Et diliget te hostis tuus

Иван выполнял все свои обязанности священника: людей исповедовал, молебен проводил, крестил детей. Свято верил в Бога и убеждал в этом других. Сам царь-император приходил в храм, исповедовался скрытно да рассказывал свои тайны. Брагинский и не думал пускать их дальше исповедальни. В какой момент совсем рядышком затесалось Зло, было не понятно. Однажды оно просто пришло, переступив освящённый порог храма, да ухмыльнулось хитро, как любое порождение Дьявола, скаля острые клычки, которые видели только священники, а прихожане — нет. Как и острых рогов, проглядывающих сквозь платину волос. Святая вода беса не испугала, даже не ранила, лишь одежду намочила, заставив её стать почти прозрачной, показывая греховное тело. Был бы у этого демона хвост, он бы им довольно вилял, а после бы его отрубили, но священникам убивать нельзя, то дело простого люда, который после Бог простит за святое дело. — Убирайся прочь, дьявольское отродье. Сила бесовская на это только красиво очерченную бровь выгибает да снова улыбается, качая головой: — Нет. Не уйду. — Чего ты хочешь? — злость Брагинский прячет внутри, потому что храм Божий не должен слышать этого. — Для начала, было бы не плохо исповедоваться. — Что? — Исповедоваться хочу, батюшка. Иван хочет выгнать его прочь метлой, но... Если просят исповедь, то её нужно устроить. Он уже ожидает множество грязных слов и историй о похождениях этого отродья, но получает вместо этого вполне чистосердечную исповедь о том, как этот бес жил, как живёт и просил отпустить немногочисленные грехи, хотя их должен быть список в несколько миль. Брагинский выполняет всё по плану, недоумевая. После исповеди демон фыркает, дёргает головой и выдыхает сухое: — Спасибо. И уходит. Появляется он спустя неделю. Всё с такой же дьявольской улыбкой и просьбой об исповеди. Как-то незаметно исповедь переходит в вопросы со стороны Ивана и бес отвечает на них. На все. На то, кто он, почему бес, как он заходит в церковь и многое другое. Перед своим уходом он недолго стоит перед распятием, странно замерев, а затем прикрывает глаза и разворачивается на выход. Брагинский запоминает, что беса зовут Людвиг и что он не бес, а суккуб и приходить будет каждую неделю для исповеди. Другое он опускает, не говоря, что работает в борделе, на улице и в других местах, а дома как такового у него нет. В следующую исповедь он это, правда, говорит. И Иван, доброе сердце и душа, позволяет ему пожить у себя. Суккуб на это только удивляется и благодарит. Странный он. Когда наступает весна, Людвиг пропадает на месяц, и Брагинский начинает думать, что тот уехал из Петербурга на поиски чего-то, но тот возвращается спустя месяц. И, честно, выглядит он очень плохо. Бледная кожа просвечивает синие вены, на шее тёмно-фиолетовые синяки, как и под глазами, но даже несмотря на это суккуб просит исповедь. И рассказывает всё, что с ним произошло. Попытался сопротивляться природе, за что получил возвращение своего досуккубного вида. Точнее, своего человеческого вида. — Сколько тебе? — спрашивает Иван чуть погодя, когда разливает чай по чашкам. На задний план уходит то, что он — священник, призванный изгонять нечисть, нежить и бесовскую силу со своих земель. — Было или сейчас? — И то, и то. — Было шестнадцать, — Людвиг отпивает чай, после отставляя кружку и принимаясь за свежую булку, — сейчас мне четыреста тринадцать. — Что с тобой случилось? — Убили меня, — фыркает суккуб, и его лицо искажается горькой ухмылкой. — Шёл, шёл, понравился паре мужчин, отказал им, а они меня за это задушили и кинули в канаву, где я и умер. — Мне жаль, — честно говорит Брагинский. Это жестокая смерть для невинного дитя. Это просто жестокая смерть. Людвига очень жалко, хотя внешне даже не скажешь, что он такое пережил. — Ты странный священник. Жалеешь суккуба, так ещё и исповедуешь. — Наши сердца должны быть открыты каждому, и не важно, человек ли это или бесовская сила. Да и странный ты суккуб, ни одной прихожанки мне не совратил. Людвиг снова фыркает, улыбаясь в чашку: — Потому что мне неинтересны женщины или девушки. — Содомит значит? Ответом Ивану служит кивок. Он не собирается это комментировать. Любовь — это не то, что люди могут контролировать, так в чём смысл причитать, если человек уже в Вечных сетях и выбраться он не способен. Для Брагинского любая любовь — это любовь. Спустя время суккуб начинает помогать ему в уходе за церковью: полы подметает, свечи меняет, пыль протирает. На странные взгляды прихожан он не реагирует, но они на него — да, тихо перешёптываясь. Он прислушивается и понимает, что люди думают, что он убогий, больной или просто приблуда. Может да, он выглядит как-то похоже, но ни одним из всего списка он не является, о чём он и сообщает шушукающимся. Те уходят из церкви почти сразу же. В какой-то момент они оба понимают, что прикипели друг к другу, позабыв про всё. По вечерам чай пили, истории разные рассказывали, шутили и не обращали внимания ни на что, кроме друг друга. Стали друзьями. Людвиг вытянул его за пределы церкви, Иван же указал ему на многие легендарные вещи. Взаимный обмен им понравился. Спустя ещё месяц, на очередной исповеди, суккуб начинает её совершенно непохоже: — Кажется, я влюбился в одного человека. — И кого же? — В Вас, Иван Николаевич, — тихо смеётся Людвиг, но в голосе его звучит речными колокольчиками правда. Влюбился. Очень. И, кажется, суккубы не могут любить сердцем, только телом, но он всегда ломал эти правила, в самом начале перешагнув порог здания, в который ему подобным вход закрыт. — Тогда и мне нужно признать... За перегородкой Людвиг голову набок склоняет, заинтересовавшись. — ...я тоже влюбился в одного странного суккуба, который влюбился в меня. Тихий фырк заставляет улыбнуться, а после, спустя минуту, обнять этого совершенно необычного беса. Тот на это щурится довольно, целует в уголок губ и шепчет знакомое: — Отпусти мне все грехи.