем, не лишён логики. Но всё обернулось иначе: Петтигрю обманул всех и предал Поттеров. Дальше Астрид коротко пересказала рассказ Сириуса и главное — сцену, которую многие в зале всё ещё не хотели принимать всерьёз: как крыса обернулась человеком. Как один страх сменился другим, более холодным — от осознания, что «невзрачный» Петтигрю оказался вовсе не тем, кем казался. Когда её спросили о крысе Уизли, Астрид подтвердила: да, она была у них в семье. Это подтвердили и сами Уизли: крыса прожила у них необычайно долго — намного дольше обычных крыс, что для внимательного слушателя становилось не доказательством, но тревожным штрихом. Люпин подтвердил её слова, хотя суд, судя по выражениям лиц, воспринимал его поддержку скорее как дополнительный шум — как свидетельство, которое удобнее «не слишком учитывать». Адвокат поднялся вновь: — Чтобы удостовериться в правдивости показаний свидетелей и моего подзащитного, — сказал он, — защита готова предложить суду применение сыворотки Правды. Насколько нам известно, мисс Мур совершеннолетняя. И я сомневаюсь, что в Хогвартсе обучают уловкам, позволяющим обходить действие столь серьёзного зелья. Это предложение повисло в воздухе, как клинок: слишком радикально для приличного суда — и слишком соблазнительно для тех, кто хотел быстро закрыть вопрос. Фадж переглянулся с членами Визенгамота. Пауза затянулась. Затем министр, явно взвешивая риск публичного скандала, кивнул: — Согласен. Проведём процедуру. Согласие дала и Астрид. Внутри у неё сжалось всё: она надеялась лишь на одно — чтобы вопросы касались только сути дела и никто не полез туда, куда свидетельница не обязана пускать. Эффективность сыворотки проверяли несколько зельеваров. Среди них был и профессор Снейп. Он смотрел на Астрид так, словно её присутствие само по себе было личным оскорблением. Взгляд — короткий, недовольный, тяжёлый — полоснул по ней и тут же ушёл в сторону. Он ничего не сказал, но молчание было красноречивее слов. За прошедшую неделю Астрид не раз пыталась подойти к нему с извинениями. Она выбирала моменты в коридорах, в дверях класса, у лестниц — и каждый раз натыкалась на ледяную стену. Казалось, то тонкое, редкое доверие, которое между ними когда-то возникло, было испорчено безвозвратно. И теперь ей оставалось только выдержать этот взгляд — и не дрогнуть, когда в её кровь войдёт зелье, заставляющее говорить правду вслух. — Суд признаёт Сириуса Ориона Блэка невиновным в убийстве волшебника Питера Петтигрю, в пособничестве Тому‑Кого‑Нельзя‑Называть, повлёкшем гибель Джеймса и Лили Поттер, а также в убийстве двенадцати магглов, — вскоре после процедуры подвёл итог Фадж. Он произносил формулировку аккуратно, как человек, вынужденный поставить подпись под документом, который ему не нравится. Астрид уловила это сразу: в его голосе звучала едва заметная, но явная досада — не от торжества справедливости, а от того, что дело вышло из‑под контроля и теперь станет публичным уроком для Министерства. Фадж продолжил, уже листая пергамент, где чернели печати: — Суд также постановляет выплатить Сириусу Ориону Блэку компенсацию за каждый год незаконного заключения, то есть за двенадцать лет. Выплаты возлагаются на Министерство магии, а также на должностных лиц, нарушивших судебную процедуру, вследствие чего мистер Блэк был безосновательно помещён в Азкабан и удерживался там. Все обвинения с мистера Блэка сняты, он полностью восстановлен в правах. Аврорату поручается немедленно начать розыск мистера Питера Петтигрю. В зале на секунду повисла тишина — та, что наступает после сильного удара: люди ещё не успели осознать, что именно услышали. Затем воздух взорвался шумом: вспыхнули всполохи магических вспышек у фотографов, зашуршали свитки, кто‑то выкрикнул вопрос, кто‑то — имя. Авроры переглядывались, журналисты уже проталкивались ближе к выходу, а члены Визенгамота с холодной поспешностью складывали бумаги, словно старались поскорее спрятать собственные лица от чужих взглядов. Астрид же глядела на цифры, которые назвал Фадж, и чувствовала, как у неё расширяются глаза. Сумма была такой, что на миг показалась нереальной — как будто Министерство случайно озвучило чужую ведомость. И всё же это звучало окончательно: не подачка, не утешение, а признание масштаба ошибки. Цепи с рук Сириуса сняли почти с деловым равнодушием. Металл разошёлся, как живое, и отступил, оставив на запястьях бледные следы. Сириус поднялся. Худой, иссечённый временем, но с выпрямленной спиной — словно из него наконец вынули не только железо, но и саму надпись «виновен», которую двенадцать лет держали на нём как клеймо. Астрид подошла к нему, держа в руках небольшой букет — тот самый, который приготовила заранее. Она вдруг ощутила неловкость: в такой момент любой жест казался либо слишком мелким, либо слишком громким. — Сириус, ты же понимаешь, что теперь ты мне должен? — сказала она, пытаясь шуткой разрядить напряжение. Сириус посмотрел на букет и хмыкнул, приподняв бровь: — Цветы? Значит, вы и не рассматривали вариант, кроме полного оправдания, раз подготовились заранее? — Всё верно, — ответила Астрид. — В лучшее надо верить. Она шагнула ближе, по‑дружески обняла его — коротко, осторожно, чтобы не задеть больные места, — и, наклонившись, шепнула прямо в ухо: — Это не настоящие цветы. Потом заклинанием превратишь их в сигареты. Сириус на секунду замер, а затем рассмеялся — впервые за весь процесс по‑настоящему, широко, так, что в этом смехе появилось что‑то живое, почти мальчишеское. — А‑а‑а… шалунья, — протянул он. — Это мне жизненно необходимо. За это — спасибо. И вообще… за всё. Я твой должник, правда. Придумаю, как откупиться. Он весело подмигнул, но Астрид заметила: даже под этой бравадой его взгляд оставался настороженным, как у человека, который ещё не верит, что дверь действительно открыта. — Какие у тебя теперь планы? — спросила она уже серьёзнее. — Дамблдор предложил на время уехать. В маггловский санаторий, — сказал Сириус. — Подлечить нервы, сон… восстановиться. Смешно звучит, да? — Нет, — тихо ответила Астрид. — Это… очень хорошая идея. Слова получились слабее, чем она хотела. Потому что краем глаза она следила совсем за другим. У противоположного ряда Люпин пожимал руку Дамблдору. Их жест был коротким, официальным — как между людьми, которые слишком устали, чтобы говорить лишнее. Затем Люпин, не задерживаясь, направился к выходу. Он двигался ровно, но в этой ровности чувствовалось желание исчезнуть как можно быстрее — раствориться, пока на него снова не повернули прожектор чужого внимания. Астрид поймала себя на том, что делает шаг в его сторону — едва заметный, почти непроизвольный. Но остановилась. В груди у неё сжалось то самое тяжёлое, глупое чувство, которое не имеет права возникать в день победы. — Брось ты это, — вдруг сказал Сириус. Голос у него стал иным — без улыбки, без поддёвки. Астрид резко перевела на него взгляд и поняла: он тоже смотрит на Люпина. И понимает. — О чём ты? — попыталась улыбнуться она, слишком поздно и слишком натянуто. — Сама знаешь, — ответил Сириус. — Это бессмысленно. Он слегка сжал её плечо — не грубо, а как человек, который удерживает друга от шага в темноту. Потом выпрямился и пошёл к выходу. Журналисты тут же ожили, как стая: преградили путь, протянули зачарованные перья; посыпались вопросы — быстрые, жадные, липкие. Сириус не остановился. Он просто прошёл сквозь них — с тем упрямым достоинством, которое бывает у человека, пережившего худшее и наконец получившего право молчать. Астрид осталась на месте на несколько секунд дольше, чем нужно. Она смотрела вслед Люпину — на его спину, на то, как он исчезает за дверью, не оборачиваясь. Кажется, Сириус Блэк был единственным, кто разгадал Астрид до конца. И, что хуже всего, сделал это без злобы — с тем беспощадным, ясным пониманием, которое не оставляет надежды на самообман.