Морская рябь

Хэ Тянь никогда не отличался терпением, не умел ждать. Его этому не учили. Его учили брать то, чего он хочет. Учили не спрашивать разрешения. Учили не спрашивать о чужих желаниях. Ему говорили – сильные вопросов не задают. Ему говорили – сильные не терпят. Ему говорили – сильные не ждут. С Рыжим все привычные постулаты рушились. Все усвоенные с детства уроки обращались прахом. Потому что рядом с Рыжим хотелось быть лучше, хотелось лучшее в себе отыскать. Хотелось подарить ему все время мира, чертову вечность, если это то, что Рыжему нужно. Хэ Тянь не давил, если видел, что Рыжий не хотел о чем-либо говорить. Хэ Тянь терпел. Хэ Тянь ждал. Самым странным было то, что с каждым днем это давалось ему все легче – и все меньше казалось слабостью. С Рыжим вообще так просто было становиться лучшей версией себя – хотя до Рыжего Хэ Тянь даже не знал, что эта версия существует. Не знал, что существует вообще какая-либо, отличная от мудаческой. И все-таки, Хэ Тянь до сих пор оставался мудаком. Едва ли это сможет вытравить даже вечность. Даже Рыжий. И теперь с каждым его неважно, с каждым потом, с каждым забудь; с каждым разом, когда Рыжий отвлекал его разговорами о чем-то другом, отвлекал поцелуями; с каждым разом, когда его поцелуи становились все голоднее и отчаяннее. Хэ Тянь почти физически ощущал, как вся его потребность быть лучше для Рыжего, как вся его готовность терпеть и ждать ради Рыжего вымываются основательно, руша фундамент, на котором это строилось. Чем дольше Рыжий избегал ответа на вопрос, чем он заплатил за ноги – тем яснее Хэ Тянь чувствовал, как беспокойство и страх едко вскипают под его кожей. Хэ Тянь боялся того ответа, который отказывался давать Рыжий – потому что, чем больше и старательнее Рыжий умалчивал, тем яснее становилось, что скрывает он что-то ужасное. Но еще сильнее Хэ Тянь боялся того, что этот ответ делает сейчас – или сделает в будущем – с Рыжим. Боялся, что не сможет. Не получит возможности ему помочь. Но Рыжий выдыхал очередное неважно и отчаянно, голодно целовал – целовал так, будто каждый поцелуй может стать последним. А Хэ Тянь был абсолютно перед ним беспомощен. Может быть, именно от этого его должно было предостеречь то, чему учили с самого детства. Может быть, именно об этом ему говорили, как о слабости. Слабость – это человек, который становится тебе важнее, чем ты сам. Слабость – это человек, ради которого разрушился сам, только чтобы не разрушился он. Слабость. Это. Человек. Но Хэ Тяню плевать. Плевать на то, чему его учили. Плевать на свое поломанное детство. Плевать на свою поломанную, мать ее, жизнь. Потому что он никогда на самом деле не чувствовал себя сильным. Весь мир был у него в руках. А он. Вытравивший из себя все слабости. Вытравивший из себя ребенка, который был когда-то. Вытравивший из себя – себя. Остался пустой оболочкой, которая не могла быть ни сильной, ни слабой. Которая могла только существовать на изломе, но совершенно не умела жить. До тех пор, пока в его жизни не появился Рыжий. Может быть, Рыжий и делал его слабым – Хэ Тянь не мог это оспорить. Рыжий определенно его самое уязвимое место. Его ахиллесова пята. Но Хэ Тянь также не чувствовал себя никогда сильнее, чем рядом с Рыжим. Никогда не чувствовал себя настолько способным повоевать против целого чертова мира, чем пока рядом Рыжий. И сейчас, глядя на то, как во сне разглаживается беспокойная складка между бровей Рыжего, как смягчается почти всегда хмурое, суровое выражение его лица, как разглаживаются острые углы, как трепещут пушистые ресницы, в которых хочется заблудится. Хэ Тянь понимал, что все еще не может заставить себя давить на Рыжего. Потому что перед Рыжим он беспомощен. Потому что Рыжий – его уязвимое место. Его ахиллесова пята. Но есть еще один человек, который может как минимум предположить, что именно умалчивает Рыжий. Если бы Хэ Тянь спросил разрешения – Рыжий бы никогда не согласился на это. Хэ Тянь понимал. Именно поэтому разрешения он не спросил. Хэ Тянь всегда будет мудаком – из него это не вытравить. Ему никогда не забыть, как мудаком быть. И, может, от преподанных ему уроком наконец будет смысл. Поэтому Хэ Тянь мягко и почти невесомо поцеловал Рыжего в бритый висок. А после выскользнул из постели. Из квартиры. И отправился искать ответы.

***

Когда послышался скрежет ключей и скрип открываемой двери, Хэ Тянь сидел в темноте гостиной, прикипев невидящим взглядом к собственным пальцами, сжатым в замок до побелевших костяшек. Вспышка света в комнате заставила поморщится, но взгляда он так и не поднял. Только мышцы сковало еще сильнее и челюсть сжалась еще крепче. – Почему ты… – послышался удивленный голос Рыжего, но он запнулся на полуслове, и Хэ Тянь почти физически мог ощутить, как повисшее в комнате напряжение передалось и ему. Когда Рыжий заговорил вновь, звучал он уже куда более настороженно и обеспокоенно. – Что-то случилось? – Сколько? – хрипло и сломлено, совсем тихо спросил Хэ Тянь, так, будто не разговаривал то ли несколько дней, то ли несколько вечностей – но это все, на что его сейчас хватило. И он знал, что Рыжий все равно прекрасно услышал. – Что сколько? – послышался ответный вопрос, пока звук шагов Рыжего резко оборвался. Смех настойчиво запульсировал в горле, пузырясь в районе трахеи и просясь наружу – не находя сил на то, чтобы сдержаться, Хэ Тянь его отпустил. Получилось сипло и рвано. Мрачно. По изнанке наждаком. Упершись локтями в колени, Хэ Тянь зарылся пальцами в волосы и прикрыл глаза до пульсации темноты под веками – заставить себя посмотреть на Рыжего он все еще не мог. Когда смех начал больше напоминать всхлипы, он выдавил из себя едва слышно: – Ты вообще собирался мне рассказать? Хэ Тянь не планировал это спрашивать. Не хотел. Абсолютно бессмысленный, идиотский вопрос, ответ на который он и так знает. Но пока этот ответ не озвучен – Хэ Тянь хотя бы может продолжить обманываться; это единственное, в чем у него еще есть шанс продолжить обманываться. – Не понимаю… Не понимаю, о чем ты, – продолжил гнуть свое Рыжий, но голос его вздрогнул, надломился и покатился в ебеня, выдавая с головой. Хэ Тянь почувствовал, как лопнула и разошлась по швам пустота; она вакуумно стянула все внутри в тот момент, когда он узнал правду – или хотя бы ее часть. Внутри чиркнуло, вспыхнуло – жрущий фитиль огонь добрался до динамита под его ребрами. Бах. – Сколько она дала тебе времени, твою мать?! – крик разорвал залитый смолью воздух, разошелся трещинами по костям. Хэ Тянь резко вскинул голову, поймал сломленный и затравленный взгляд Рыжего. Видеть его таким было физически больно. Но Хэ Тяню нужно было знать. От такого уже не убежать. От такого уже не спрятаться. Хэ Тянь не понимал, о чем Рыжий думал, когда продолжал молчать. На что, блядь, рассчитывал… Вот только сейчас это неважно. Это потом. Потом. Сейчас Хэ Тянь ждал другой ответ. – Хэ Тянь… – сипло и сбито прошептал Рыжий, отступая на шаг, и, господи. Господиблядьбоже. Как же хотелось прижать его к себе, прошептать, что все в порядке, что все будет хорошо; что Хэ Тянь готов дать ему все время мира на ответы, озвучить которые Рыжий пока не готов. Вот только у них не было всего времени мира. У них, как оказалось, времени вообще нихуя не было. Отточенным, выверенным движением поднявшись на ноги, Хэ Тянь сделал медленный шаг вперед, пока Рыжий продолжал отступать. Хэ Тянь продолжил напирать, пока Рыжий продолжал умолять взглядом: остановись – Сколько? – прорычал Хэ Тянь, ощущая, как разрастается и яростно полыхает внутри него пожар, подаренный взорванным динамитом. Рыжий остановился. Закрыл глаза. Пульсирующая на лбу венка. Ходящие под кожей желваки. Сжатые в кулаки руки. Так сильно Хэ Тянь нуждался в том, что стереть собой эти признаки напряжения Рыжего, его надлома, его отчаяния и его ужаса. Но он заставил себя остаться на месте. Глубокий, шумный вдох – и Рыжий открыл глаза, выглядя так, будто готовится прыгнуть в черноту пропасти перед ним. Выглядя абсолютно убитым. – Три месяца. Мир пошатнулся. Накренился. Зашелся каруселью. Хэ Тяню пришлось схватиться за стоящий рядом шкаф, чтобы рухнуть вслед за чертовым миром. Что? – Что? – эхом вторили губы его мыслям. – Мне жаль, – прошептал Рыжий приглушенно, и два этих простых слова привели Хэ Тяня в себя, как хук в солнышко, как еблом по асфальту. – Триста лет. Цзянь И сказал, что вы живете в среднем триста гребаных лет. И ты променял триста лет на три месяца? Чем ты, нахрен, думал?! Цзянь И многое рассказал. Когда Хэ Тянь нашел его, то был уверен, что ответов так просто не добьется – но тот с готовностью ответил на все вопросы; по крайней мере, на те, на которые у него были хоть какие-то ответы. Не зная, сколько именно времени Рыжий выторговал для себя, но все-таки знал, что цена именно время – это всегда время. Он явно тоже не был доволен тем, какую херню Рыжий сотворил, и, когда Хэ Тянь появился на его пороге, только хмыкнул и спросил ехидно: – Почему так долго? В другом мире они с этим раздражающим болтливым придурком, возможно, могли бы стать друзьями. Но они не в другом мире. Они здесь и сейчас. И теперь пришел черед Рыжего в ответ на вопрос смеяться рваным, сиплым смехом, который резонировал по грудной клетке Хэ Тяня пулевыми навылет. – Я не думал, Хэ Тянь. Мне было плевать. – А я? – тихо спросил Хэ Тянь; пальцы сжались на дверце шкафа, когда мир опять начал падать куда-то в черноту. – Обо мне ты подумал? Хэ Тянь прекрасно осознавал, насколько эгоцентрично и по-ублюдски, едва не по-детски обиженно звучал этот вопрос – но он не мог себя остановить. Потому что эгоцентрично и по-ублюдски ему было больно. Ему было страшно. Ему было по-детски обидно, что его страх не брался в расчет, что его боль не стала даже одной из переменных этого уравнения блядской смерти. Он не мог даже на секунду представить себе, каким будет его мир без Рыжего – потому что эта мысль могла бы его доломать. Добить. Заставить его все же упасть. А ему нельзя падать. Пока что – нельзя. В глазах Рыжего заплескалось столько вины и сожаления, что Хэ Тянь не знал, как вывести даже это. – Я не рассчитывал, что… Что тебе будет не все равно, – сипло признал Рыжий, и… Вау. Ух ты. Хэ Тяню казалось, что больнее уже некуда, что разрушительнее быть не может, но – вот оно. Вот оно. Здесь и сейчас. Рыжий умудряется найти такие болевые, о существовании которых Хэ Тянь даже не подозревал, чтобы ебнуть по ним со всей мощи – и до пепла разоренных войной вселенных. – А на что ты рассчитывал? – даже для самого себя неожиданно ровным и спокойным голосом спросил Хэ Тянь. – Что просто исчезнешь однажды ночью – а я не обращу на это внимания? Что любовь всей моей, сука, жизни пропадет со всех гребаных радаров, а я безразлично пожму плечами, мол, бывает, и буду себе жить дальше? На что ты, блядь, рассчитывал?! С каждым произнесенным словом Рыжий дергался, как от удара, и выглядел все убитее; с каждым произнесенным словом фальшивое спокойствие Хэ Тяня ломалось и шло трещинами, пока не рассыпалось к чертям и не взорвалось криком. На какое-то время между ними повисла тишина, душная и страшная, в которой Хэ Тянь вяз, которой задыхался, заставляя себя делать вдохи-выдохи на мысленных счет. А потом Рыжий разбил тишину, начав говорить – но стало лишь страшнее. Вдох. – Я не рассчитывал, что ты вообще… Выдох. – …узнаешь о моем существовании. Вдох. – Я хотел просто понаблюдать. Выдох. – И уйти. Вдох. – Но я проебался. Выдох. – Я не должен был… Вдох. – Я никогда не хотел… Выдох. – …чтобы тебе было больно. выдох выдох выдох Хэ Тяню больше нечем было дышать. В несколько спешных шагов сократив расстояние между ними, Хэ Тянь схватил Рыжего за запястье в острой потребности убедиться – здесь. Настоящий. Живой. Пульс под кожей бьется. Тук. Тук. Тук. Дыши, Хэ Тянь. Когда Рыжий болезненно поморщился от его хватки, Хэ Тянь заставил себя чуть расслабить пальцы и полубессознательно принялся успокаивающе и извинительно поглаживать ими запястье – но совсем отпустить Рыжего не смог. – Нет, – прохрипел Хэ Тянь сорвано, поймав больной, до страшного мертвый взгляд Рыжего. – Скажи, что ты несерьезно. Рыжий не сказал. И это послужило большим ответом, чем любые слова. Хэ Тянь судорожно сглотнул. Если бы он не нашел тогда Рыжего на пляже. Если бы не начал сам выискивать его затянутую в бандану макушку раз за разом. Если бы не навязал себя ему. Если бы. Если бы. Если бы… Внутренности принялось скручивать в узлы и зажимать ржавыми зубьями капканов. Потому что потерять Рыжего – это смерть. Но так Рыжего и не узнать? Это не начавшаяся жизнь. – Ты – лучшее, что случилось в моей жизни, Солнце, – просипел Хэ Тянь тихо, но твердо и искренне, как единственную истину своего мира. Подняв руку, он наконец бережно коснулся кончиками пальцев лица Рыжего, наконец мягко разгладил складку между его бровей, наконец ласково скользнул по остроте его скул; наконец сделал то, чего жаждал весь этот проклятый вечер. Его знакомо накрыло приступом оглушительной нежности, к которой теперь примешивалась тонна болезненной тоски. Как же сильно Хэ Тянь в Рыжем нуждался; как же сильно жаждал Рыжего от всего защитить. Он и не знал, что так вообще можно. И не узнал бы, если бы Рыжий в его жизни не появился. – Я бы ни за что от этого не отказался. …даже если это меня разрушит, – не закончил Хэ Тянь, потому что это не такая уж важная и существенная деталь. Всего лишь данность. Прикрыв глаза, Рыжий подставился под его прикосновения, как изголодавшийся по ласке кот, и Хэ Тянь ненавидел себя за еще один вопрос, который собирался задать. Ненавидел себя за то, как сильно ему не хотелось этот вопрос задавать. – Три месяца, – хрипом выдохнул Хэ Тянь, оглаживая пальцами чувствительное место у Рыжего за ухом. – С какого момента отсчет, Солнце. Рыжий глубоко вдохнул. Когда он открыл глаза, в карих радужках плескалось столько вины и раскаяния, что Хэ Тянь мог бы ими захлебнуться. – Одно лето, Хэ Тянь. Хэ Тянь прикрыл веки. Сжал челюсти так, что заскрипели зубы. Одно лето. Одно блядское лето. – Значит, осталось две недели? – спросил он очевидное, пытаясь заставить свой голос звучать ровно, но основательно в этом проебываясь. Пальцы Рыжего ласково зарылись ему в волосы на загривке, притягивая ближе. И еще ближе. Хэ Тянь преданно и без сомнения поддался движению этих рук. Хэ Тянь последовал бы за ними, куда бы они не повели. Хэ Тянь без сомнений прыгнул бы, укажи они ему на пропасть. Когда лоб Рыжего успокаивающе и заземляюще уткнулся ему в лоб, Хэ Тянь все еще не мог заставить себя открыть глаза; тихие слова Рыжего принялись теплом оседать у него на губах. – Хэй. Это ведь не конец. Не для тебя. У тебя будет еще целая жизнь впереди… Рыжий продолжал говорить. И говорить. И говорить. Сначала Хэ Тянь просто слушал умиротворяющий звук его голоса, поэтому до него не сразу дошло, что значат слова, этим голосом озвученные. Когда доходить начало, Хэ Тянь не поверил себе. Ему послышалось. Рыжий не мог… Но потом Хэ Тянь открыл глаза, встретил ответный взгляд лучистых карих, смотревших на него с тоской и знакомым упрямством, пока Рыжий продолжал говорить: – …столько возможностей, Хэ Тянь. Весь мир у твоих ног… Хэ Тянь резко отшатнулся, и руки Рыжего повисли в воздухе, как повисли и его слова, когда он резко замолчал. Ощутив, как внутри заново разгорается притихший было пожар, как ярость клыкасто вгрызается во внутренности, Хэ Тянь зло прорычал. – Нет. Не смей, – схватив Рыжего за футболку и снова притянув к себе, Хэ Тянь яростно выплюнул ему в лицо: – Если ты думаешь, что я так просто сдамся и разрешу тебе сдохнуть – то не с тем связался, твою мать. – Хэ Тянь, ты ничего не сможешь… – начал Рыжий обреченно, едва не разочарованно, но Хэ Тянь не позволил ему закончить, чеканя: – Не. Смей. Ему очень хотелось что-нибудь разбить. Показательно обидеться. Закатить истерику. Поорать. Демонстративно хлопнуть дверью. Рассказать, какой Рыжий отбитый дебил, если думает, что у Хэ Тяня и впрямь может быть жизнь после него. Но у Хэ Тяня не было такой роскоши. У них было всего две долбанные недели, и тратить их на хлопанье двери было бы редкостным идиотизмом. Потому вместо этого Хэ Тянь сгреб Рыжего в охапку, прижал его к себе так крепко, как только, с облегчением почувствовав после секундной заминки ответную сильную хватку. – Я не отпущу тебя, – прохрипел Хэ Тянь Рыжему в ухо. – Я никогда тебя не отпущу. Звучало, как обещание. И Хэ Тянь планировал это обещание выполнить.