Астрид: свет, что не боится ночи

Слушание по делу Сириуса пришлось как раз на тот день, когда совы должны были принести Астрид результаты по Ж.А.Б.А. Поэтому на заседании она держалась удивительно уверенно: помимо напряжения, связанного с оправданием Блэка, внутри у неё жило почти упрямое спокойствие человека, который знает — его собственное будущее уже не висит на волоске. Пока в зале звучали показания, возражения и сухие формулировки, Астрид то и дело ловила себя на том, что мысленно возвращается к одному и тому же: куда ей идти дальше? Впервые она по‑настоящему задумалась, верен ли её прежний выбор — точнее, в какую область ей стоит направить силы. Баллы оказались блестящими, такими, что открывали двери, которые раньше казались ей полуприкрытыми. Перед собой она честно очертила три пути: зельеварение, алхимия и целительство. Зельеварение ей нравилось — ещё недавно она была уверена, что станет зельеваром. Но в последние недели её всё чаще настигал вопрос: готова ли она отдать жизнь пробиркам, весам и бесконечному запаху отваров? В воображении тут же вставал образ Снейпа — сурового, неумолимого, почти целиком состоящего из дисциплины и молчаливой усталости. Астрид уважала его мастерство, но не была уверена, что хочет повторить такую судьбу. Алхимия казалась увлекательной — с её строгими закономерностями и почти философской глубиной, — но всё же воспринималась скорее как великолепная наука, чем как то, что наполнит её жизнь смыслом каждый день. А вот целительство… мысль о нём звучала иначе. Не холодной логикой, а внутренней ясностью: ей хотелось быть там, где можно реально помогать людям. Не спорить о правоте, не доказывать, не спасать через громкие речи — а просто делать то, что уменьшает боль. Своё решение Астрид объявила бабушке почти сразу после слушания. Пожилая женщина отреагировала неожиданно бурно и радостно. — Из тебя выйдет замечательный целитель, милая! — она порывисто обняла внучку. — Ты уже придумала, куда будешь подавать документы? Астрид придумала. Больница Святого Мунго казалась ей идеальным местом: серьёзная практика, достойная школа, возможность расти и выбирать специализацию. Поэтому на следующее утро она поспешила на назначенное собеседование. И всё же — несмотря на выдающиеся результаты и рекомендательные письма от Дамблдора, а также от Снейпа, который, даже после их размолвки, всё-таки нашёл в себе силы написать несколько добрых строк (что казалось почти невероятным), — Астрид нервничала. Слишком многое зависело от первых шагов. А вдруг она скажет не то? А вдруг её спросят то, на что у неё не окажется ответа? А вдруг окажется, что «блестящие баллы» — это ещё не пропуск в настоящую работу? Как выяснилось, переживала она зря. Оказалось, что во время сдачи экзаменов среди наблюдателей присутствовали и представители Святого Мунго. Просто в общей суете — экзамены, суд, бесконечные разговоры и бессонные ночи — Астрид этого даже не заметила. На собеседовании с ней говорили спокойно и по делу, будто уже заранее присматривались и теперь лишь уточняли детали. В итоге договориться удалось довольно легко — правда, пока только на начальную должность, фактически на правах медсестры: сначала обучение, курсы, стажировка, и лишь затем — допуск к пациентам. «Всё не так плохо, как казалось», — подумала Астрид, уже трансгрессируя домой. Взрослая жизнь представлялась ей тяжёлой и неповоротливой — словно дверь, которую нужно открывать обеими руками. Но пока эта дверь поддавалась удивительно легко. Дома она задержалась у столика, где лежал свежий «Ежедневный пророк». С фотографии на первой полосе смотрел Сириус Блэк — свободный, ещё исхудавший, но с тем выражением лица, в котором читалось главное: он больше не пленник чужого решения. — Ну как всё прошло? — спросила бабушка, появляясь в дверном проёме. — Тебя взяли? — Да, ба. Всё отлично, — с гордостью ответила Астрид, отрываясь от газеты. — Мне нужно пройти пару курсов, определиться со специализацией. Подготовка обычно занимает год — полтора. — Я рада это слышать. Ты моя гордость. Астрид заметила, что бабушка мнётся и словно избегает её взгляда. Что-то скрывает, — отметила она про себя и уже вслух спросила: — Всё нормально? Бабушка присела рядом, накрыла ладонью её руку — тёплой, чуть шершавой ладонью человека, который умеет заботиться молча. — Я хотела с тобой поговорить, — мягко сказала она. — Ты уже взрослая девочка. Тебе пора жить самостоятельно. Я всё понимаю: сейчас у тебя начнётся новая пора… ну, ты сама знаешь. Наверное, у тебя уже и мальчик есть? На этих словах Астрид болезненно подумала о Люпине и едва заметно прикусила язык, не доверяя себе ни одного лишнего слова. — Тебе пора жить отдельно, — подытожила бабушка, внимательно наблюдая за её реакцией. — Квартира твоих родителей до сих пор свободна. И за меня не переживай: у меня рядом подруги, и вообще — я не одна. Мы будем на связи. Всегда. Ну что, ты согласна? Астрид почувствовала, как в груди разливается светлое, почти детское счастье. Жить одной — как настоящий взрослый человек. Без чужих расписаний, без необходимости объяснять каждый шаг. Самостоятельно. По-настоящему. — Я счастлива, — выдохнула она и обняла бабушку. — Ты самая лучшая, ты знаешь? Я буду звонить каждый день — даже соскучиться не успеешь. И приезжать на выходные! Бабушка просияла — так, словно сама помолодела на несколько лет. — Тогда мне надо идти собирать вещи, — решительно сказала Астрид, отстраняясь и уже мысленно прикидывая, что брать первым. — Хочу успеть переехать до первой смены. Переезд занял совсем немного времени: уже через день Астрид сидела в собственной квартире — в той самой, что когда-то принадлежала её родителям. Пространство казалось одновременно знакомым и чужим: вещи стояли на местах, как в законсервированной памяти, но теперь воздух наполнялся новым смыслом — её свободой, её решениями, её будущей жизнью. Бабушка, провожая, сунула ей несколько журналов с бытовыми заклинаниями — «на каждый день», как она выразилась. Астрид послушно пролистала их, и весь следующий вечер пыталась наловчиться колдовать так, чтобы результат не выглядел как стихийное бедствие. Теория выглядела просто. Практика — упрямо сопротивлялась. Когда в дверь раздался стук, Астрид вздрогнула: она ещё не успела привыкнуть к тишине собственного жилья. Она распахнула дверь — и замерла. — Сириус! На пороге стоял черноволосый мужчина в распахнутой мантии, с той самой дерзкой, живой улыбкой, которая будто бросала вызов всему пережитому. — Привет, — выдохнула Астрид. — Значит, всё-таки пришёл. — А как я мог пропустить такое веселье? — задорно ответил он и шагнул внутрь, оглядываясь. — Так… что тут у нас? Ого. Нехило. «Нехило» было сказано слишком мягко. Квартира родителей Астрид оказалась просторной — даже чрезмерно для человека, который только начинает жить один. Несколько комнат: родительская спальня, её детская, гостевая. Большая гостиная, отдельная кухня, коридор, в котором легко терялся звук шагов. Астрид заранее решила: родительскую комнату трогать не станет — пусть всё остаётся так, как было, словно в знак уважения. А вот с её комнатой… — Боже, это что? — расхохотался Сириус, заглянув внутрь. — Такие приторно-розовые обои любила только моя тётушка. — Я здесь почти не жила, ясно? — насупилась Астрид. — Так что претензии не ко мне. И вообще, я собираюсь делать ремонт. Она протянула ему журналы, будто предъявляя оправдательный документ. — Только у меня… не получается. — Что там у тебя? — Сириус мельком посмотрел на страницу и снисходительно хмыкнул. — Куколка, смотри и учись, как надо. Он поднял палочку, сделал несколько точных, ленивых на вид взмахов — и ядовито‑розовый цвет на стенах словно «отступил», растаял, перетёк в другое состояние. Через секунду обои стали нежно‑зелёными, спокойными, почти травяными — комната сразу перестала походить на сахарную коробку. Астрид открыла рот от изумления. — Как… как ты это сделал? — она выхватила журнал у него из рук, торопливо пролистала страницы. — Ты что, подрабатывал домработницей? Откуда ты вообще знаешь, как правильно? Сириус лишь загадочно улыбнулся — так, будто история была длиннее, чем её стоило рассказывать вслух. — Скажем так: практики было достаточно, — ответил он. — Я помогу. Но ты мне потом тоже поможешь с ремонтом, так что учись сейчас. Он закатал рукава рубашки и принялся колдовать уже всерьёз — без суеты, уверенно, словно все эти бытовые чары были для него такой же естественной вещью, как дыхание. Комната менялась у Астрид на глазах: исчезала выцветшая «детскость», выправлялись мелкие огрехи, которые она раньше принимала за неизбежность старого жилья. Появлялся порядок — не музейный, а живой. Дом переставал быть просто наследством и становился местом, где можно жить. Через некоторое время они сидели в гостиной с чашками чая — молча, с тем спокойным удовлетворением, которое приходит после сделанного дела. За окнами медленно густел вечер. Балконные двери стояли настежь. В комнату вливался воздух — свежий, прохладный, пахнущий улицей и наступающей ночью. — Как Гарри? — первой нарушила тишину Астрид, осторожно заводя разговор. Она помнила, как Сириус мечтал забрать крестника от маггловских родственников. — Недавно был у него, — Сириус отодвинул чашку и подпёр ладонями лицо. — Шуганул этих магглов. Кажется, мою физиономию показали даже в их новостях. Он произнёс это почти с ленивой бравадой, но Астрид слишком хорошо видела: за маской отстранённости скрывалась боль. Суд, шум вокруг его имени, внезапная «слава», в которой было больше любопытства, чем сочувствия, — всё это не могло пройти бесследно. Ей самой было тошно от того, как быстро толпа умеет менять тон: вчера — «чудовище», сегодня — «сенсация». Она решила пока не лезть ему в душу. Но мысленно отметила: к этому разговору она ещё вернётся. — А что насчёт переезда? — тихо спросила Астрид. — Ничего, — помрачнев, буркнул Сириус. Его взгляд скользнул по камину, уже очищенному от пыли, и задержался на старых колдографиях: Астрид маленькая, рядом родители — лица живые, не похожие на неподвижные портреты; улыбки, которые не успели стать прошлым. — Где твои родители? — спросил он внезапно, будто только сейчас осознал пустоту, которую «вещи на местах» не заполняют. Астрид не стала подбирать слова. — Они погибли, когда я была маленькой, — ответила она ровно. — Их загрыз оборотень. После этих слов Сириус словно очнулся. С его лица исчезла привычная усмешка, взгляд стал острым и собранным. Он внимательно посмотрел на Астрид — так, будто увидел её иначе, глубже, чем раньше. — Вот как?.. — произнёс он наконец. На минуту он задумался, и в этой паузе было слишком много гнева, чтобы его не заметить. — Я бы после такого возненавидел этих тварей. — Я их ненавижу, — призналась Астрид. И, сама не понимая до конца, почему добавляет это сейчас, почему не оставляет фразу законченной и простой, она тихо, почти упрямо сказала: — Но не всех. — Это из‑за Люпина, да? — произнёс Сириус с грустной улыбкой, внимательно вглядываясь в лицо Астрид, будто пытаясь прочесть то, что она сама упрямо прятала. — Я… не хотела бы говорить об этом. Правда, — Астрид смутилась; тепло прилило к щекам, и она тут же разозлилась на себя за эту предательскую краску. — О‑о‑о, ясно, — протянул Блэк без нажима. — Хорошо. Не буду. Он поднялся и уже другим тоном добавил: — У тебя тут можно закурить? Ужас как хочется. Пока Сириус стоял на балконе и тянул маггловскую сигарету, Астрид ходила по комнате из угла в угол, слушая, как в тишине щёлкает зажигалка и как дым уходит в вечерний воздух. Его слова не давали ей покоя. Ей давно нужно было выговориться — не вздохнуть украдкой и не отмахнуться от чувства, а назвать его вслух. Но кому? Друзьям она не доверяла: слишком легко дружеское любопытство превращается в шутку. Бабушке — тоже, хотя та была самым дорогим человеком на свете: не потому, что бабушка не поняла бы, а потому, что Астрид не вынесла бы её тревоги. А Сириус… Сириус был другим случаем. Он пережил слишком многое, чтобы смеяться над чужой болью; к тому же он уже догадался. И, возможно, мог подсказать что‑то — не как учитель и не как моралист, а как человек, который знает Люпина много лет. Сириус вернулся в гостиную, отряхнул пепел в блюдце, которое она машинально ему пододвинула, и сел рядом. Астрид некоторое время молчала, собирая слова так, словно они могли порезать. — Почему вы тогда сказали, что зря я… это? — наконец спросила она. — Ну… про профессора Люпина. — А, всё‑таки решила поговорить, — кивнул Сириус. Он помолчал, разминая пальцы, будто подбирал форму, которая не ударит слишком больно. — Ладно. Слушай. Он откинулся на спинку стула и заговорил спокойнее, чем обычно: — Я знаю Римуса с самого начала учёбы. О его… «мохнатом» секрете мы с друзьями узнали позже. И могу сказать одно: ему всегда было тяжело сходиться с людьми из‑за этой тайны. С девушками — особенно. Сириус усмехнулся коротко, без веселья. — Он боится. Боится привязаться, боится стать для кого‑то обузой, боится, что его проблема разрушит чужую жизнь. Так было всегда, так есть и, уверяю, так будет, пока он не справится с главным врагом — с собственным страхом. Римус слишком боится навредить другим. Он сделал паузу и посмотрел на Астрид пристально, словно хотел убедиться, что она слышит не только смысл, но и предупреждение. — Поэтому я и сказал: бессмысленно пытаться его «растормошить». Поверь, мы пытались. По‑своему, по‑дурацки, как умели. Думаю, мы сделали его жизнь чуть счастливее. Но после того, как наша компания… распалась, он замкнулся ещё сильнее. И чем дальше, тем привычнее ему прятаться в одиночестве. Сириус замолчал, будто проверяя, не сказал ли лишнего. Затем коротко кивнул сам себе и снова взглянул на Астрид. Она не смотрела на него. Её взгляд был где-то на линии камина и тёмного окна, но это не означало, что она не слушала. Напротив — каждое слово упало внутрь тяжёлым грузом, и теперь она перебирала их одно за другим, как человек перебирает в пальцах острые осколки. — Возможно, вы правы, — наконец произнесла Астрид тихо и чуть хрипло. — Мне есть о чём подумать. — Вам бы просто сесть и поговорить, — неожиданно мягко сказал Сириус и подмигнул. — Думаю, вам обоим есть что обсудить. — Как будто я не пыталась… — вздохнула Астрид. И, раз уж начала, рассказала всё: как это началось в Хогвартсе, какие слова прозвучали, где она пыталась подойти, где он отступал, как каждый разговор будто обрывался на полуслове. Она говорила сбивчиво, иногда — слишком быстро, иногда — слишком тихо, но Сириус не перебивал. Он не смеялся. Только слушал — внимательно, по‑взрослому, так, как слушают не ради любопытства, а ради понимания. — …Кажется, единственный вариант, который остаётся, — закончила Астрид и попыталась улыбнуться, — это просто… забыть. — Вообще‑то хороший вариант, — одобрил Сириус без издёвки. — Давай так, куколка: я с ним поговорю. Узнаю, что он вообще думает обо всём этом. Так что не переживай заранее. После этого Астрид ещё несколько минут молчала, обдумывая сказанное и услышанное. Тишина вновь стала плотной — не неловкой, а сосредоточенной. Потом она решила, что сидеть и молчать невежливо, и предприняла ещё одну попытку перевести разговор на менее опасную тему. — Я спрашивала вас о переезде Гарри, — напомнила она. — Вы ушли от ответа. Почему? Сириус вздохнул и ладонью взлохматил длинные волосы — жест нервный, почти мальчишеский, совсем не подходящий его новой, «оправданной» официальностью. — Ну ладно, любопытная, раз уж пошёл такой разговор… — он усмехнулся краем губ, но улыбка быстро потухла. — Видишь ли, Дамблдор считает, что я не подхожу на роль опекуна. На этих словах он помрачнел так резко, будто его ударили не в лицо, а куда-то глубже — туда, где у него, несмотря на всю браваду, ещё оставались уязвимые места. — Что со мной не так, а? — спросил он глухо и поднялся. — Смотри. Он демонстративно покрутился на месте, разводя руки в стороны, словно предъявляя себя как доказательство. — Живой. В здравом уме. Свободный. И всё равно — «не подхожу». Отлично, правда? — Ну вообще‑е… — протянула Астрид, потому что в каком-то смысле понимала, что именно имел в виду Дамблдор. Во‑первых, Сириус и впрямь выглядел… неважно. Пусть с момента его освобождения прошло уже время, Азкабан не отпустил его так просто. Он всё ещё казался человеком, которого вынули из холода и темноты слишком поздно: слишком худой, слишком бледный, с лицом, где кожа будто натянута на кости и держится лишь из упрямства. Даже чистая белая рубашка висела на нём мешком, подчёркивая болезненно тонкие — почти неестественные для мужчины его возраста — запястья. — Думаю, Дамблдор считает, что вам ещё необходимо восстановиться после Азкабана, — мягко сказала Астрид, подбирая слова так, чтобы они прозвучали не приговором, а заботой. — Это с чего это? — нахмурился Блэк, словно его только что попытались снова поставить в клетку, пусть и словами. Астрид вздохнула. — Вы себя в зеркало видели? — произнесла она прямо. — Мертвецы и то иногда выглядят… бодрее. Не смотрите на меня так. Вы сами хотели услышать правду. Сириус дёрнул плечом, упрямо цепляясь за последнее подобие достоинства: — Я побрился и подстригся. — Это мало что меняет, — спокойно отрезала Астрид. — Вам нужен санаторий. Настоящий. Вы знаете, что такое санатории? — на всякий случай уточнила она. Он нехотя кивнул, и она продолжила, уже увереннее — как человек, который не просто говорит, а составляет план: — Вам нужно заняться питанием, режимом сна, внешним видом — да, и этим тоже. А ещё… психологическим состоянием. И не спорьте. — Она подняла ладонь, предупреждая возражения. — К тому же вы вообще думали, где будете жить с Гарри? Сириус на мгновение замялся — и в этой паузе было слишком много признания. — Думал, — буркнул он. — Наверное, в родовом доме. В доме моей семьи. Он отвёл взгляд и, будто стесняясь собственной честности, добавил через секунду: — Только там прибраться надо. Немного. — «Немного», — повторила Астрид с едва заметной усмешкой. — Уже неплохо, что вы хотя бы представляете, куда вести ребёнка. Она на секунду задумалась, прикидывая сроки и последовательность действий — так, как привыкла делать в голове, когда что‑то нужно не просто обсудить, а реализовать. — Подумайте о том, что я предлагаю. Месяца в санатории достаточно, чтобы начать лечение. А потом — продолжите дома, если почувствуете себя лучше и если врачи разрешат. И уже после этого можно будет заняться домом. Уборка — дело простое, когда у тебя есть силы. Сириус всё ещё стоял перед ней, скрестив руки на груди, и слушал внимательно — без привычной бравады. Впервые за разговор он выглядел не человеком, который изображает уверенность, а человеком, который её ищет. — Возможно, — наконец выговорил он, неохотно, но честно. — Возможно, вы правы. Я подумаю. Астрид, почувствовав, что лёд тронулся, позволила себе чуть легче улыбнуться. — А после можно будет приставить меня к вам как сиделку, — сказала она почти деловым тоном. — Договорюсь со Святым Мунго. Считайте, и мне практика. Всё-таки вы истощены не только физически, но и магически. После этого они ещё немного поговорили о её будущем месте работы: о курсах, о специализации, о том, что ей предстоит учиться в темпе, который не оставляет иллюзий. Сириус слушал и задавал вопросы неожиданно внимательно — будто ему важно было удержаться за мысль, что жизнь у других продолжается и может продолжаться и у него тоже. В конце он пообещал заглянуть на следующей неделе — и, отдельно, поговорить с Люпином. Когда за ним закрылась дверь, Астрид запоздало подумала, что так и не спросила, где он сейчас живёт. Она пообещала себе уточнить это при следующей встрече. Убрав со столика чашки и блюдца, она в тишине прошлась по квартире, словно привыкая к её новым очертаниям, и только потом отправилась спать.