Морская рябь

– То есть… У тебя был хвост? Реальный хвост? – Да, Хэ Тянь. Повторяю сотый раз – у меня был хвост. И хватит ржать! – Да не ржу я! Просто это так очаровательно. Хотел бы я его увидеть. – Между прочим, хвост был самой красивой частью меня. Ну… Единственной красивой. – Во-первых – единственной? Это оскорбительно! Ты и правда не понимаешь, насколько горяч, да? – Хэ Тянь… – Во-вторых! Если даже ты признаешь, что хвост был красив – значит, он был охренительно прекрасен. И теперь я только сильнее хотел бы его увидеть. На это Рыжий только вздохнул с показательной обреченностью, без слов говоря «за-что-мне-достался-такой-придурок», но в глазах его плескалось столько нежности, что Хэ Тянь мог бы в ней утонуть – и умер бы счастливым. А еще Рыжий, вроде как, променял свой хвост и жизнь в море на то, чтобы с этим самым придурком быть, так что его показательному «за что» верить как-то совсем не выходило. Но вместо того, чтобы возликовать, эта мысль заставила Хэ Тяня нахмуриться. Ведь, если во что верить и выходило абсолютно и безоговорочно – так это во все, о чем Рыжий рассказывал. Хэ Тянь не сомневался ни в едином слове. Когда Рыжий рассказывал, как, несмотря на всеобъемлющую любовь к морю и к свободе, которое оно дарило, его всегда почему-то тянуло к суше – Хэ Тянь вспоминал, как его самого всегда тянуло к морю, и в грудной клетке что-то коротило и щемило. Когда Рыжий рассказывал, как впервые увидел его, Хэ Тяня, и что-то внутри перевернулось и схлопнулось, вынуждая снова, и снова, и снова выныривать на поверхность опасно близко к суше каждое утро в одно и то же время, когда Хэ Тянь шел на работу – Хэ Тянь вспомнил, как сам прикипел к Рыжему с первой встречи, как к нему приковало с первой же секунды цепями, оковами; самыми восхитительными оковами из возможных. Тогда Хэ Тянь не понимал этого, не понимал, как так можно, чтобы с первого взгляда – и настолько основательно, настолько глубоко и фундаментально, чтобы до мыслей о «всегда». Теперь же, когда в голове все еще проносились отголоски их прошлых жизней, Хэ Тянь понимал. Просто никого и никогда не было, кроме Рыжего. Никого на протяжении веков. Никого на протяжении целого «всегда». И это – самое правильное, самое нужное, самое целительное, что с Хэ Тянем когда-либо происходило. Самое ценное знание, без которого Хэ Тянь всю жизнь чувствовал себя раздробленным, осколочным – без Рыжего осколочным себя чувствовал. А с Рыжим вдруг, с первой же секунды стал цельным. Всегда становился. На протяжении сотен жизней и целого «всегда». Но не сотни жизней «до» породили то, что у Хэ Тяня к Рыжему; то, что у них друг к другу. Скорее, то, что у них друг к другу, породило сотни жизней «до». Мысль об этом отогревала что-то внутри, что-то, казавшееся оледеневшим и омертвевшим столетия назад, задолго до рождения Хэ Тяня – и так оно, в общем-то и было. С их последней жизни вместе – оледенело и омертвело. А теперь – отогревалось и расцветало. А Рыжий продолжал говорить, и говорить, и говорить, и Хэ Тянь поначалу помалкивал, сглатывая все вопросы и дурацкие комментарии – только слушал восторженно, восторженно ловил каждое слово, каждую эмоцию. Только руку Рыжего сжимал крепче, без слов говоря «я здесь», когда тот запинался на чем-то особенно для него болезненном – и у Хэ Тяня внутри его болью резонировало. И Рыжий рассказывал, что Хэ Тянь показался ему придурком с первого взгляда – и Хэ Тянь только довольно фыркал на то, как ласково на «придурок» смягчался голос Рыжего. Но еще, добавлял Рыжий тихо, тоскливо – у Хэ Тяня были самые печальные, самые холодные, самые пустые глаза, которые он видел в своей жизни, и это казалось ему ужасающе неправильно, и это хотелось исправить. Хотелось исцелить. И Хэ Тяню, любой намек на смех у которого гас на губах и в грудной клетке, где теплело неотвратимо, теплело по направлению во все полюса – ему очень хотелось сказать «ты исцелил», но он продолжал молчать. Продолжал слушать. А Рыжий уже перешел к тому, как начинали крепнуть поначалу эфемерные, далекие мысли о ногах – далекие мечты, от которых он поначалу отмахивался. Начинали крепнуть с каждым разом, когда он видел болезненный излом губ Хэ Тяня. С каждым разом, когда видел вековой холод в его глазах. Хэ Тянь же, слушая внимательно, вспоминал, как иногда ему казалось, будто кто-то смотрит на него, изучает, и когда он пытался поддаться интуиции и потянуться за этим взглядом – глаза всегда обращались к морю. Тогда Хэ Тянь думал, что параноит и понемногу сходит с ума. Хэ Тянь вообще, оказывается, мало что о собственной жизни знал. И Рыжий рассказывает, как однажды ночью, когда почти никого уже не было, а Хэ Тянь возвращался откуда-то и разговаривал по телефону, он даже подкрался достаточно близко, чтобы удалось услышать его голос. И в этом голосе было столько безжизненного льда, что Рыжий не выдержал. И на этом моменте глаза Хэ Тяня распахнулись сильнее, потому что он вспомнил; вспомнил, как что-то почувствовал; вспомнил, как перевел взгляд на море; вспомнил, как был уверен, что успел увидеть что-то – кого-то – перед тем, как услышал всплеск и вода пошла рябью. Это был единственный раз, когда Хэ Тянь перебил Рыжего, спросив, и Рыжий едва заметно улыбнулся на это – горький излом губ, не улыбка – ответив: – Я тогда едва успел нырнуть. Не знаю, как, но ты… Иногда ты очень точно находил взглядом место, где я находился всего секунду назад. А Рыжий уже продолжал, пока Хэ Тяню грудную клетку восхитительно и правильно выламывало осознанием – да, он почувствовал присутствие, сам факт существования Рыжего раньше, чем его увидел. Конечно же, почувствовал. Должен был. Обязан был. А Рыжий в это время рассказывал, как привык быть рациональным и здравомыслящим, как за свою жизнь научился давать лишь голове управлять своими поступками, не эмоциям. В его жизни был только один человек, о котором он заботился – его мать, но она умерла, и у него больше никого не осталось. На словах о матери Рыжий притих, и лицо его исказилось такой болью, что Хэ Тяню очень просто было возненавидеть весь мир за эту боль – и самого себя за то, что его не было рядом. Но все, что ему оставалось – притянуть Рыжего ближе, прижать его к себе так крепко, как только мог, продолжая без слов вопить ему раз за разом «я здесь, здесь, здесь». И Рыжий, все еще напряженный в руках Хэ Тяня, вновь продолжил, утыкаясь носом ему в ключицу – приглушенно и сипло: – После того, как ее не стало, я привык заботиться только о себе. Мне было плевать на других. Но потом появился ты и… Рациональность и здравый смысл отправились к хуям. Я ничем не рисковал. В моей жизни больше ничего и никого не было. Я не думал в тот момент, Хэ Тянь. Просто у меня в ушах снова и снова звучал твой безжизненный голос, и… И я отправился к нашей колдунье. После этого Рыжий замолчал, и Хэ Тянь прижал его к себе ближе, теснее, и где-то за ребрами болело и тоскливо ныло за то, чем Рыжему пришлось пожертвовать; за то, что Хэ Тянь сам не нашел его первым. Но сейчас Рыжий был здесь. Рядом. В его руках. И Хэ Тянь эгоистично был так счастлив, как никогда в жизни, и счастье это способен был перекрыть только страх того, что море все же отберет Рыжего у него обратно – и если раньше этот страх казался иррациональным и глупым, но теперь Тянь понимал, откуда он брался. И прижимал Рыжего к себе еще крепче, боясь отпустить его даже на секунду; боясь, что потеряет тут же, стоит отпустить – и себя потеряет следом. Но проходили секунды и минуты, а Рыжий все молчал и молчал, страшно, горько молчал, и он в руках Хэ Тяня оставался все так же напряжен – сплошь острые углы и сталь, и Хэ Тяню этим тоскливо сжимало грудину. – Знаешь, мне нравится, как легко ты привык к человеческому мату. Тебе идет, – произнес он, уткнувшись носом Рыжему в висок и вспоминая, как в его речь все чаще стали прокрадываться ругательства; отчаянно желая одной глупой репликой украсть с его плеч напряжение, слизать с его углов остроту – даже если она прольется кровью у Хэ Тяня на изнанке. Это не так уж важно. И Рыжий действительно едва уловимо расслабился, щекотно и тепло хмыкнул Хэ Тяню куда-то в ключицу и буркнул: – У меня был охерительно хороший учитель. – До пиздеца рад стараться. А потом Хэ Тянь начал сыпать всеми дурацкими комментариями и шуточками про хвост, которые в нем скопились, пока Рыжий говорил; принялся вслух тосковать по этому самому хвосту, который никогда не увидит; поинтересовался – с чисто научным интересом, конечно! – как они вообще с хвостами сексом занимаются, на что у Рыжего очаровательно покраснел кончик уха, и Хэ Тянь заметил это даже в темноте, ласково ткнувшись в него губами, пока Рыжий ворчал: – Ну кто бы, блядь, сомневался, что именно это будет волновать тебя в первую очередь. И Хэ Тянь коротко рассмеялся. И в какой-то момент Рыжий отстранился от него, так, что теперь они могли видеть лица друг друга – но Хэ Тянь все еще не был готов выпустить его из своих объятий, отпустить его; не думал, что когда-нибудь готов будет. И он не столько видел, сколько ощущал, как Рыжий правда расслаблялся с каждой его дурацкой репликой, с каждой дурацкой шуткой, и только теперь, когда неуверенность и страх в глазах Рыжего стали отступать, до Хэ Тяня дошло то, что давно должно было дойти. Рыжему не просто сложно было рассказать все, что он рассказал – что вполне логично, более, чем понятно. Рыжий еще и боялся рассказывать. Хэ Тянь не знал, чего именно он боялся. Того, что он не поверит? Что пошлет Рыжего? Что сдаст его в комнату с мягкими стенами, как поехавшего? Была часть Хэ Тяня, которая очень хотела бы обидеться на такое недоверие, хотела бы дать себе право почувствовать себя уязвленным – вот только никак не выходило. Большинство людей не поверили бы в то, о чем Рыжий говорил, но Хэ Тянь… Он вдруг понял, что поверил бы даже без вернувшихся воспоминаний о прошлых жизнях, без всех этих странных сигналов, вопивших ему, что с Рыжим все не так просто. Без его больных взглядов на море. – Знаешь, ты мог бы просто окликнуть меня однажды, пока наблюдал из моря. Что-нибудь вроде: «Эй, красавчик! Как насчет пошалить?» – Хэ Тянь пытался произнести это, как шутку, ему отчаянно нужно было увидеть вновь улыбку на лице Рыжего – но получилось слишком хрипло, сбито; слишком серьезно. – Ну, конечно, – хмыкает Рыжий, но и у него вместо веселья голос сочился тоской и отчаянием, от которых что-то внутри Хэ Тяня точечно разбивалось. – «Эй, я, кажется, запал на тебя. А еще у меня есть хвост. Замутим?» На «запал» сердце Хэ Тяня совсем по-мальчишески, глупо споткнулось, и он прохрипел в ответ, даже не пытаясь изобразить шутку: – Я бы повелся. Он просто знал – и впрямь повелся бы. Разве у него когда-нибудь был хоть один шанс против Рыжего? Разве он на самом деле этот шанс хотел бы? Рыжий мог бы сказать «пойдем со мной» – и Хэ Тянь пошел бы. Он шел бы, и шел, и шел за Рыжим в море, в глубину, как завороженный, пока не захлебнулся бы солью и своей в Рыжем потребностью. Это натолкнуло Хэ Тяня на мысль, которая заставила его встрепенуться и которую он тут же озвучил, не успев даже толком обдумать. – А я мог бы стать таким, как ты? – на это Рыжий только удивленно, непонимающе моргнул, и Хэ Тянь поспешил продолжил. – То есть, я имею в виду… Если тебе дали ноги – могли бы мне дать хвост? Могли бы мы вместе отправиться в море? Еще пару раз Рыжий ошарашенно моргнул, а потом на его лице наконец отразилось понимание. – Хэ Тянь, – удивительно мягко, но грустно произнес он, и Хэ Тянь почувствовал чужие длинные холодные пальцы на своей щеке, к которым тут же бессознательно прильнул. – У тебя ведь здесь вся жизнь, Хэ Тянь. Тебе не нужно… – Нет никакой жизни. Не было до тебя, – фыркнул Хэ Тянь, обрывая его, и притянул его к себе ближе, теснее, так, чтобы ткнуться носом в его нос, когда добавил весомо и монолитно. – Ты – моя жизнь, Солнце, – несколько секунд тишины, пока в глазах Рыжего плескалось полное нежности и тоски море, и Хэ Тянь, ощутив острый укол боли в диафрагму, продолжил тихо и сипло: – Тебе ведь плохо здесь. Я вижу, как ты смотришь на море. Господи, Рыжий. Конечно же, я вижу. Вижу, насколько тебе его не хватает. И то, что ты все больше времени проводишь в ванной. А еще твои ноги… То, что с ними происходит… Это плата за них? – это один из первых вопросов, возникших в голове Хэ Тяня, пока он слушал историю Рыжего – то только сейчас ему хватило сил, хватило чего-то внутреннего, тоскливо воющего, чтобы его задать. – Я… не уверен, – тихо и сипло ответил Рыжий, и его ладонь полностью опустилась Хэ Тяню на лицо, пальцы зарылись в волосы на виске, а большой обвел ласково скулу. – Это не настоящая кровь, Хэ Тянь. Она исчезает каждый раз. Ты сам видел. И я… – Тебе больно ходить? – хрипло задал Хэ Тянь еще один вопрос, наконец отрывая одну из рук от Рыжего – только чтобы опустить ее ладонью на чужую руку, все еще прижатую Хэ Тяню к щеке. Несколько секунд Рыжий медлил, пока он наконец не выдохнул, явно осознав, что от ответа уйти не выйдет: – Немного, – понимая, что в исполнении Рыжего «немного» переводится как «охренительно больно», Хэ Тянь непроизвольно поморщился – и Рыжий, вероятно, заметив выражение его лица, тут же добавил: – Но я уже привык. В грудной клетке опять защемило, больно, страшно – истекая привязанностью и потребностью; в грудной клетке разливалось океаном восхищение пополам с раздражением, и их отдающая солью смесь шептала Хэ Тяню – это настолько в духе Рыжего, приуменьшать свою боль, чтобы уменьшить боль важных ему людей. Но вместо ответа, вместо бессмысленного спора Хэ Тянь лишь убрал свою ладонь с руки Рыжего, чтобы опустить ее на его голову – туда, где под извечной банданой оказалась лишь бледная кожа; и Хэ Тянь задал очередной из тысячи вопросов, скопившихся у него. – Твои волосы… У тебя ведь были рыжие волосы, да? – Хэ Тянь вспомнил, увидел их призрачные еще до того, как узнал из сотен воспоминаний – в прошлых жизнях, в каждой из они действительно были. Рыжий хмыкнул – и в этот раз ему даже удалось сохранить крохотную толику веселья в голосе, но эта толика все равно мешалась куда большей долей проскользнувшего отвращения. – Они просто ей понравились. А я… мне было слишком похеру, – Рыжему не нужно объяснять, кому это, ей, чтобы Хэ Тянь понял – неприязнь к колдунье, о которой он еще почти ничего не знал, росла в нем все сильнее и явственнее. Рыжий же, кажется, заметив изменения в выражении его лица, вдруг нахмурился, и облизнул губы немного нервным движением; спросил немного сбивчиво, неуверенно: – Ты… Тебе противно? Хэ Тянь моргнул. А потом моргнул еще раз, осознавая. И ему вдруг захотелось рассмеяться, легко и игриво, пока что-то внутри на секунду расслабилось, разжало тиски, отпустило напряжение – при всем своем уме и силе Рыжий иногда бывал таким глупым и наивным, невероятно чистым в своей наивности, что от этого становился в глазах Хэ Тяня лишь очаровательнее и совершеннее. Заставлял лишь сильнее и основательнее в себя вляпаться – хотя, казалось бы, куда уж сильнее? Перехватив ладонь Рыжего на своей щеке, он сначала бережно поцеловал его пальцы, а потом подался вперед, прижался губами к коже на его виске. Прошептал ему в ухо, голосом низким и голодным: – Ты все еще охеренно горячий, – и широко, счастливо улыбнулся, когда заметил, что кончик уха Рыжего вновь ало потеплел. – Придурок, – пробурчал Рыжий, когда перехватил взгляд опустившего голову на подушку Хэ Тяня, и от этого улыбка стала только шире. – И все-таки, – не удержавшись, добавил Хэ Тянь, ласково проведя ладонью по коже головы Рыжего, ощущая, как начала увядать и гаснуть собственная улыбка. – Я немного скучаю по твоим рыжим волосам. По тому, как мне казалось, что руку опалит их пламенем, стоит прикоснуться. И по тому, как сильно этого хотелось. На секунду-другую они замолчали, и Хэ Тянь знал – в эти секунды они оба вспоминали вещи, которые происходили не с ними, а вместе с тем – лишь с ними и лишь им принадлежали. Не имело значения, были волосы у Рыжего или нет, совсем не имело – но светлая тоска по (не) их прошлому все равно ныла за ребрами. Вот только у Хэ Тяня все еще оставались вопросы. И его улыбка от этого осознания окончательно померкла. И он облизнул губы, пытаясь выбрать один из – как вдруг осознал, что поначалу, еще тогда, после самой первой встречи, они пересекались лишь в городе. Что-то внутри сжалось, горько и тревожно, когда Хэ Тянь вспомнил, что впервые нашел Рыжего, спящим на пляже, в одних лишь льняных штанах; он вдруг остро пожалел, что не потащил его к себе той же ночью. – Ты… Как ты жил те, первые недели? Ты был один? – голос прозвучал немного отчаянно, в него против воли Хэ Тяня просочилась вина, и Рыжий, явно это заметивший, нахмурился и ощутимо напрягся. Теперь уже он обвил руками Хэ Тяня за торс и прижал его к себе крепче; Хэ Тянь почувствовал, как чужая рука успокаивающе огладила его бок, и против воли немного расслабился. – Мне помогли. На это Хэ Тянь только приподнял вопросительно брови, зная, что даже в полумраке Рыжий увидит – и Рыжий, хмыкнув, продолжил. – Был у меня когда-то один… знакомый. Как вы это говорите? Мажорный мальчик? Элита? Так тебя называют? – впервые за их разговор в восхитительных карих глазах вспыхнули веселые искорки, черти, которым редко давали волю, и Хэ Тянь, слишком завороженный ими и вот таким, поддразнивающим Рыжим, даже почти не напрягся на этом обтекаемом «знакомый»; но только почти. Сейчас основательно плененный Хэ Тянь едва ли нашел бы слова, но Рыжий и не стал ждать ответа, уже продолжая – наверное, все понял по пришибленному лицу напротив, подумалось Хэ Тяню с нежностью. – Он был полукровкой. Среди нас это редкость, но все-таки встречающаяся. Других тоже иногда тянет к суше. По разным причинам. На секунду Рыжий замолчал и весь намек на веселье вдруг вымыло из его глаз, оставляя за собой только что-то жесткое и твердое, когда он вновь заговорил: – Ты должен понимать, Хэ Тянь – среди нас тоже бывают мудаки. Некоторые считают людей… ниже себя. Кто-то выбирается на сушу только для того, чтобы поиграть с человеком и выбросить его. И я не знаю, как все было с моим знакомым, но… Он полукровка, да, и никогда этого не скрывал. Его мать была человеком. И у него был выбор – море или суша, ему не нужна магия, земля сама дает ему ноги, стоит выйти из воды. Долгое время он выбирал море, в конце концов, у него было все, даже если отец оставался сволочью. И так, пока не нашлась причина выбрать сушу. Мы с ним не виделись много лет. Почему-то до Хэ Тяня только сейчас дошло, что где-то там, под толщами воды, многими и многими ее милями, существует еще одна цивилизация, со своими законами и своей системой, где тоже есть жестокость и несправедливость, где их, людей, оказывается, некоторые считают низшими, ничего не стоящими. У Хэ Тяня тут же образовалась новая тысяча вопросов, но для них будет время позже, как и для того, чтобы полностью уложить в своей голове вот это, новое осознание. Тишина ненадолго опустилась на них, пока Рыжий глубоко вдохнул и выдохнул, и Хэ Тянь полностью сосредоточился на нем, вынырнув из своих мыслей; провел пальцами вдоль его позвонков успокаивающе, ткнулся носом в его нос с уже привычным и молчаливым «хэй, я здесь», и Рыжий посмотрел на него ласково, с благодарностью, прежде чем продолжить. – Я был… Не в себе, когда впервые очнулся на суше. Воспоминания о прошлых жизнях появились вместе с ногами, и я вдруг понял, почему ты, почему я сделал такой выбор. Это не было… Просто. И не знаю, что было бы со мной дальше, как бы я справился – но он уже был там. В душе не ебу, как он узнал, но он помог. Помогал все это время и ничего не просил. И я все еще понятия не имею, как отплатить ему. Хотя он только злится, когда я об этом говорю, – на этих словах простая благодарность в голосе Рыжего оплыла чем-то, похожим на мягкость, на привязанность, и Хэ Тянь, сам благодарный за то, что неизвестный ему человек был рядом, когда не было рядом его самого, очень старался заглушить вспышку неожиданного и неуместного раздражения. – Как его зовут? – как можно более ровным голосом спросил Хэ Тянь, и Рыжий удивленно моргнул – а после нахмурился сосредоточенно, и спустя пару секунд сказал неуверенно. – Кажется, среди людей… Цзянь И? На всякий случай запомнив имя, Хэ Тянь заинтересовался вот этим «среди людей», а еще вдруг кое-то осознал. – А как тебя зовут? – Ты не выговоришь, – хмыкнул Рыжий мягко, и Хэ Тянь не стал настаивать. Не сейчас. Потом он обязательно вновь поднимает эту тему, потом он обязательно попытается выучить настоящее имя Рыжего, как бы много времени и усилий для этого не понадобилось и каким бы идиотом в процессе он себя не выставил – но сейчас раздражение все еще колюче лизало изнанку. И Хэ Тянь, поддавшись ему, все же заговорил, пытаясь удерживать интонации такими же ровными и бесцветными. – Значит… знакомый, да? И вы были… друзьями? Он помог тебе в воспоминание об этой дружбе? Ничего, хм… Большего? – Хэ Тянь осознавал, что звучать невозмутимо с каждым сказанным, непривычно неуклюжим словом получалось все хуже, но очень надеялся, что наивность Рыжего вновь даст о себе знать и он ничего не поймет. И пару секунд Рыжий действительно смотрел на него непонимающе, но потом в его глазах искрой загорелась догадка, а вслед за ней проснулись уже знакомые черти, вспыхнули и заплясали, в очередной раз пленяя и без того плененного Хэ Тяня, когда Рыжий спросил: – Ты что, ревнуешь? И Хэ Тянь так хотел бы произнести твердое «конечно, нет!», так хотел бы не портить момент… но с каждой секундой молчания догадка в глазах Рыжего формировалась в уверенность, а губы медленно, неумолимо расплывались в короткой, но такой светлой и долгожданной улыбке, перед которой Хэ Тянь совершенно не мог устоять. Шумно выдохнув, он подался вперед, зарылся носом Рыжему в ключицу и пробурчал: – Очень. Вибрация ответного смеха Рыжего забралась Хэ Тяню куда-то в сердечную мышцу, и он тут же оторвался от идеальной ключицы, чтобы собственными глазами увидеть, как Рыжий смеется; слишком редко он это делал, чтобы не глотать отчаянно каждый момент. – Помнишь, я говорил, что у него появилась причина выбрать сушу? – спросил Рыжий, и, не дожидаясь ответа, тут же продолжил: – Ну, у этой причины тоже есть две ноги. От рождения. Так что тебе не к чему ревновать. А потом зарылся пальцами Хэ Тяню в волосы, ласково поскреб по загривку. Притянул к себе так, чтобы выдохнуть прямиком Хэ Тяню в губы: – А у меня есть ты. И – как контрольный, Хэ Тяню навылет: – Всегда был и будешь. Что-то сладко и восторженно заурчало в грудной клетке Хэ Тяня; одно дело – знать: выбор Рыжего, все их общие воспоминания, сотни жизней до. Но совсем другое – слышать. Слышать от Рыжего, который словами никогда так просто не разбрасывается. Подавшись вперед, Хэ Тянь прижался губами к его губам – простое касание, почти невинное, которым крышу не сносит так основательно, как их голодными жадными поцелуями – но в которое вложено так много всего, столько важных оттенков и полутонов, что мир опрокидывает, меняя небо и землю местами. Какое-то время они молчали, просто глядя друг на друга в темноте и наслаждаясь секундами вселенной-на-двоих, пока в конце концов Хэ Тянь не произнес тихо, внимательно вглядываясь в глаза Рыжего, пытаясь передать ему всю уверенность, которую ощущает: – Я ведь не шутил. Ты скучаешь по морю, а меня здесь ничего не держит. Так что, если это возможно… – Невозможно, – так же тихо оборвал его Рыжий, не давая договорить; и в его печальный голос пробились нотки обреченности, которые Хэ Тянь не мог понять и которые заставили его напрячься. – Сделку, которую я заключил, невозможно отменить. Рука, лежащая у Рыжего на бедре, непроизвольно сжалась; в этот раз Хэ Тянь не притянул его к себе – он сам пододвинулся ближе, нуждаясь, желая целиком в Рыжего впаять себя, чтобы никогда никогда никогда его не потерять. Ни в этой жизни. Ни в какой-либо другой. У Хэ Тяня все еще – тысячи тысяч вопросов, но сейчас он собирался задать тот, которого боялся сильнее всего. В ответе на который сильнее всего нуждался. Голос страшно сипел и сбоил, когда Хэ Тянь заговорил: – Чем ты заплатил за ноги, Солнце? Рыжий уже сказал, что это не кровь на стопах и не боль. Сказал, что рыжие волосы колдунья просто захотела, потому что они ей всего-то понравились. И Хэ Тянь никогда не поверил бы, что цены не было. Никогда не поверил бы, что та, о ком даже с сухих и кратких слов Рыжего сложилось отчетливое ощущение «сука» просто сделала ему подарок, ничего не попросив в замен. И Рыжий многое рассказал Хэ Тяню. Но все равно осталось ощущение – что-то, самое важное, ключевое, он продолжал умалчивать. И в ответ на этот, ключевой вопрос что-то в глазах Рыжего рухнуло и разрушилось, что-то умерло очень тихо, но очень страшно, когда он подался вперед, когда прижал Хэ Тяня к себе так крепко, что заскулили ребра, когда зарылся Хэ Тяню носом в висок и прошептал горячечно, отчаянно; прошептал голосом, умоляющим «не спрашивай не спрашивай не спрашивай». – Это неважно. Главное, сейчас я здесь. И Хэ Тяню, прижавшему к себе Рыжего с ответной, еще большей силой, показалось, что ответ на его вопрос может быть куда страшнее, куда разрушительнее любых ужасов, о которых он мог бы подумать; личный Армагеддон Рыжего, который Хэ Тянь с готовностью с ним разделит. Апокалипсис-на-двоих. И все-таки больше он не стал спрашивать, не стал настаивать; не тогда, когда казалось, Рыжий сейчас разлетится в его руках на куски. Хэ Тянь может подождать – пока что. Но никогда еще так сильно, как в эту секунду, он не цеплялся за Рыжего. Никогда еще так сильно не боялся его потерять.