Астрид: свет, что не боится ночи

Сириус всё-таки прислушался к совету мисс Мур — и уехал в маггловский санаторий. В этом решении было что-то почти неприлично разумное для человека, который столько лет выживал назло здравому смыслу. Но, видимо, даже у Блэка наступает момент, когда упрямство перестаёт быть доблестью и становится медленным самоубийством. Денег у него действительно было хоть отбавляй: наследство, счета, старые вклады, компенсация от Министерства — всё то, что семья копила столетиями. Он мог позволить себе всё — лучшие палаты, лучших врачей, любое меню, любую реабилитацию. Но самое дорогое в его новом расписании стоило не галеонов: тишина по ночам, отсутствие решёток, плотный сон без дементоров в коридоре, возможность проснуться и не вспоминать первым делом, сколько лет у тебя отняли. Первые недели давались тяжело. Тело оживало медленно и как будто с недоверием. Оно не принимало пищу с благодарностью — оно реагировало на неё как на чужое. Сириус заставлял себя есть, заставлял пить зелья, выносил обследования, терпел неприятные разговоры с врачами, которые, будучи магглами, ничего не знали о дементорах и проклятиях, но зато великолепно читали по глазам бессонницу и по рукам — дрожь. Они называли это «стрессом», «истощением», «посттравматическим состоянием». Его раздражали эти слова — слишком аккуратные, будто затёртые до нейтральности. Однако постепенно и он, и они начали понимать друг друга: врачи лечили тело, а он учился не мешать. Спустя несколько месяцев он уже мог смотреть на себя в зеркало без злости. Руки перестали быть безжизненно тонкими, в лице появилось чуть больше крови, в плечах — намёк на прежнюю крепость. И, что было важнее всего, внутри стало меньше пустоты: не той, что остаётся после голода, а той, что остаётся после долгого одиночества, когда теряешь привычку к человеческому голосу. Восстановившись хотя бы настолько, чтобы не падать от усталости после часа на ногах, Сириус вдруг понял: ему нужно не просто лечиться. Ему нужно вдохнуть жизнь — целиком, резко, жадно, как в первый раз. Он слишком долго был лишён свободы, чтобы удовлетвориться прогулками по ухоженному санаторному парку. И он уехал путешествовать. Сначала была Франция — городская суета, запах кофе и дождя на камне, люди, которые проходили мимо. Затем Италия: узкие улицы, тёплый ветер, вода, которой хочется касаться рукой, будто проверяя, настоящая ли она. Потом Египет, где солнце кажется беспощадным и вместе с тем честным: оно не делает вид, что мир мягче, чем есть. Сириус нигде не оставался дольше недели. Он словно боялся привыкнуть. Будто привычка — это первая ступень к клетке. Ему было необходимо постоянно ощущать движение: переходы, вокзалы, гостиничные комнаты, где всё чужое и потому безопасное, потому что ни к чему не привязываешься. Он гнался не за достопримечательностями — он охотился за ощущением простого права выбирать: куда идти, когда возвращаться, сколько времени молчать. И всё же, куда бы он ни уезжал, он не исчезал окончательно. Раз в неделю он отправлял письмо Дамблдору и Люпину — короткое, сухое, почти протокольное. Страна, город, дата, иногда — две строчки о самочувствии. Никаких ярких красок, никаких деталей. С Дамблдором он держался настороже, как человек, который благодарен за спасательный круг, но помнит, что этот круг легко превращается в поводок. А вот с Люпином всё было куда сложнее. Римус оставался его школьным другом, одним из немногих, кого Сириус мог назвать «своим» — без оговорок и без игры. И одновременно он никак не мог вытравить из памяти тот факт, что Люпин когда-то поверил в его виновность. Да, потом передумал. Да, раскаялся. Да, вероятно, сам проклял себя за ту слепоту. Но доверие — вещь капризная: оно возвращается не по приказу разума, а по крошечным, мучительным доказательствам, которые нужно собирать заново. Теперь старые друзья осторожно, почти неуклюже пытались вернуть друг друга в прежнюю орбиту. Письма Гарри были совсем другими. Гарри Сириус писал длинно, подробно, с почти неприличной щедростью на слова. Он описывал всё: море, запахи, смешные встречи, яркие вывески, дурацкие случаи в гостиницах. В этих письмах было слишком много жизни — и ровно столько, сколько Сириус хотел передать мальчику, которому жизни недодавали годами. Он писал так, будто разговаривал с ним по вечерам у камина: просто и искренне, без важничанья, будто уже имел на это право. То же — и с мисс Мур. Астрид странным образом притягивала его: не красотой и не «правильностью», а живостью, дерзостью и тем редким качеством, которое Сириус особенно ценил после Азкабана, — отсутствием благоговейного страха. Она не обращалась с ним как с мучеником, не цедила сочувствие, не ставила его на пьедестал и не жалела его так, чтобы это унижало. Она говорила с ним резко, спорила, могла позволить себе прямоту — и этим возвращала ему ощущение обычности, а значит, человеческого достоинства. И то, какая она на самом деле, они поняли быстро. Ещё до отъезда в санаторий Сириус однажды — в своём стиле, между делом, словно речь шла о новой паре перчаток — похвастался покупкой: огромным чёрным мотоциклом. Тот самый тип машин, которые выглядят так, будто созданные для побега. Он пригласил Астрид прокатиться — почти не рассчитывая на согласие. Внутри это было чем-то вроде шутки: проверить, отступит ли она в последний момент. Но Астрид не отступила. Она вышла к мотоциклу спокойно, как будто делала это всю жизнь. И даже осуждающий взгляд Люпина, появившегося в дверях (Сириус тогда жил именно у него), не заставил её смутиться. Она молча села позади Сириуса и надела шлем, затянув ремешок так уверенно, будто дала этим жестом ответ на все возможные сомнения сразу. Сириус запомнил тот момент до смешного чётко: звук двигателя, холодный воздух в лицо, её руки, крепко держащиеся за него, и неожиданное — почти забытое — чувство, что мир снова можно брать на скорости. Это воспоминание стало одним из самых ярких после освобождения. Возможно, потому, что в нём не было ни суда, ни газет, ни оправданий. Только движение и свобода. Если же говорить о Люпине, Сириус всё-таки попытался выполнить обещание, данное Астрид: вывести Римуса на разговор. Но Люпин упрямо сторонился любых упоминаний о своих отношениях с ней — словно каждое слово было шагом к пропасти. В тот вечер, после долгой поездки, Сириус отвёз Астрид в её новую квартиру. Потом вернулся к дому Люпина и припарковал мотоцикл у крыльца. Он заметил взгляд Римуса ещё в тот момент, когда входил внутрь: взгляд человека, который держится из последних сил. Отчаявшегося — не театрально, а тихо, по-настоящему. Увидев Сириуса, Люпин словно потух: опустил голову на грудь и некоторое время стоял, будто не решаясь начать. — Что такое? — спросил Сириус, бросая ключи от мотоцикла на стол. Стоило понимать: была и ещё одна причина, почему он позвал Астрид на прогулку. Ему была интересна реакция Люпина. И реакция оказалась именно такой, как он подозревал — болезненной. Люпин молчал долго. За это время Сириус успел сесть, закурить и почти до конца выкурить сигарету. Он знал Римуса достаточно, чтобы не торопить: рано или поздно тот всё равно заговорит, если внутри накапливается слишком много. — Ты спрашивал меня о моих взаимоотношениях с мисс Мур, — наконец произнёс Люпин глухо. Сириус не перебивал. Только поднял глаза. — Знаешь… она очень хорошая девушка. Умная. Рассудительная. — Люпин криво усмехнулся, будто это слово застревало в горле. — Иногда до жути напоминает Лили. На имени Лили они обменялись тёмным, коротким взглядом — как люди, у которых есть общая рана, и никто не хочет проверять, насколько она всё ещё болит. — Она неконфликтная, — продолжил Люпин. — Самоотверженная. Верная. Она сильная личность, Сириус. Сильнее, чем сама думает. — Но? — бросил Блэк, устало, без злобы. — После такого перечисления всегда следует «но». Люпин кивнул, как будто признавая поражение. — Да. Всё… запутанно. Меня к ней тянет — как к последнему лучу света, понимаешь? Она этот свет излучает. И я боюсь погасить его. — Он помолчал и добавил уже тише: — Я слишком стар для неё. — Началось, — закатил глаза Сириус. — Я опасен. — Брось. Люпин поднял взгляд — усталый, упрямый. — Послушай, что я скажу. У девушки умерли родители. Умерли из-за таких, как я. Ты ведь знаешь? Сириус коротко кивнул. — Она пока не понимает, насколько всё это опасно, — продолжил Римус. — Слишком юна. Слишком… неопытна. Ей кажется, что достаточно быть смелой, и можно победить всё. А я знаю, что смелость не всегда спасает. Иногда она просто делает потерю неизбежной. Сириус медленно затушил сигарету, будто давая себе время не сорваться. — Скажи честно, — произнёс он наконец, потирая переносицу. — Максимально честно. Да, она привлекает тебя — мы это уже поняли. Но видишь ли ты ваше общее будущее? Хотя бы теоретически. И в тишине, которая повисла после вопроса, стало ясно: сейчас Люпину придётся ответить не Сириусу — а самому себе. — Теоретически… — повторил он и горько усмехнулся. — Теоретически я могу быть кем угодно, Сириус. На практике я — оборотень. И это слово перечёркивает всё. — Перечёркивает не слово, — отрезал Сириус. — А то, как ты им прикрываешься. Римус медленно вдохнул, словно собирался с силами. — Я не прикрываюсь. Я… просчитываю последствия. — Нет, ты отступаешь заранее, чтобы потом говорить себе, что поступил благородно, — Сириус наклонился вперёд. — Не надо мне этих красивых формулировок. Ты не святой, Римус. И не обязан им быть. — Я обязан не калечить людей, — тихо, почти бесцветно ответил Люпин. Сириус усмехнулся — коротко, без радости. — Скажи это Джеймсу. Скажи Лили. Скажи Гарри, который, между прочим, живёт у магглов и понятия не имеет, что такое «обязан». Мир не спрашивает нас, удобно ли нам любить и быть нужными. Люпин вздрогнул, но промолчал. Сириус, заметив это, чуть сбавил тон. — Я не о том, чтобы ты бросился к ней с признаниями. Я о том, что ты ведёшь себя так, будто у неё нет права выбирать. Будто ты один решаешь, что для неё лучше. — Ты думаешь, она понимает? — наконец поднял глаза Люпин. — До конца? Ты правда думаешь, что девчонка… — он осёкся, вспомнив, с кем говорит, и смягчил слова. — Что Астрид осознаёт, чем может закончиться близость с… таким, как я? — А ты думаешь, что она совсем глупая? — Сириус прищурился. — Это первое. Римус опустил голову, сжимая пальцами край рукава. — Нет, — сказал Люпин. Голос у него был ровный, но в этой ровности слышалось усилие — как у человека, который держит дверь, пока с другой стороны в неё ломятся. — Я боюсь её сломать. Я не хочу этого. Девочка и так слишком травмирована. Он не добавил вслух, чем именно — но Сириусу и не требовалось пояснений. Потери, которые носят в себе молодые слишком рано, всегда одинаково заметны: осторожность в улыбке, привычка заранее отступать, будто ожидая удара, и та странная, чужая взрослость, за которую их хвалят, не понимая, какую цену она имеет. Сириус молчал несколько секунд. Он сидел, упершись локтями в стол, и вертел в пальцах смятую пачку сигарет — так, словно этот жест мог заменить слова. Потом коротко вздохнул и заговорил, стараясь держать тон спокойным, почти деловым; это давалось ему не легче, чем Люпину — откровенность. — Тогда об этом и нужно сказать ей. И как можно мягче. Он вытянул из пачки последнюю сигарету — вернее, попытался вытянуть и тут же наткнулся на пустоту. Раздражение мелькнуло по лицу: не из-за табака, а из-за самой нелепой невозможности успокоить руки привычным способом. Он досадливо хмыкнул, покрутил пачку и, не найдя в ней ничего, щёлкнул палочкой: бумага вспыхнула бледным огоньком и рассыпалась серым пеплом прямо в блюдце — аккуратно, почти педантично, как будто он таким образом пытался навести порядок хотя бы в мелочах. — Пойми, Римус, — продолжил он уже тише. — Намного ужаснее для неё твоё молчание. Этим ты её сломаешь куда вернее, чем любыми словами. Сириус поднял взгляд — прямой, цепкий. — Пока ты молчишь, она строит надежды. Она додумывает за тебя. Придумывает причины, оправдания — себе и тебе. И чем дольше это длится, тем сильнее она привязывается не к реальности, а к тому, что сама себе нарисовала. А потом… потом всё рушится сразу. Он на мгновение запнулся, как будто сам вспомнил что-то неприятно знакомое: как быстро рушится мир, если тебя держали на ниточке полуправды. — Поговори с ней. Правда. Наберись храбрости, — сказал он уже почти мягко, но всё равно с нажимом. — Я не хочу, чтобы эти слова она услышала из моих уст. Хорошо? Люпин не ответил сразу. Он смотрел в сторону, на тёмное окно, будто там можно было увидеть правильный ответ. Потом, наконец, кивнул — неуверенно, сдержанно, словно признавая необходимость, а не соглашаясь от сердца. Сириус удовлетворённо — и чуть устало — улыбнулся. Это была улыбка человека, который добился маленькой победы там, где больших не бывает. А в мыслях у него мелькнуло: Астрид действительно не повезло с первой влюблённостью. Но, возможно, лучше пусть всё закончится сейчас — честно, пусть и больно, — чем потом, когда надежда станет привычкой и начнёт диктовать ей поступки. Потом было бы куда хуже. А время, как ни банально, действительно иногда лечит — особенно, если его не отравлять молчанием. Люпин поднялся. Движения у него были привычно тихие, почти бесшумные — как будто он всю жизнь старался занимать меньше места, чем ему положено по праву. Сириус оставался в гостиной: в этом доме их роли распределились негласно, и пока что он был гостем, пусть и слишком близким, чтобы притворяться посторонним. Римус дошёл до двери спальни, взялся за ручку — и остановился. Словно вспомнил что-то, что нельзя оставлять в воздухе. — Знаешь, — сказал он как бы между прочим, но голос выдал его внимательнее любых признаний, — я перечислил столько проблем в моих возможных отношениях. Но это не значит, что я не заметил твоих взглядов на девушку. Сириус медленно поднял брови, и в его взгляде мгновенно вспыхнуло раздражение — не яростное, а усталое, как у человека, которого снова пытаются загнать в чужую схему. Люпин, не дожидаясь ответа, добавил — тише, но отчётливее: — Будь осторожен, пожалуйста. Сириус пару секунд молчал, затем резко, почти раздражённо, но честно сказал: — Слушай. Мне нужно кое-что прояснить, пока ты не накрутил себя окончательно. Люпин насторожился. — Что? — Я вижу, как ты на меня смотришь, когда я с ней разговариваю, — Сириус качнул головой. — И мне это не нравится. Римус нахмурился, но в его лице промелькнуло что-то виноватое. — Я не… — Дай договорить, — перебил Сириус. — Ты решил, что у меня к ней что-то есть. Что я, как обычно, лезу туда, куда не надо, и развлекаюсь. Так? Люпин молчал. Это было хуже любого ответа. Сириус вздохнул, провёл ладонью по волосам и уже спокойнее продолжил: — У меня к Астрид нет романтических чувств. Вообще. Никаких. — он поднял руку, словно ставя точку. — Она мне нравится как человек. Мне… легко с ней. Понимаешь? Легко. Люпин смотрел на него внимательно, почти недоверчиво. — Она разговаривает со мной так, будто я не разваливаюсь на части, — сказал Сириус. — Будто я нормальный. Будто я не «бедный Сириус» и не «опасный Сириус», а просто… Сириус, которому можно сказать: «Ты выглядишь как покойник, иди ешь». И это работает. Он усмехнулся, и на этот раз в улыбке было тепло. — С ней у меня ощущение, — продолжил он, подбирая слова, — будто у меня появилась сестра. Та, которой у меня никогда не было. Только не милая и послушная, а дерзкая язва. Такая, что если я начну жалеть себя, она, не моргнув, пнёт меня словами. И правильно сделает. Люпин едва заметно выдохнул — напряжение в плечах будто ослабло на долю. — Ты называешь это… сестрой, — тихо повторил он. — Именно, — Сириус посмотрел прямо. — И если тебя гложет ревность, то гложет она тебя зря. Мне от неё не нужно ничего, кроме общения и того, чтобы она была в безопасности. Всё. Римус сжал губы. — Тогда почему ты… — он запнулся, не зная, как сформулировать. — Почему ты так активно рядом с ней? Зачем тебе это? Сириус пожал плечами, но в этом жесте было больше честности, чем легкомыслия. — Потому что она помогает мне не утонуть, — сказал он просто. — И потому что она помогает тебе, даже когда ты этого не заслуживаешь. Ты от неё шарахаешься, а она всё равно думает о тебе лучше, чем ты о себе. Люпин прикрыл глаза на секунду, словно его ударили не по лицу, а по совести. — Ты не понимаешь, — прошептал он. — Я понимаю одно, — Сириус снова стал жёстче. — Ты либо поговоришь с ней честно, либо однажды она перестанет стучать в закрытую дверь. И тогда ты останешься со своим благородством, Римус. Один. Как всегда. Люпин резко поднял взгляд. — Ты думаешь, я этого не боюсь? — Тогда прекрати прятаться, — сказал Сириус. — Хотя бы попробуй. Не ради меня. Не ради красивых принципов. Ради неё. И ради себя — раз уж ты всё ещё живой. Люпин долго молчал, потом тихо произнёс: — А если я правда не вижу будущего? Сириус не ответил сразу. Он поднялся, налил себе воды, сделал глоток и только потом сказал, глядя куда-то мимо: — Тогда скажи ей это. Своими словами. Не «я опасен» и не «я стар», а правду. И дай ей шанс решить, что делать с этой правдой. Он поставил стакан на стол. — Потому что знаешь, что самое жестокое? — добавил он тихо. — Не твоя болезнь. А то, что ты лишаешь её выбора, прикрываясь заботой. Люпин сглотнул. — Ты правда уверен, что у тебя к ней… — Уверен, — отрезал Сириус. — Если бы у меня было к ней что-то другое, я бы сказал. Я не мальчишка, Римус. Мне не до игр. Люпин медленно кивнул. Его пальцы разжались, будто отпустили невидимую хватку. — Хорошо, — сказал он наконец, и это «хорошо» прозвучало как капитуляция и как шаг вперёд одновременно. — Я… попробую поговорить с ней. Сириус приподнял бровь. — «Попробую» — это уже лучше, чем «я не имею права». — Не дави, — устало попросил Римус. — Я и не давлю, — фыркнул Сириус. — Я просто напоминаю, что ты не похоронен. Пока. Люпин коротко, почти незаметно улыбнулся — впервые за вечер. — Спасибо, — тихо сказал он. Сириус махнул рукой, как будто отмахивался от лишней нежности. — Идиот, — буркнул он. — Просто… не делай ей больно своим молчанием. Оно у тебя выходит особенно талантливо. Люпин опустил взгляд и кивнул ещё раз — уже без спора.

***

Сириус прибыл в Англию из Соединённых Штатов — на обычном пассажирском самолёте, как летали магглы. Ему хотелось хотя бы ненадолго вырваться из привычного круга заклинаний, порталов и тревожных новостей: раствориться в потоке людей, которым нет дела до войн волшебников. Встречала его одна лишь Астрид. Люпин сослался на срочные дела, а Гарри уже уехал в Хогвартс. И с самого начала всё пошло не так гладко, как Сириусу хотелось бы. Астрид ждала у выхода из терминала. Увидев его среди толпы, она подняла руку и помахала — жест получился чуть неловким, будто она не была уверена, что он действительно появится. Сириус направился к ней быстрым шагом, и, когда они поравнялись, заметил её пристальный, почти ошеломлённый взгляд. И удивляться было чему. За время разлуки Сириус заметно изменился: поправился, окреп, будто вернул себе плоть и силу, которые у него отняли годы скитаний и мрак прошлого. Рубашка больше не висела на нём, как на вешалке; плечи расправились, а лицо — да, даже лицо — словно сбросило с себя тень измождённости. Он был гладко выбрит, аккуратно причёсан и выглядел лет на тридцать: слишком живым, слишком «нормальным», почти как на страницах маггловских журналов, а не как бледная легенда, которую легко принять за графа Дракулу. Женские взгляды цеплялись за него — коротко, невольно, с тем самым любопытством, которое Сириус когда-то умел замечать и даже использовать. В юности это забавляло. Теперь же — было лишним. Ему было не до этого. Он не стал комментировать изумление Астрид. Лишь порывисто обнял её — крепко, почти поспешно, словно проверяя, что она настоящая, рядом, и этот вечер не обернётся очередной дурной шуткой судьбы. После чего они, не теряя времени, направились к стоянке такси. В машине, когда шум аэропорта остался позади и окна заполнили огни ночного Лондона, Астрид наконец заговорила: — Что случилось? В письме ты писал так, будто тебе срочно нужно в Англию. Сириус некоторое время молчал, глядя в тёмное стекло, где отражались обрывки улиц и фонарей. — Обстановка накаляется, — произнёс он наконец, сдержанно и жёстко. — Слишком многое совпало сразу. Он повернулся к ней уже более деловым тоном, будто собирал мысли в кулак: — К тебе или ко мне? Я собираюсь вернуться в семейное гнездо Блэков. Покажу тебе родные пенаты. Что скажешь? Обстановка и правда была далеко не лучшей. Сначала — Чемпионат мира по квиддичу: Пожиратели смерти вышли из тени и устроили беспорядки, выставив Министерство беспомощным и смешным. Затем пришло письмо Гарри, тревожное и странное, оставившее после себя больше вопросов, чем ответов. Затем сообщение от Гарри о турнире трёх волшебников. Астрид пока не знала ни о турнире, ни о том, что случилось в Хогвартсе, ни о том, насколько это взбесило Сириуса. Новости ещё не успели разлететься. Но по его лицу — напряжённому, замкнутому, слишком спокойному — она понимала: дело серьёзное. И, возможно, опасное. Такси остановилось в непримечательном маггловском районе. Они вышли в ночную прохладу; воздух пах мокрым асфальтом и дымом далёких труб. Перед ними стояли два серых, обветшалых дома — одинаково унылых, с потускневшими фасадами и окнами, в которых не было ни света, ни тепла. Астрид огляделась, прищурилась и скептически произнесла: — Здесь твой дом? Сириус не ответил. Он лишь приблизился к узкому промежутку между зданиями и произнёс короткий шёпот — слова, которые нельзя было спутать ни с чем: слишком точные, слишком уверенные, как ключ, вставленный в замок. И тогда пространство дрогнуло. Между двумя домами — там, где, казалось, была лишь тень и узкая щель — проявился третий. Сначала контуры, затем окна, карниз, дверь; дом словно «вырос» из пустоты, будто всегда стоял здесь и просто ждал, когда ему позволят стать видимым. Астрид изумлённо выдохнула: — Вот это магия… Сириус с едва заметной усмешкой кивнул и жестом пригласил её внутрь.