Трансильвания

Пыльная дорога среди лесной чащи становилась всё уже и уже. Огромные вековые деревья смыкались над головой, едва пропуская бледный дневной свет. Могучие стволы уходили во мрак лесной чащи, где наверняка обитали как минимум волки. Кроссовки вздымали пыль, уверенные быстрые шаги нарушали тишину этого места. Здесь молчали птицы, хотя Астрид видела ворона, сидящего на огромной высохшей коряге. Птица удостоила девушку лишь взглядом, после отвернувшись. Вот она, правда — эта девушка ничем не особенная. Перед мыслителем природы она беззащитна, её деньги — ничто, её влияние и репутация — грязь. И это жутко бесило её. Её тщеславие, так долго вскармливоемое деньгами, репутацией, билось в истерике, но воля у неё была сильнее. С каждой секундой становилось всё темнее, небо чернело, за спиной слышались раскаты грома, а с другой стороны к горизонту устремлялся алый диск солнца. Это будет длинная ночь. С небес сорвались первые тяжёлые капли. Астрид, погружённая в свои мысли, не сразу заметила это. Лишь когда ей за шиворот прилетела холодная вода, девушка вздрогнула всем телом. Подняла хмурый взгляд к небу. Удар за ударом, вода смешивалась с песчаной дорогой, превращая её в грязь. Девушка ускорила шаг, смотря себе под ноги. Вновь перед глазами всплывали образы серых стен. Неужели она была такой слабой, что сломалась, потеряла тот свет, что в ней был? Или наоборот, была сильной, и уничтожила слабости в себе. Почему кто-то живёт беззаботно, а для кого-то жизнь — выживание? Кто определяет, что есть жизнь? Бог? Тогда по какому принципу? Дьявол? Девушка склонялась больше ко второму варианту. Носители лучшего умирали, а избалованные богатеи жили беззаботно. Так будет вечно. Значит ли, что миром управляет владыка преисподней? Неужели нет справедливости, чего-то иного, кроме как зла и несправедливых мучений? Дорога почти исчезла, превратившись в узкую тропинку. Девушка попыталась пролезть через кусты, вставшие на пути. Её когда-то красное платье зацепилось за ветку. Астрид попыталась пройти дальше, но ощутила, что платье натянулось. Она схватилась за край и дёрнула. Ткань, рассчитанная на вечера и официальные встречи, порвалась, не выдержав столь грубого отношения к себе. Девушка, не ожидавшая этого, попятилась и упала, споткнувшись о камень. Вырвался тихий стон. Столь старая, кажется забытая, но такая знакомая боль. Девушка тихо зарычала, поднимаясь на ноги. Осмотрела руки, к которым прилип песок. Попытка всё это стряхнуть оказалась неудачна. Тем временем дождь изрядно намочил платье, волосы, наверняка вскоре и ноги будут мокрыми. Стой, Астрид, что ты делаешь? Пытаешься быть опрятной? Здесь, сейчас? Неужели ты настолько привыкла к красивой жизни, что забыла, кто ты? Забыла, что ты ничтожество в облике красивой успешной девушки? Опомнись, тварь, и забудь о приличии! У тебя есть цель, иди к ней, как раньше. Сплюнув, девушка злобно улыбнулась, смотря вверх. — «Смотри, Бог, вот что ты делаешь с лучшими из нас! Мы мало молимся, прося защитить от лукавого? Недостаточно покорны? И ты разочаровался в нас, поняв, что покорными нам не быть! И бросил нас, позволив Дьяволу поработить нас. И во мраке, что ты оставил после себя лишь Люцифер указал нам путь! Вот что ты сделал с нами! Не удивлюсь, если рай пуст!» — гневно кричали мысли в голове, подобно раскатам грома. Девушка тихо зарычала, подобно зверю, и быстрым шагом направилась вперёд. В душе загорелся огонёк злобы, ярости. Гнева, ненависти на высшие силы, что определили её судьбу. Назло силам света, оставившим Землю погибать в собственных грехах и пороках, она шла вперёд, вверх, туда, где мрак окружил древний храм.

***

Когда в глазах прояснилось, девочка увидела задумчивое лицо одного из её мучителей. Острые черты лица, задумчивый взгляд, обычно горящий азартом, желанием причинять боль, заставлять унизительно просить пощады, молить прекратить издевательства. Но она ни разу не просила пощады, лишь зло, если оставались силы, или безразлично смотрела на уходящих от избитой. Слёзы закончились, осталась лишь ненависть, злобный чёрный огонь, сжигающий её, заставляющий из раза в раз искать пути мщения, и проклинать себя за отсутствие решительности претворить планы в жизнь. А эти шакалы поняли, что жалоб не будет, не будет попыток защититься. И безнаказанность сорвала их с цепи. Они чувствовали себя хозяевами положения, а власть портит, неважно, над чем и какая. И сейчас они играли, издевались над ней, желая явственнее ощущать эту грязную власть. — Эй, грязь. А чего ты молчишь? — осматривая синяки и ушибы, ими учинённые, спросил шакал. Но она молчала. Не могла заставить себя говорить с ним. Это спровоцирует его к новым побоям. Она знала, видела, как на её месте были другие. — А? Взрослые может тебе помогли бы. А ты молчишь. Почему ты молчишь? — Она немая? — с издёвкой спросил кто-то из мучителей, злобно ухмыляясь. Ради чего она боролась? Почему вновь и вновь поднималась с колен? Не сломалась, дрожа от каждой тени, не пыталась искать защиты у взрослых, почему? Потому что взрослым нет дела до её страданий? Всё, что им интересно — деньги. Девочка уже сейчас понимала — деньги это всё. И за это она ненавидела их всей своей душой. В людях нет искренности, нет светлых побуждений, лишь грехи и страх, что эти грехи станут достоянием общественности. Все, кто успешно скрывались, обсуждали и высмеивали грехи тех, кому повезло меньше, и лишь вопрос времени, когда придёт твоя очередь. И она страстно желала, чтобы завтра настал черёд этих тварей. Как же она хотела быть Ангелом Смерти, карающим за грехи. Уж она-то точно видела всю грязь людей, она бы… — Да нет, не немая. Я видел, как она что-то невнятно читала. Бе-бе-бе, Ромео, боже, как я тебя люблю, но мы не можем быть вместе, — она стыдливо опустила взгляд. Да, ей в руки попала книга «Ромео и Джульета», и, несмотря на жестокость реалий этого мира, книга нравилась. Да, она понимала, что это лишь сказка, но как порой хочется, чтобы сказка была явью… — Dhat kann ec it tolfta, — тихо зашептала заученные в какой-то старенькой потрёпанной книге строки девушка. — Что? Что ты говоришь? — наклоняясь прямо к ней спросил главарь. — Заговорила значит? А тебе разрешали говорить? — в голосе прорезалась злость и отвращение. К горлу подступила желчь, злоба и ненависть, до крика и безумной истерики сконцентрировались в одну точку, она ощутила, как всё её естество словно опустили в горящий адский котёл, заставляя биться в лихорадке. — Ты что трясёшься? Боишься? Правильно боишься. — Ef ec se a tre uppi, — быстро шептала одними губами девушка, превозмогая крик ужаса её души, словно верёвка стягивающийся в узел. — Vafta virgil na: Sva ec rist, — парень наотмашь ударил её по щеке. Вырвался крик и она рухнула на пол. В ушах вспыхнул звон. — Тварь, ты совсем рехнулась от страха? Тебе кто говорить разрешил, уродина? — удар в живот. — Ты говоришь только то, что разрешено. — Oc i runom fac. At sa gengr gumi, — и вновь удар, выбивающий из лёгких воздух. Она закашлялась. — Ради чего ты борешься? А, тварь? — склоняясь к ней чёрной тенью спросил мучитель. Она подняла на него полный ненависти взгляд. Она знала, почему борется. Чтобы однажды вернуть всё им. Заставить прочувствовать всё, через что она прошла. Она будет мстить. Она продаст душу Дьяволу, она свернёт горы, потушит Солнце, но она вернёт им слихвой всё, что получала сейчас. Все они поплатятся за совершённое. Она борется, потому что ненавидит. В ней больше не осталось света, добра, о котором она читала в книгах, и она понимала это, хорошо понимала. Она не сдастся, потому что боль и злоба — всё, что у неё есть. И погасить огонь, заживо сжигающий её изнутри, может лишь месть. — Oc maelir vidh mic.