Апофеоз

На самом деле, суд над Томом Ренье больше говорит о других, чем о самом Блэкволле. И если вам не по душе темная сторона Соласа, лучше проваливайте <3

***

В конечном счете именно Жозефина освободила Тома Ренье. Мы знали, что Гаспар с радостью отдал бы его нам, но Жозефина не хотела, чтобы все могли увидеть, как быстро Инквизиция стала просить императора о милости. Вместо этого посол с большой неохотой возобновила свои связи с Советом Геральдов. В конце концов они объявили, что империя все еще находится в состоянии войны, и это позволило Инквизиции привлечь Ренье к борьбе против Корифея. Каллен решил, что будет лучше, если мы повезем Ренье обратно в Скайхолд в крытом фургоне, и что Инквизитору не стоит ехать через Вал Руайо вместе с преступником. Мы решили, что в сопровождении наших войск все мероприятие будет иметь гораздо больший вес в глазах общественности и заставит их поверить, что это не какая-то прихоть Инквизиции, а серьезное дело. Это и было серьезное дело, но, судя по всему, я совершила большую ошибку. Никто из моих людей, даже сам Том Ренье, не поддержал мое решение. Но как же я могла оставить его в тюрьме? Ведь он был рядом со мной еще до того, как у Корифея появилось имя. Именно он научил меня обращаться с посохом, как с клинком, именно он защищал людей в Убежище в ту ночь, когда оно пало, именно он отправился в Тень и вернулся вместе с нами в Адамант. Я знала — он верный, добрый и честный. Какая разница, если он не всегда был таким? Эти мысли занимали мою голову всю нашу бесконечно долгую дорогу в Скайхолд, и в каждом из немногочисленных наших разговоров чувствовалось напряжение. Пока Солас и Кассандра единодушно обсуждали их общее разочарование моим решением вернуть “Блэкволла” в Инквизицию, мы с Варриком пытались примирить то, что мы знали о Блэкволле с тем, что стало известно о Ренье. — Не знаю, сапожок. После Андреса, все поступки, не ведущие к уничтожению мира, кажутся детской шалостью. — Если так судить, дитя камня, храмовник, убивший Коула, всего лишь неразумный ребенок. — Слушай, Смеюн, я же не говорю, что это не полная хрень, потому что это именно она. Я только говорю, что потерял всякое чувство перспективы, когда речь заходит о предательстве. Я тебе рассказывал про своего брата? — Блэкволл не предавал нас! Кассандра фыркнула: — У долийцев, должно быть, особое понимание этого слова, Инквизитор. — У долийцев есть бог обмана и предательства, Кассандра. Мы все понимаем. Но Блэкволл... — Ренье, — Солас прервал меня, стряхивая с одежды пушинку. — Прекрасно! Ренье. Как бы его ни звали, сколько раз он рисковал своей жизнью ради нас? — Хочешь сказать, есть какой-то лимит? — спросила Кассандра. — Переломный момент, когда убийцы становятся героями? — Да? Ну а как насчет... как его зовут? Того, кто убил Андрасте, магистра. Дориан сказал мне, что это его меч на гербе Инквизиции. — Надо было думать, что ты станешь спрашивать о Церкви у тевинтерца. — Солас? — Раздраженно спросила я. — Архонт Гессариан. — Вот! И что, если бы последователи Андрасте убили Архонта прямо там? Сейчас Церкви даже бы и не было! — Это спорный вопрос. — Вот теперь ты глупости говоришь! — Разве я как-то перечу тебе, Инквизитор? Делай с этим "Блэкволлом" что хочешь. Это был первый раз, когда Кассандра и я действительно поругались. По крайней мере, первый раз с тех пор, как я перестала быть узницей и стала Вестницей Андрасте. С другой стороны, возможно, Варрик был не единственным, у кого чувство перспективы касаемо предательства было испорчено. По правде говоря, я не могла забыть голос Кошмара, насмехающегося над Блэкволлом: “Ты совсем не похож на Серого Стража”. Я пыталась забыть эту грязь с тех пор, как мы вышли из Тени, но осознание, что эти слова произрастают из ядра правды, заставляли кровь стыть в моих жилах. Хареллан. Когда мы вернулись в крепость, я пошла в свои покои медитировать, позволяя электричеству гулять по моей коже, пока я не смогла дышать без кома в горле, пока мое сердцебиение не замедлилось, пока я не ощутила тишину вместо паники в своих мыслях. Все, что сказал тогда Кошмар, все еще давило на нас, каждый словно опасался, что его раскроют и правда выйдет наружу. Он сказал Кассандре, что я обманщица, и, возможно, она молилась на коленях своему Создателю, веря, что это правда. Возможно, так оно и было. Я, не торопясь, приняла ванну и переоделась, Игра все-таки продолжается, а затем я направила сообщение Жозефине, что я готова. Большой зал оказался набит людьми плотнее, чем я ожидала, но они пришли сюда не из-за Блэкволла. Они были здесь, чтобы посмотреть, что Инквизитор сделает с человеком из своего близкого окружения. Если я смогу изгнать или казнить человека, столь близкого ко мне, то на что вообще может надеяться любой чертов рекрут? Мне было неловко сидеть на троне, и что бы там ни говорила Жозефина, я будто оглохла при виде Блэкволла, которого вели через Большой зал в цепях. О, боги, он выглядел ужасно. Орлесианские солдаты оставили на нем много синяков и кровоподтеков на прощание. — Подергала за свои ниточки, чтобы освободить меня? — Он разве что не сплюнул. — Жозефина попросила о нескольких одолжениях. — А что будет с репутацией Инквизиции, которую леди посол столь тщательно оберегает? Все кругом поймут, как вы использовали свое влияние, и решат, что у Инквизиции шкурные интересы. — О… — По крайней мере, он принял во внимание, что не притворялся всерьез. — Можно было меня там оставить! Я принял наказание. Я был уже готов. Зачем ты вмешалась? Что со мной будет теперь? — Ты свободен, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно. — Вот так просто? — Нет. Ты свободен и теперь можешь искупить вину, будучи собой. А не предателем, которым себя вообразил, и не Стражем, за которого себя выдавал. — Будучи собой? — Он произнес эти слова так, словно никогда раньше не думал о таком. — Я даже не знаю, что я за человек. Но искупить этому человеку… мне придется много. Если мне самому нужно решить свое будущее, то я присягаю Инквизиции. Теперь я в вашем распоряжении. Я прикусила губу, ожидая, пока волна эмоций пройдет, и Блэкволл топнул ногой. — Скажи я что иное, меня бы застрелили на месте? — Займи свое место, Том Ренье, — сказала я, поднимаясь на ноги. — А я сделаю вид, что ты никогда этого не говорил. Он больше не смотрел мне в глаза, даже когда стражник подошел, чтобы освободить его. Мне стало дурно. Я отмахнулась от Жозефины и чуть ли не бегом бросилась прочь с помоста, в панике свернув не вправо, а влево. В пропасть все это, по крайней мере, я могу немного выпить бренди с Дорианом. Я толкнула тяжелую дверь, ведущую на лестницу, захлопнула ее и мое сердце замерло, когда я поняла, что позади кто-то есть. Я обернулась и увидела Соласа, который стоял в дверном проеме, удерживая дверь, и выглядел он еще более недовольным мной, чем Ренье. Я поднялась еще на одну ступеньку, чтобы у него было достаточно места, чтобы войти внутрь и позволить двери закрыться за ним. Я бы не хотела ничего обсуждать на виду у всего Большого зала, где каждый был бы рад подслушать нас. Я прислонилась к стене, дрожа от переживаний, от усталости, от лириума и восстанавливающего зелья, от неожиданных обвинений Блэкволла, но Солас был спокоен и собран, плечи расправлены и руки сцеплены за спиной. — Ты что, совсем с ума сошла? — Видимо, да. — “Видимо, да”. — Он даже не Серый Страж, ты должен быть в восторге. — Я рад, что тебя веселит злоупотребление власти Инквизицией. — Ты несправедлив ко мне. Блэкволл был одним из первых, кого я привлекла к нашему делу, Солас. Он под моей ответственностью. — Ответственность — это не мастерство. Действие по своей сути не превосходит бездействие. Не было никаких оснований ни для его выдачи, ни для помилования. Его судьба принадлежала императорскому двору, так зачем же отказывать его жертвам в правосудии? Я бы могла пить бренди с Дорианом. Вместо этого весь наш разговор с Соласом вновь сводится к Серым Стражам, и я физически чувствую его ненависть к ним. — Я помогла им закончить гражданскую войну в Орлее, думаю, им не сложно отдать одного преступника Инквизиции. — А. А как же маги, которые осквернили моего друга? Возможно, тебе следовало бы реабилитировать и их тоже. — Не забывай, что Блэкволл был с нами в тот день; он рисковал своей жизнью, чтобы дать нам достаточно времени, чтобы мы могли разорвать круг призыва. Неужели Кассандра сделала бы это для так называемого демона? Разве ты не понимаешь, любой другой позволил бы затащить себя в самые дальние уголки тьмы из-за преступления, которое совершил Блэкволл, а он пытается вернуться обратно! Я уважаю это. Я верю тому, что Кассандра сказала нам в Убежище — кем бы мы ни были раньше, теперь мы — Инквизиция. Он только рассмеялся и прислонился к стене, кончики его ушей покраснели от удовольствия. С таким же успехом я могла бы предложить заключить мир со Старшим за чаем и пышными пирожными. — Даже Кассандра в это не верит. — Тогда иди и посочувствуй ей! Я бы предпочла, чтобы Блэкволл... — Ренье. — Я бы предпочла видеть человека, пытающегося все исправить, нежели видеть его мертвым у своих ног. — Мир не ответит на твое нежное прикосновение, Инквизитор. — А я об этом не мир прошу, Солас. Я больше не могла спорить. Я подошла ближе к Соласу и протянула руку к его лицу. Он резко схватил меня за запястье и грубо толкнул к стене, я чувствовала его горячее дыхание у своего уха: — Я никогда не говорил тебе, что мои прикосновения будут нежными, — он понизил голос, чтобы эхо не разнесло его слова, — и я предупреждал тебя, чтобы ты не давила на меня. Я схватила ртом воздух, когда почувствовала возбуждение Соласа: он так плотно прижимался к моему бедру, боги. Тысячи ударов сердца прошло с того момента в долийском лагере, когда он говорил эти слова. Если бы я хотел привлечь твое внимание… — Прости. Я просто запомнила лишь тот момент, когда ты ставишь меня на колени. — Это было предупреждение. — Он взял меня за горло. — И что-то о том, чтобы обладать мной… — Тоже. Предупреждение. Я потерлась бедром о его твердый член — И это предупреждение? Солас уткнулся лицом мне в плечо, глубоко вдохнул, а потом укусил меня за шею и крепче сжал мое горло. Я прижималась к нему, сердце мое бешено стучало в груди. Я никогда не видела, чтобы он так терял самообладание, даже в Халамширале. Но также неожиданно, как он схватил меня, он отступил. — Уходи, Инквизитор. Если бы сейчас я произнесла какое-либо заклинание, оно бы снесло эту часть крепости подчистую. Почему он всегда так делал: тянул меня за собой, тащил в покинутое всеми богами место, к самому краю, а затем уходил?! Или прогонял меня. Уже не имело значения, сколько раз он приходил ко мне в Тени, сколько раз его магия вторгалась в мою, сколько раз его пальцы были внутри меня, сколько раз он склонялся между моих ног — я хотела всего его, целиком, а он ни разу не уступил мне. — Или что? Он стиснул зубы, как делал всегда, когда нужно было взять себя в руки. — Ар лат ма, венан, но есть лицо, которое я не хочу показывать. Что бы он ни имел в виду — его слова напугали меня по-настоящему. Это было именно оно — хареллан, история, которая сдерживала его, и она не имела отношения ни к долийцам, ни к тому, что я могу случайно забеременеть. История, которой я не знала, но которая вселяла в меня ужас. И она была ужасной, я нутром чувствовала это. — Я хочу. Покажи мне. — Нет, не хочешь, — он отступил на шаг, но не сбегал сам, а словно давал мне шанс убежать. Он рассчитывал, что я испугаюсь, даже Амалии стало страшно — из моих ладоней буквально хлынула магия смерти, закручиваясь фиолетовой спиралью. Я мысленно отпустила Амалию, стараясь выдержать взгляд Соласа, но он сделал то, что всегда делал в таких ситуациях: глубоко вздохнул и вновь принял вид харена. Он смотрел на меня с жалостью. Даже после всего, что произошло между нами, он считал меня влюбленной маленькой девочкой. И тогда для себя я решила: я готова пересечь любую черту, лишь бы он понял, что не прав. — Ты думаешь, я дурак? Неужели ты думаешь, что я вдруг забыл эльфийский, когда мы были в Тени? Что я не слышал, что сказал Кошмар? В бездну это, что бы это ни было. Шемленский наемник убил целую дворянскую семью, их детей, их эльфийских слуг, их немощных стариков, сидящих в своих креслах, и все зачем? Из-за чертова золота? И снова эти разговоры. — Он притворялся другим человеком, врал мне, врал всем нам, но Блэкволл умрет за меня! Я не буду плевать на подобную преданность лишь потому, что когда-то его звали Том Ренье. Ар лат ма, Солас, нет ничего в этом мире, что я не была бы готова всем вам простить. Почему ты мне не веришь? Он ответил одними губами: — Я верю. В его маске была трещина, совсем крошечная, но будь я умнее, эта маска рассыпалась бы в прах. Быть может, скажи я правильные слова, то смогла бы удержать его, но какие это должны были быть слова? Мысли ускользали сквозь пальцы, но ведь был тот, кто мог мне помочь, кто мог бы спасти нас, конечно, был. Тот, о ком я… забыла. Коул. Коул, слова которого всегда ранили нас в самое сердце, который сказал мне в отчаянии, умоляя: попроси Соласа и тебя привязать. У меня перехватило дыхание, не хватало воздуха. Солас внимательно следил за мной, и на мгновение я увидела панику на его лице. — Я хочу, чтобы ты связал меня, — слова сами вырвались из моего рта, но Солас изменился мгновенно. Его зрачки расширились, и глаза потемнели, и я вспомнила его охоту в лесу. Он изучал меня, следуя взглядом за моим валласлином до воротника туники, а затем обратно к губам. Боги, его стена решимости практически была разрушена. Рука Соласа скользнула мне на затылок, накручивая волосы на кулак и дергая за них так, что мой подбородок задрался вверх, и я больше не могла бы избегать его взгляда. — Ты правда думаешь, что как Железный Бык я буду играть в эти игры и претендовать на власть? Неужели ты считаешь, что есть хотя бы одно слово во всем Тедасе, которое сможет остановить меня, когда я овладею тобой? Жар, страх и желание нахлынули на меня; милостивая Митал, останавливать его было последнее, чего я хотела. — Солас. Пожалуйста. Одно мгновение, и он набросился на меня, его зубы, язык у меня во рту, магия, вторгающаяся в мою — все это было одним стремительным движением. Я не заметила, как он разорвал мою тунику, лишь услышала медный звон пуговиц вниз по лестнице. Его напор застал меня врасплох, секунда — и я прижата грудью и лицом к холодной стене, и воздуха не хватает снова, я словно задыхаюсь. Я не знала, что мне делать, я не могла повернуться, не могла положить на него руки, не могла поцеловать, не могла пошевелиться, только ахнула, когда он сдернул повязку с моей груди на талию. Его магия словно влилась в мою, вытесняя любую магию, которую я могла бы призвать, когда грубым рывком он снял с меня брюки. Солас переместил свой вес и изогнулся, заставляя меня опуститься на колени под ним и отворачивая меня от стены. Я попытался собрать магию или просто физическую силу, чтобы оттолкнуть его, но он был неумолим. Его магия будто грохотала сквозь меня волнами, оставляя меня без чувств, и я лишь смутно осознавала каменные ступени под своими ладонями. Мои брюки были зажаты между ног, и кожей я чувствовала лишь холодный ветер, гуляющий по коридорам Скайхолда. Я хотела окликнуть Соласа по имени, но смогла издать лишь сдавленный стон; наверху лестница заканчивалась двумя дверьми. Я попыталась повернуться, но его рука в моих волосах заставляла меня смотреть только на лестницу впереди, а потом я почувствовала нечто горячее, касающееся меня сзади. Боги, черт возьми. Солас склонился надо мной, втянул кончик моего уха своими губами, его теплая рука скользнула по моему рту. — Кричи, если хочешь. Он вошел внутрь одним толчком, и я действительно закричала — боги, я так долго ждала его. А теперь он был внутри меня, где ему и полагалось быть, и я не могла его сдерживать. Размер его члена ошеломил меня, не растягивая и не разрывая меня, а расширяя, весь мой мир становился больше, чтобы было место и для него. Крики вырывались из самого моего сердца, из его сердца внутри меня, и тихо умирали в его ладони. Я ничего не могла сделать, кроме как взять себя в руки и попытаться успокоить ту дикую часть себя, что он пробудил. Люди, люди были повсюду, прямо за дверями. Любой мог бы, любой мог бы... если бы кто-нибудь вошел, они увидели бы меня на коленях перед Соласом, полностью отдавшуюся своей похоти. Лестничный пролет, казалось, зазвенел от непристойного шлепка, непреклонных вздохов и удовлетворенного рыка, который он подавил в моем плече. Удовлетворение. Его удовлетворение. Он застонал от очередного толчка, вдавливая свою магию в мою. А потом я поняла, что он больше не двигается. Где-то на полпути он затих, и я трахала себя сама, прижимаясь к нему, вжимаясь в него еще сильнее, полностью теряя себя в этом. Мое тело пронзила дрожь, когда я поняла, что делаю, его ладонь приглушила мое рваное дыхание, когда я кончила, и мой мир уменьшился и сжался вокруг члена, который я никогда не видела. Солас самодовольно усмехнулся мне в ухо. — Ты должна научиться держать себя в руках, да'лен. Боги, держать себя в руках? Мы были в гребаном лестничном проходе. Но через несколько толчков стало ясно, что он никуда не спешит, что у меня нет сил удерживать нас, и что ему все равно. Солас не ослаб, но он продолжал надавливать на меня, пока я не оказалась полностью на лестнице. И все же каким-то образом это было прекрасно, каждое ощущение было лаской на моей коже, каждый толчок создавал восхитительное трение. Время остановилось, я чувствовала только пульсирующий ритм и вкус эльфийского корня на пальцах, прижатых ко рту. Солас склонился надо мной, чтобы провести языком по моей шее, и мне в спину впились зубы его амулета из волчьей кости. Его магия вошла в меня сильнее, чем когда-либо прежде, наполняя меня до краев. Он творил магию, искрящую внутри меня, она накатывала сильной магической волной, которая, казалось, подчинила весь мир. Силейз, боги, это было... я видела Тень, чувствовала его магию там, его плоть здесь, и мою собственную беспомощную попытку ухватиться за то и другое. Солас убрал ладонь от моего рта, чтобы обхватить мои бедра обеими руками. — Ар лат ма, Риал, — выдохнул он, и мое сердце чуть не разорвалось. — Ар лат ма, С... Его пальцы впились в меня, протестуя. — Как ты сказала тогда. Мой желудок скрутило от возбуждения и шока; он действительно получил удовольствие от моего богохульства. Я колебалась лишь мгновение. — Ар лат ма, Фен'Харел. То, что затем вырвалось из него сквозь сжатые зубы, я бы назвала яростью, смешанной с удовольствием. Я чувствовала, как его член пульсирует внутри меня, наконец-то освобождаясь. Солас уткнулся лицом в изгиб моей шеи, тяжело дыша, целуя и шепча что-то, чего я даже не могла понять. Такого эльфийского я никогда не слышала. Я изо всех сил пыталась отдышаться, бредя и теряясь, пока не почувствовала прохладную струйку на своем бедре. Солас медленно вышел из меня, его член был гораздо мягче, но он не отступил. Мое сознание уплывало прочь, подпитываемое радостным возбуждением и избытком магии. Ступеньки казались мерцающими, свет скользил по камню и усеивался звездами. Боги, как мы могли уйти от этого, от этой магии? Как мы могли довольствоваться чем-то меньшим, как мы вообще можем быть всего лишь частью, не целым? Солас снова прижал ладонь к моему рту, а другой рукой обхватил меня за талию, чтобы вновь поставить меня на колени. Он обхватил мою грудь и нежно ущипнул ее, затем прошелся ладонью вдоль моего живота, бедер и затем вниз между ног до того места, где мы соединились. Он несколько раз провел рукой по своему члену вверх-вниз, а затем его скользкие пальцы закружились вокруг моего клитора. Ошеломленная, я попыталась вырваться, но он крепко держал меня, успокаивающе шепча, рисуя руну на моей коже. Я не могла понять, что это за руна, не узнавала ее очертаний. Гул успокаивающей магии пронзил мое сердце, якорь вспыхнул сам по себе, и я вновь почувствовала желание, будто у меня никогда не было его вовсе. — Ир абелас, венан, — прошептал он, — ты никогда не придешь за другим мужчиной. Он затвердел внутри меня и возобновил свой прежний темп.