Астрид: свет, что не боится ночи

Иногда, после тяжёлой работы в Святом Мунго и ещё более изнурительной уборки в доме Блэков, Астрид возвращалась в свою маленькую квартирку. Она снимала мантию, ставила чайник, машинально проверяла почту у двери — и только потом, когда в комнате становилось тихо, садилась за письменный стол. Стол был обычный, тесный: стопка пергамента, чернильница, перо, несколько книг по целительству, которые она так и не успевала дочитать. В углу — корзинка для писем, где скапливались чужие конверты с разными почерками. Иногда Астрид ловила себя на стыде: как легко она выпала из привычного круга друзей, будто дружба — вещь, которую можно отложить на потом, пока занимаешься «важным». Неловкость каждый раз подталкивала её к одному и тому же: она бралась за перо и чернила. С Луизой связь всё-таки держалась. Письма от неё приходили аккуратные, ровные, с таким же аккуратным тоном, как будто каждую строчку пропускали через служебный фильтр Министерства. Астрид отвечала редко — не потому что не хотела, а потому что к концу дня у неё оставалось слишком мало сил, чтобы формулировать мысли. По Луизе чувствовалось: стажировка в Министерстве магии была не менее сложной, чем практика в больнице. В её письмах проскальзывали намёки на «бумажную мясорубку», на бесконечные отчёты, на начальников, которые улыбаются и вежливо приказывают делать невозможное. И всё это — между строк, осторожно, как будто даже бумага может донести лишнее. С Флинтом всё сложилось иначе. Они не переписывались — у них будто не было общей привычки превращать жизнь в письма. Но однажды Астрид всё же встретила его в Косом переулке. Он выглядел старше, чем в школе, и одновременно — всё тем же, с тем же прямым взглядом и сдержанными фразами. Разошлись без обещаний, но почему-то после этой встречи в груди осталось ощущение, что связь не потеряна — просто стала взрослой и более редкой. А вот с близнецами было совсем по-другому. Словно они действительно ждали, когда она наконец вспомнит о них. Словно где-то там, в Норе или в их маленьком мире шуточных катастроф и гениальных изобретений, они держали счёт дням её молчания. Как только она задерживалась с ответом — сова приносила новый конверт. Иногда два. Иногда письмо было исписано так плотно, будто Джордж боялся, что следующего шанса рассказать всё не будет. Фред и Джордж писали «вместе» — по крайней мере, так утверждала подпись в конце. Но по почерку было ясно: больше всего старался Джордж. Его строки были чуть ровнее, чуть внимательнее к деталям. Фред, если и вмешивался, делал это резко и смешно: добавлял пару фраз сбоку, вставлял комментарии, пририсовывал на полях маленькие карикатуры. Но в основном — это был Джордж. Он рассказывал о том, что происходило в школе без неё: как приезжали делегации из других школ — Шармбатона и Дурмстранга; как близнецы с привычной яростью пытались обойти возрастную черту и как злились, что не смогли участвовать в соревнованиях; как их дело с «Всевозможными вредилками близнецов Уизли» продолжает жить и расти, обрастая новыми идеями, пробными партиями и мелкими взрывами. Астрид складывала эти письма в отдельную стопку. Ниже — три письма от Джорджа, которые пришли к ней за последние недели. Все — с тем самым знакомым неровным почерком, где в каждом «т» чувствовалась спешка, а в каждом абзаце — попытка рассмешить, даже если день у неё был совсем без смеха. Первое письмо: «Астрид, если ты читаешь это письмо, значит, сова не была съедена кем-то из твоих больничных чудовищ, и это уже победа. Мы тут заключили пари (я — с Фредом, Фред — с самим собой), что ты либо настолько занята, что забыла, как выглядит перо, либо тайно стала министром магии и прячешься. Фред настаивает на третьем варианте: тебя похитили для экспериментов в Отделе тайн. Я сказал, что тогда ты бы точно прислала нам схему побега. Как ты? Правда. Не «как ты?» для приличия, а как ты после всей этой… взрослой жизни. У нас тут новости школьного масштаба. Приехали гости: Шармбатон и Дурмстранг. Это выглядит так, будто Хогвартс внезапно решил стать местом культурного обмена, а не постоянного хаоса. Врут, конечно: хаос просто стал международным. Шармбатонцы ходят так, будто вокруг них всегда играет музыка, а дурмстранговцы — так, будто музыка могла бы и не начинаться, если честно. Мы пытались выяснить, боятся ли они наших коридоров так же, как мы боимся МакГонагалл. Пока не получилось — они либо слишком гордые, либо слишком спокойные. Подозрительно. Мы с Фредом пытались обойти возрастную черту. Теоретически. Практически — мы сделали это очень красиво. Настолько красиво, что нас потом долго рассматривали как пример того, почему «теоретически» иногда лучше оставлять на бумаге. Пиши, когда сможешь. Даже если тебе кажется, что сказать нечего — нам всё равно интересно. Фред говорит: «пусть хотя бы напишет, что жива, а то я скучаю». Я, разумеется, немедленно донёс до него, что это он сказал вслух и теперь будет страдать от последствий. Твой, Джордж (и Фред, который велел добавить: «и Фред тоже, но он красивее»)». Второе письмо: «Астрид, сегодня у нас был день «производственных достижений», а это значит, что мы пробуем новые партии «Всевозможных вредилок близнецов Уизли» (Фред настаивает на названии «Гениальные сладости блистательных близнецов», но я сказал, что тогда нам придётся платить за вывеску в два раза больше). Успехи такие: Ириски-прыгуны теперь прыгают предсказуемо. То есть не в лицо. В большинстве случаев. Зефирные бомбы перестали превращать язык в резину на целых тридцать минут — теперь только на пятнадцать. Мы считаем это прогрессом. И самое главное: Фред нашёл способ делать так, чтобы конфеты «мирно» лежали в коробке до момента, пока их не съест жертва. Это экономит время на уборке и, возможно, спасает нам жизнь. Ещё новости: делегации всё ещё здесь. И если ты вдруг подумала, что для гостей будут вести себя прилично — нет. Мы решили, что международные отношения лучше строить на честности, поэтому показали им самую правдивую сторону Хогвартса. Я всё думаю: ты же на практике в Святом Мунго, да? Ты не перегружаешь себя? (Фред сказал: «она перегружает себя, потому что она нормальная, а мы нет». Я сказал: «мы тоже перегружаем себя, просто у нас другой профиль»). Слушай. Если у тебя есть хоть одна свободная неделя на каникулах — приезжай в Нору. Серьёзно. Мама будет ворчать, но это её способ радоваться, а мы устроим тебе нормальную еду, нормальный сон и минимальное количество пыли (насколько это возможно в доме, где живёт столько людей). Ответь, пожалуйста, когда сможешь. Хоть двумя строчками. Мы тут считаем дни без твоих писем как лишение сладкого — а это жестоко. Твой, Джордж (Фред дописал внизу: «Нора — это безопасно. Кроме гномов. И нашей идеи с салютом. Но в целом безопасно.»)». Третье письмо: «Астрид, мы получили твоё короткое «всё нормально» (Фред прочёл и сказал: «ага, вот это самая подозрительная фраза в мире»). Я тоже так думаю, но я не буду тебя мучить. Я просто напишу всё равно. У нас тут опять разговоры о Турнире. Все делают вид, что это «честь и традиции», но на самом деле все либо хотят славы, либо хотят посмотреть, как кто-то другой будет рисковать шеей. Мы с Фредом всё ещё злые из-за возрастной черты. Не потому что нам обязательно надо было участвовать, а потому что она… стояла там, понимаешь? Как вызов. Очень личный вызов. Фред придумал новый план. Я сказал, что он звучит как план человека, который хочет остаться без бровей. Он ответил, что брови — социальная условность. Мы пока спорим. А теперь главное. Каникулы. Приезжай в Нору. Правда. Хоть на несколько дней. Если тебе нужно «сбежать» от всего — у нас для этого идеально: мама будет заставлять тебя есть, даже если ты сопротивляешься, папа будет задавать тысячу вопросов про маггловские штуки, Джинни будет смотреть так, будто понимает больше, чем говорит, Рон будет изображать, что ему всё равно (но это неправда), а мы с Фредом… мы сделаем так, чтобы ты хотя бы пару раз засмеялась. Если хочешь — можешь не рассказывать ничего. Можешь просто спать. Можешь помогать мне чистить котлы или резать ингредиенты для новых сладостей. Это будет лучше, чем сидеть одной и делать вид, что «так и надо». Напиши, когда сможешь, и скажи, когда тебе удобно. Мы подстроимся. Сова у нас уже наготове (Фред назвал её «Почтовая мучительница», но она не виновата, что мы настойчивые). Твой, Джордж». Следом, до того, как Астрид успела ответить на последнее из упомянутых писем, пришло ещё одно письмо. «Астрид, у нас с Фредом возникла серьёзная проблема, и я пишу тебе как человеку, который уже видел человеческие органы внутри людей и всё равно, вероятно, скажет: «это отвратительно». Проблема вот какая: мы выяснили, что скучать — это очень неудобно. Оно мешает думать, мешает работать и, что самое ужасное, мешает придумывать нормальные шутки. Фред утверждает, что это потому что у меня «временно отключился юмористический отдел мозга». Я сказал ему, что у него такого отдела вообще никогда не было, и мы почти подрались чернильницами. Так что да, всё по-старому. Мы тут, кстати, тестируем новую сладость: «Печенье Невинного Вида». Оно выглядит как самое обычное печенье (почти как я, если очень постараться), а потом внезапно делает так, что человек начинает говорить только правду. Фред предложил первым делом подсунуть его Перси, но мама сказала, что не готова к такому уровню семейной честности. Я подумал, что тебе бы оно пригодилось в больнице. Представь: пациент говорит «со мной всё нормально», съедает печенье и тут же признаётся: «я три дня не пил зелье и вообще пытался лечить себя ромашкой». Хотя… ты бы, наверное, и без печенья всё это узна‌ла. У тебя лицо такое, что оно будто видит людей насквозь. (Это комплимент. Я предупреждаю заранее, чтобы ты не попыталась лечить меня от излишней откровенности.) Ещё у нас есть идея сделать «Чай для Работяг» — пьёшь кружку, и сразу появляется ощущение, что ты уже выспалась. Фред считает, что это будет наш самый продаваемый товар, потому что взрослые, похоже, вообще не спят. Ты — яркий пример. И да, я сейчас официально ворчу на тебя, потому что ты опять, судя по всему, тащишь на себе целый мир. Я бы помог, но у меня пока только руки, голова и очень ограниченный доступ к героизму. А теперь самая важная часть письма, поэтому я её не буду прятать среди шуток (хотя мне хочется, потому что так легче). Я скучаю по тебе. Вот. Сказал. Можешь сделать вид, что не прочитала эту строчку, но она всё равно останется на пергаменте и будет тебя раздражать, как крошка в постели. (Фред сказал, что «крошки в постели — это стратегия воспитания». Я сказал, что это стратегия смерти.) Мне правда не хватает того, как ты слушаешь так, будто тебе действительно интересно. И ещё — как ты смеёшься. Если ты вдруг решишь приехать в Нору на каникулы, я обещаю: 1) не подсовывать тебе экспериментальные сладости без предупреждения (Фред обещает то же самое, но он лжёт), 2) выделить тебе место, где можно спокойно спать, и никто не будет тебя тормошить каждые пять минут, 3) показать тебе наш «склад» (это звучит прилично, но на самом деле это ящик, который мы прячем так плохо, что его найдёт даже гном), 4) и, если ты позволишь, украсть у тебя хотя бы один вечер — просто чтобы поговорить вдвоём. Я знаю, что у тебя может не быть времени отвечать длинно. Тогда напиши коротко. Например: — «Жива». — «Скоро приеду». — «Не смей изобретать печенье правды». — или «Скучаю тоже» (это необязательный вариант, но я его держу в голове как самый приятный). Твой, Джордж P. S. Фред велел добавить: «Если она приедет, мы будем вести себя прилично». Письмо пришло поздно вечером — сова, усталая и злая, будто её заставили лететь против ветра через весь Лондон. Астрид сняла конверт с её лапы, машинально поблагодарила, бросила в блюдце пару крошек печенья и только потом заметила: на пергаменте не было привычной двойной каракули, не было фредовской приписки сбоку, не было рисунка на полях, который обычно появлялся там, где Джордж оставлял пустое место. Был только один почерк. Астрид прошла к столу, положила конверт рядом с чернильницей и несколько секунд не открывала. Смотрела на имя, выведенное уверенно и чуть торопливо: Астрид. Раньше они писали ей так, будто кидают в неё бумажными самолётиками — весело, шумно, вдвоём. Теперь это было больше похоже на стук в дверь, когда человек стоит снаружи один и надеется, что ему откроют. Она разорвала край и прочла — сначала быстро, как читают новости, которые боятся услышать, потом медленнее, возвращаясь глазами к строчкам, где Джордж шутил так, словно защищался юмором от собственного же признания. «Я скучаю по тебе». Астрид подняла взгляд от пергамента и какое-то время смотрела в пустоту комнаты. Смешно — она и правда улыбнулась. Не широко, не так, как смеялась раньше, но уголки губ дрогнули. Джордж умел писать так, что шутка становилась не просто шуткой, а способом подойти ближе и не испугать. Способом сказать важное и сделать вид, что это не важное, а «просто кстати». Потом улыбка исчезла, и пришла мысль — ясная, колючая: Он написал отдельно. Без Фреда. Это не могло быть случайностью. У близнецов «случайности» случались только тогда, когда они их планировали. Если письмо пришло от одного Джорджа, значит, Джордж этого хотел. Значит, он нашёл момент, когда Фред не смотрел через плечо, не комментировал каждую фразу, не превращал любую искренность в представление. Астрид прокрутила это в голове, как прокручивают симптомы перед диагнозом. Ей стало тепло — и вместе с теплом тревожно. Тепло от того, что её помнят не формально, не из вежливости. Тревожно от того, что её жизнь сейчас была слишком… закрытой. Слишком не той, куда легко вплести кого-то ещё. Хватало ей проблем с Люпином. Она не могла честно описать, чем живёт. Не могла написать: «Сегодня домовик пытался устроить несчастный случай на кухне» или «сегодня мне снова снилось, как кто-то кричит в коридоре Мунго». Не могла — потому что часть правды не принадлежала ей одной. И всё же письмо цепляло не этим. Её задело, что Джордж заметил то, что она обычно прятала даже от себя: что она тащит больше, чем должна. Что она пишет «всё нормально» так же автоматически, как накладывает бинт. Что у неё выработалась привычка не жаловаться — как будто жалоба это слабость, а не способ оставаться человеком. Она снова посмотрела на подпись. Твой, Джордж. Слово «твой» было написано легко, почти лениво — как очередная шутка. Но Астрид знала: такие слова редко пишут «на автомате». Особенно если пишешь в одиночку. Ей вспомнилось, как в школе он смотрел — не навязчиво, не так, чтобы это сразу заметили, но достаточно, чтобы почувствовать: он видит. Она перевернула пергамент, пробежала глазами постскриптум — и снова, вопреки всему, хмыкнула. Конечно. Конечно Фред «велел добавить». Даже если его не было рядом, он всё равно находил способ остаться тенью на полях. Но это письмо всё равно было другим. Более тихим. Более личным. Астрид поднесла перо к чернильнице — и замерла. Что ответить? И ещё: приглашение в Нору. В нём было что-то почти неприлично простое — «приезжай». Не «давай обсудим», не «если будет удобно», а как будто её место там уже приготовлено, как будто её стул уже стоит у стола. Она представила Нору: теснота, шум, разговоры, Молли с её громкой заботой, Артур с вопросами, гномы, которых все ругают и всё равно терпят. Астрид аккуратно сложила письмо и положила его не в общую корзинку, а в ящик стола, под пергаменты с заметками по Мунго. Туда, где она хранила вещи, которые не хотелось оставлять на виду. Потом снова взяла перо. И наконец написала первую строчку — не идеальную, без выверенного тона, без защиты: «Джордж, я прочитала. И да — я жива. И да — я улыбнулась». Она остановилась, глядя на чернила, которые ещё блестели влажным. Она написала дальше, коротко, как Джордж и просил. «Джордж, я прочитала. И да — я жива. И да — я улыбнулась. Ты прав: «всё нормально» — самая подозрительная фраза на свете. Я слишком часто ею пользуюсь. Не волнуйся, я стараюсь хотя бы иногда спать. Получается плохо, но я стараюсь. Спасибо за приглашение в Нору. Я… очень хочу. Если у меня выйдет вырваться хотя бы на несколько дней на каникулах — я приеду. И, пожалуйста, не изобретайте печенье правды. Мир к этому не готов. И я тоже. Астрид». Она поставила точку — и тут же поняла, что письмо получилось слишком осторожным. Слишком «правильным». Слишком похожим на неё нынешнюю: собранную, аккуратную, не позволяющую себе лишнего. Пальцы сжали перо сильнее. Ей хотелось добавить: «я скучаю тоже». Хотелось — и внутри всё сопротивлялось, словно эти слова могли открыть дверь, которую потом уже не захлопнуть. Дверь, за которой окажется что-то хорошее и одновременно опасное: надежда, привязанность, ожидание. Все то, с чем она уже столкнулась. Астрид провела кончиком пера над строчкой, сомневаясь, и всё же приписала в самом конце — так, чтобы это выглядело почти случайностью, почти постскриптумом, хотя она знала, что Джордж прочтёт именно это первым: P. S. Я правда по вам скучала. Она сложила пергамент, запечатала его воском и несколько секунд держала в руках, прежде чем позвать сову. Казалось странным, что тонкий кусок бумаги сейчас полетит через ночной воздух и окажется у человека, который умеет превращать скуку в шутку — и шутку в почти нежность. Когда сова унесла письмо, Астрид осталась у стола, но не вернулась к учебникам. В комнате снова стало тихо, и в эту тишину просочилось другое — то, от чего она всё время пыталась отвлечься работой. Люпин. Ей хотелось думать, что если они всё-таки поговорят, разговор будет… нормальным. Не как допрос. Не как выяснение тайн. Просто разговор двух взрослых людей, где она сможет задать вопросы — и получить ответы без усмешек, без уклончивости. В ней всё ещё тлела надежда на положительный исход.