Астрид: свет, что не боится ночи

Работы в больнице был много — настолько, что к вечеру ее руки уже начинали жить своей жизнью, а запахи зелий въедалась в кожу. Однако стоило ей вернуться домой, как начиналось вторая смена. Потому что работы в доме на Гриммо было ещё больше. Дом этот не был «домом» в обычном понимании. В нём скопилось столько пыли, злобы, семейных тайн, чёрной магии, что иногда казалось, что требуется отдельный сеанс по экзорцизму. Сириус, как мог, руководил этим хаосом с выражением человека, который слишком хорошо здесь знает и ненавидит каждую доску. Иногда он уже умолял Астрид остановиться, ведь она практически без устали работала, однако девушка была непоколебима. Сначала она делала все «как надо»: тщательно, с отвращением, стараясь не думать, что трогает. Но потом случилось странное — она даже немного вошла во вкус. Выметать грязь из трещин паркета, выколачивать из ковров пыль, которая, вероятно, помнила ещё прадедов Сириуса, сдирать липкий налёт со стен — это вдруг стало чем-то… освобождающим. За время работы ей почти некогда было думать о Люпине, о его «шерстистой» проблеме, о своих кошмарах. Иногда они с Сириусом работали молча — и это молчание было удивительно комфортным доя обоих. Он держался так, словно вместо уборки готов был ринуться в бой: волшебной палочкой резко распахивал двери, швырял в мешки все ненужное. Астрид же наоборот, действовала методично: шаг за шагом, комната за комнатой. Их ритмы странно совпадали. — Никогда не думал, что доживу до дня, когда буду с таким удовольствием выбрасывать фамильные занавески, — сказал Сириус однажды, стоя по локоть в пыли с кривой ухмылкой, в которой было слишком много усталости. И все же он тоже входил во вкус — по-своему. Периодически, пока Астрид была на практике, к этому нелегкому занятию присоединялся и Люпин. Он появлялся тихо, без лишних слов, с теми же усталыми глазами, будто извинялся за своё присутствие. Снимал мантию, засучивал рукава и брался за работу: полки, которые никто не открывал годами, ящики, где лежали забытые семейные письма, пахнущие плесенью. Сириус рядом с ним становился другим: меньше шума, меньше демонстративной бравады. Слишком уж они друг друга хорошо знали, чтобы притворяться. Астрид видела Люпина — издали, краем глаза, когда заходила в дом и слышала его голос где-то на лестнице или в соседней комнате. Иногда замечала на кухонном столе кружку, которую точно не ставил Сириус. Иногда — аккуратно сложенную стопку старых газет, перевязочную бечёвкой. Он оставлял следы своего присутствия точно также, кае и жил: осторожно, чтобы никому не мешать. Но, как ни странно, Астрид ещё ни разу не удалось столкнуться с ним лицом к лицу. Будто дом сам избегал этого пересечения: то она приходила позже и видела только то, как закрывается дверь в дальнюю комнату; то уходила на очередную смену, а он появлялся уже после. Несколько раз она почти слышала его шаги в коридоре — и каждый раз что-то происходило: Сириус звал её из другой комнаты, хлопала входная дверь, кто-то начинал спорить на кухне, и момент уплывал, растворялся. Это казалось случайностью, но слишком частой, чтобы быть полностью случайной. Астрид ловила себя на облегчении и раздражении одновременно. Во время одного из своих посещений дома Блэков Астрид удалось столкнуться с домовиком, который, как оказалось, обитал в доме все эти годы. Она пришла после особенно тяжёлого дня в больнице, испила кофе с Сириусом и занялась маленькой кладовкой под лестницей. Там было слишком много всего: старые подсвечники, чьи-то панталоны, стопки пожелтевших бумаг. Она пробормотала: — Тергео, — пыль поднялась облаком и тут же осела обратно, словно смеясь над ней. Астрид кашлянула, шагнула внутрь и вдруг услышала скрипучий, раздражённый голос — такой, будто он годами тренировал ненависть: — Нечистая… Трогает тут своими грязными руками дом благороднейшего семейства. Астрид резко прищурилась. Из темноты вышел домовик. Он был серый, с тонкой обвисшей кожей и огромными глазами, в которых купались ненависть и презрение. Уши у него были длинные, как у летучей мыши, и одно из них странно подрагивало. Он был одет в грязную наволочку, перевязанную верёвкой, будто кто-то нарочно оставил ему самое унизительное подобие одежды. — Ты… кто? — осторожно спросила Астрид. — Кикимер, — прошипел он с гордостью, как будто называл не имя, а титул. — Кикимер служит дому Блэков. Кикимер служил, когда этот дом был домом. Не местом для… — он сплюнул слово так, будто оно было грязью, — предателей. Астрид на мгновение оцепенела. Она ожидала, что в доме Блэков найдётся много неприятного — проклятые предметы, портреты, заколдованные мелочи. Но живой, разумный носитель этой семейной ненависти — это было хуже. Потому что предметы можно выбросить. А домовик… домовик здесь был частью системы. Частью самой семьи. — Мы… приводим дом в порядок, — сказала Астрид ровно, хотя внутри у неё всё сжалось. — Здесь теперь живут люди. Здесь будет безопасно. Кикимер дёрнул головой, его глаза налились каким-то влажным, болезненным блеском: — Безопасно? — прошипел он. — Для грязнокровок? Для предателей крови? Для… для тех, кто позорит имя Блэков?! Слова били по воздуху, как плевки. И в каждой фразе чувствовалась не просто грубость — древняя, выученная вера, что мир должен быть разделён на «достойных» и «остальных». Астрид ощутила, как в ней поднимается холодная злость. Не такая, как в схватке — а целительская, когда видишь болезнь, которая годами разъедала человека, и понимаешь: это не случайность, это хроническое. — Послушай, — сказала она медленно, — я не «нечистая». И я не позволю тебе разговаривать со мной так. Кикимер захихикал — противным, скрипучим смехом. — О, Кикимер много видел, — пробормотал он. — Кикимер слышал, как госпожа Вальбурга говорила… как надо… как правильно… Астрид почувствовала, что это только начало. Что этот домовик был не просто неприятным существом, а ходячей проповедью семейной ненависти, которая веками копилась в этих стенах. Она сделала шаг назад, не сводя с него глаз. Палочку она не поднимала — не из страха, а из понимания: магия против домовика — тонкая вещь. Домовики умеют ускользать. Домовики умеют вредить не прямым ударом, а сотней мелких пакостей, которые превращают жизнь в ад. Кикимер, словно услышав её мысль, скривился ещё сильнее: — Молодая ведьма думает, что может командовать? — прошептал он. — Хозяева дома Блэков… они бы знали, что с такими делать. Астрид не отступила далеко — лишь ровно настолько, чтобы кладовка и её тёмный угол с Кикимером оказались между ней и лестницей. Ей нужно было пространство. Не для бегства — для контроля. Кикимер стоял, чуть подавшись вперёд, и смотрел на неё так, будто она не гостья, а пятно на фамильной скатерти. Его пальцы — длинные, узловатые — нервно перебирали край наволочки. Он явно наслаждался тем, что застал её одну. Такие существа особенно смелеют, когда чувствуют: их некому одёрнуть. — Кикимер служил, когда в доме были настоящие хозяева, — прошипел он, и в этих словах было столько злорадства, будто он сам их вылепил из плесени на стенах. — Когда в дом не приходили… Он снова сплюнул слово, не произнося полностью, как будто одно его звучание оскверняет воздух. Астрид сделала вдох через нос и заставила себя не отвечать на провокацию. В больнице она научилась: если спорить с бредом пациента, ты проиграешь оба — и время, и силы. Она огляделась — быстро, цепко. Дверь кладовки, лестница, коридор. Дом был старый, с множеством углов, где звук мог потеряться или исказиться. Значит, звать надо так, чтобы Сириус точно услышал. — Кикимер, — сказала она спокойно, даже вежливо, и от этой вежливости ей самой стало противно. — Я не собираюсь с тобой спорить. Я сейчас позову хозяина дома. При слове «хозяина» у домовика дёрнулась щека. Он прищурился, как будто услышал оскорбление. — Хозяина? — прошипел он, и голос стал выше, злее. — Этот… этот… Он не договорил, но Астрид уловила: не может произнести имя Сириуса вслух так, как произносил его когда-то — с уважением. Сириус для Кикимера был нарушением порядка, ошибкой в родословной. Астрид шагнула к выходу из кладовки, не поворачиваясь к домовому спиной полностью — держала его в поле зрения, как держат пациента, который может сорваться. — СИРИУС! — позвала она. Её голос разрезал коридор и ударился о стены. Где-то наверху отозвался далёкий скрип. Кикимер вздрогнул и тут же попытался вернуть себе превосходство. — Не кричи в доме благороднейшего семейства… — начал он, но уже тише, с нервной ноткой. Астрид не дала ему закончить. — СИРИУС! — громче, отчётливее. — Мне нужен ты. Сейчас. Она услышала сверху движение: быстрые шаги, потом резкий стук. Кикимер метнулся к тени, словно собирался исчезнуть. Но он не аппарировал — либо не мог, либо не решался при ней показывать такие фокусы. Вместо этого он юркнул глубже в кладовку и затаился в темноте, выставив наружу только большие злобные глаза и кончик уха. — Это твоё место, да? — тихо сказала Астрид, больше себе, чем ему. — В пыли. В ненависти. Очень подходяще. Ответа не последовало — но в тишине было слышно его мелкое, злое сопение. Шаги приближались. Теперь уже ясно — по лестнице вниз, через пролёт, быстро, раздражённо шёл Сириус. — Что? — голос Сириуса прозвучал раньше, чем он сам появился. — Что случилось? Он вышел из-за угла на площадку, с рукавами, закатанными до локтей, и пятном пыли на щеке. В руке — палочка, как продолжение кисти: привычка человека, который давно разучился входить в комнату без готовности к беде. Он увидел Астрид, потом — её выражение лица, затем — открытую кладовку. И сразу понял. Сириус не спросил: «Кто там?» Он сказал так, как говорят с тем, кого знают слишком давно и слишком хорошо: — Кикимер. А я то все думал, когда мы тебя найдём. Из темноты послышалось шевеление. Домовик показался медленно, как будто хотел продемонстрировать: он выходит не потому что испугался, а потому что считает нужным. — Хозяин вернулся, — прошипел Кикимер, и в этом «хозяин» было больше яда, чем уважения. — Хозяин приводит сюда всяких… Сириус сделал шаг вперёд. Не резкий — опасно спокойный. Астрид увидела то, что редко видят в нём чужие: как легко его весёлость превращается в холод. Он словно собрался в одну линию — плечи, подбородок, взгляд. — Ты только что разговаривал с ней, — сказал Сириус тихо. — Как? Кикимер вскинул голову, будто его обвиняли несправедливо. — Кикимер говорил правду, — выпалил он. — Кикимер хранит дом. Кикимер хранит честь! Этот дом принадлежит… — Этот дом, — перебил Сириус ещё тише, но так, что у Астрид по коже пробежало неуютное, — принадлежит мне. Он не повышал голос. Кикимер застыл, как мелкая тварь перед хищником. Его глаза бегали, цепляясь за стены, за тени, за прошлое, которое могло бы его защитить. — Сириус, — сказала Астрид быстро, пока спор не перешёл в крик, — он здесь всё это время. Живёт в кладовке. И… он крайне неприятен. Сириус резко повернул голову к ней, и на секунду в его взгляде мелькнуло виноватое: как будто он должен был предупредить и не предупредил. А потом — злость, уже направленная не на неё, а на дом. — Я знаю, что он «крайне неприятен», — процедил Сириус. — Он был неприятен, когда мне было десять. Он снова перевёл взгляд на домовика. — Кикимер, — сказал он. — Слушай внимательно. Её зовут Астрид. Она здесь по моему разрешению. Ты не будешь её оскорблять. Не будешь ей мешать. Не будешь шептать гадости за спиной. — Кикимер служит семье Блэков! — завизжал домовик, и голос сорвался в истерику. — Не этому! Не этому предателю! Сириус поднял палочку, но не направил её на домовика — просто поднял, как точку в конце предложения. Угроза была не в заклятии, а в намерении. — Ещё одно слово, — сказал он очень ровно, — и я заставлю тебя убирать весь дом вручную. Без магии. До конца твоей мерзкой жизни. Кикимер судорожно сглотнул. Домовики боялись магических наказаний не так, как люди. Они боялись приказа — того, что превращает их существование в долг. Но он всё ещё пытался удержаться за гордость. — Госпожа Вальбурга… — прошептал он, и это имя он произнёс с почти религиозным трепетом. Сириус скривился, как от боли. — Моя мать мертва, — сказал он. — А я жив. И пока я жив, в этом доме будут мои правила. Астрид стояла рядом, чувствуя, как в ней понемногу оседает напряжение. Но вместе с облегчением приходило и другое: неприятное понимание, что Кикимер — не просто грубиян. Он — кусок старого порядка. Сириус повернулся к Астрид на пол‑оборота, не опуская палочки. — Он тебя тронул? — спросил он коротко. — Нет, — ответила она. — Только… словами. Сириус кивнул. Его лицо стало жёстким. — Хорошо. Тогда слушай, Кикимер. Домовик вздрогнул, как от собственного имени. — С этого момента, — сказал Сириус, — ты выполняешь приказы Астрид так же, как мои. Любые приказы, которые касаются уборки, кухни, порядка. Если она скажет «убери» — ты уберёшь. Если она скажет «замолчи» — ты замолчишь. Понял? Кикимер открыл рот, будто хотел возразить, но на секунду завис. Внутри него явно боролось что-то старое и что-то вынужденное. — Кикимер… понял, — выдавил он наконец, и слово «понял» прозвучало как скрежет по стеклу. Сириус опустил палочку. — Отлично. — Он бросил взгляд на Астрид, и там было что-то вроде мрачного юмора. — Добро пожаловать в семейные радости. Пыль — это ещё цветочки. Астрид выдохнула и позволила себе маленькую, усталую усмешку. — Я заметила. Кикимер стоял чуть в стороне, ненавидя их обоих, и Астрид почувствовала кожей: на этом их война не закончится. Она только началась — тихая, бытовая, но от этого не менее опасная. Сириус, казалось, тоже это понимал. Он не расслабился ни на миллиметр, просто сменил тактику: теперь его голос звучал почти буднично, как у человека, который решает скучную, но необходимую задачу. — Астрид, — сказал он, — лучше сразу дать ему конкретику. Чем точнее приказ, тем меньше он сможет извратить. — Он может извратить даже «конкретику»? — спросила она, не сводя взгляда с домовика. Сириус коротко усмехнулся — без радости. — Кикимер может извратить молитву, если ему разрешить. Кикимер тихо фыркнул, будто это комплимент. Астрид медленно кивнула. В больнице она привыкла к тому, что если не прописать каждую деталь, кто-нибудь обязательно поймёт тебя «по-своему». Домовик — не пациент, но принцип был похож: ясность — это защита. Она выпрямилась, ощущая странную смесь усталости и решимости, и сказала максимально ровно: — Кикимер. С этого момента ты выполняешь мои приказы по уборке и поддержанию порядка. Запоминай правила. Домовик поднял глаза, и в них мелькнуло раздражённое «запоминай сама». Но он молчал: приказ Сириуса уже висел над ним, как цепь. — Первое: ты не используешь магию так, чтобы вредить людям в доме. Никаких «случайных» падений вещей, никаких скользких ступеней, никаких испорченных зелий, — она запнулась на секунду, потом добавила: — и никаких попыток напугать. Кикимер сжал губы, его уши дрогнули. — Второе: ты не оскорбляешь меня, Сириуса и никого из тех, кто входит в дом по его разрешению. — Кикимер не может не говорить правду… — прошипел он автоматически. — Ты можешь молчать, — спокойно ответила Астрид. — Это третье правило: если не можешь говорить вежливо — молчи. Сириус рядом тихо выдохнул через нос, как будто ему понравилось, что она не играет в «милосердную». — Четвёртое, — продолжила Астрид. — Ты не подслушиваешь наши разговоры и не передаёшь никому информацию из этого дома. Кикимер дёрнулся, и это было уже интереснее: не просто обида, а мгновенная, рефлекторная реакция. Сириус тоже это заметил — его взгляд стал внимательнее. — А теперь конкретная задача, — сказала Астрид и кивнула в сторону кладовки. — Ты убираешь эту кладовку. Выносишь весь мусор, который сгнил и не нужен. Сортируешь то, что выглядит как документы — складываешь в коробку. Остальное — по мешкам. Ничего не прячешь, не «теряешь». — Да, — выдавил Кикимер. Сириус наклонился к Астрид чуть ближе и тихо сказал, так, чтобы домовик не услышал (или, по крайней мере, чтобы не должен был услышать): — Он услышит всё равно. Но ты хорошо держишься. Астрид не ответила — только чуть сильнее сжала палочку. Ей не нравилось чувствовать себя в доме как на минном поле, но она привыкла: в Святом Мунго поле тоже было минным, просто мины там назывались иначе. Кикимер исчез в кладовке, и почти сразу оттуда послышался скрежет, шорох, недовольное бормотание. Будто сама пыль начала ругаться. Астрид выдохнула. — Он… всегда такой? — спросила она. — Хуже, — ответил Сириус. — Но иногда бывает полезен. И очень опасен, когда считает, что делает «правильно».