Морская рябь

– Хэ Тянь, остановись. Скрипнув зубами, Хэ Тянь продолжил одной рукой листать книгу, второй открывая сайты один за другим. – Хэ Тянь, пожалуйста. Голос у его уха становился все глуше, в нем все отчетливее проступала откровенная мольба, и от одного этого факта что-то в грудной клетке саднило и требовало прислушаться, требовало успокоить, обнять; уничтожить собой этот болезненный хрип в чужих интонациях. Сглотнув потребность, Хэ Тянь продолжил голос игнорировать, еще глубже зарываясь в книги, ища варианты. Выход должен быть. Просто, сука, обязан… – У нас осталось всего несколько дней. Я не хочу, чтобы они прошли так, Хэ Тянь. Что-то внутри вздрогнуло. Оборвалось. Рухнуло. Рухнуло. Рухнуло… Хэ Тянь – в дребезги. Крепко обхватив поперек торса, Рыжий ткнулся Хэ Тяню лицом в лопатки и его последние сиплые, налитые отчаянием слова дрожью осели на позвонках. Судорожно сглотнув, Хэ Тянь захлопнул крышку ноута. Отбросил от себя книгу. Резко развернулся в руках Рыжего и подался вперед, заставляя его завалиться спиной на кровать. Несколько секунд просто смотрел на него. Тонул в рыжих отблесках карих глаз. В ощутимо плещущихся на дне морских водах, захлебываясь их солью и их обреченностью. А потом подался вперед. Поцелуй вышел откровенно грубым, злым, и Хэ Тянь даже не пытался его смягчить. Обхватив пальцами запястья Рыжего, он с силой прижал их к кровати, краем сознания выхватывая мысль о том, что позже на белоснежной коже наверняка останутся багровеющие следы. Вместо того, чтобы хватку ослабить, Хэ Тянь стиснул пальцы мощнее, игнорируя царапнувшее чувство вины; навалился сильнее. Яростно прикусил нижнюю губу Рыжего так, что почувствовал привкус металла на собственном языке. Все еще – никакого сопротивления. Все еще – никакой ответной ярости. Рыжий под ним – абсолютно, несвойственно ему покорный; принимающий грубость Хэ Тяня, как данность, так, будто это заслуженно. Будто это его наказание. Последней мыслью по внутренностям мощно, болезненно рубануло, и Хэ Тянь резко отшатнулся. Заглянув в печальные, слишком понимающие глаза Рыжего, глотнув их тоски и гребаного смирения, Хэ Тянь надсадно прохрипел: – Сопротивляйся. И… – Врежь мне. И… – Пошли меня нахер. Но Рыжий в ответ не шевельнул ни единым мускулом, продолжая добровольно оставаться в клетке, которую создал из себя нависающий над ним Хэ Тянь; Рыжий в ответ лишь мягким, грустным голосом прошептал: – Ты можешь делать со мной все, что захочешь. Слова ударили куда-то очень прицельно: в диафрагму, сквозь ребра, которые – в труху. Навылет по сердечной мышце. Любой намек на злость или ярость вымыло, выжгло из Хэ Тяня; после себя они оставили сплошной концентрат боли. Глаза почему-то начало жечь. Отловить тот момент, когда именно он выпустил из хватки запястья Рыжего, Хэ Тяню не удалось – но уже в следующею секунду он ощутил его пальцы на своем лице. Ощутил, как они собирают откуда-то появившуюся на скулах влагу с такой нежностью, что ее силой можно было бы рушить города и исцелять вселенные; острые, совершенные черты Рыжего перед глазами начинали размываться. Почти рухнув вниз, Хэ Тянь ткнулся лицом ему в шею и обхватил поперек спины так крепко, как мог; прижал к себе так крепко, как мог, надеясь впаять в себя, срастись с Рыжим – надеясь, что этого будет достаточно, чтобы его удержать. Хэ Тянь не сразу понял, что приглушенный больной вой, который он слышит, рвется из собственной глотки. Пальцы Рыжего в его волосах – убивающая, обреченная нежность. Хэ Тянь – вдребезги.

***

– Я не отпущу тебя, – просипел Хэ Тянь чуть позже, когда жжение в глазах наконец притихло, когда влага на щеках наконец высохла, оставив после себя гудение в висках и ощущение кожи на скулах, как натянутой струны. Ощущение внутренностей – как натянутых струн, готовых вот-вот лопнуть. На это Рыжий ничего не ответил, только прикосновение его пальцев, почесывающих Хэ Тяню загривок, стало до страшного нежнее; только хватка второй его руки, покоящейся у Хэ Тяня на бедре, судорожно напряглась. Когда Хэ Тянь приподнял голову и перехватил чужой взгляд, он все равно увидел невысказанное. Осевшее в глубине глаз. В глубине боли и тоски. «Тебе придется».

***

Хэ Тянь бы солгал, если бы сказал. что не задумывался об этом. Он задумывался. Блядь. Он задумывался. Было бы все проще, если бы той ночью он прошел мимо пляжа? Если бы не заметил лежащего там парня? Если бы проигнорировал? Если бы все сработало именно так, как Рыжий и планировал? Если бы они так и не познакомились, а Рыжий прожил бы свои три месяца, наблюдая за Хэ Тянем – но к нему не приближаясь? Если бы Хэ Тянь продолжил существовать своей пустой, бессмысленной жизнью? Если бы в этой жизни Рыжий так и не появился? И ответ – да, проще определенно было бы. Но есть еще и другой вопрос, который куда важнее, который фундаментом выложен в основании мира Хэ Тяня. Хотел бы он этого? На него ответ – диаметрально противоположный. И это решало все.

***

– Поешь, – просил Рыжий. – Посмотри на меня, – просил Рыжий. – Позаботься о себе, – просил Рыжий. – Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Не загоняй себя в это, – просил Рыжий. Просил. Просил. И утягивал в поцелуи, которые все яснее с каждым днем отдавали отчаянием. И притаскивал Хэ Тяню по утрам завтраки – и как только можно было за несколько месяцев научиться так крышесносно готовить? И сворачивался под боком котом или утаскивал к себе под бок Хэ Тяня. И себя отдавал так, что обреченностью изгнивала изнанка. И Рыжий был. Был. Был. …и как долго он еще будет?

***

Из зеркала на Хэ Тяня смотрели черные провали безжизненных глаз на осунувшемся, бледном лице. Рыжий все еще оставался рядом – а Хэ Тянь уже больше походил на способный передвигаться труп, чем на живого человека. Рыжий и правда верит, что жизнь после него... …существует?

***

Дело в том, что Рыжий был прав – ни книги, ни круглосуточное штудирование интернета оказались не способны предоставить Хэ Тяню решение. Дело в том, что Рыжий был прав, когда на вопрос Хэ Тяня о ведьме, его проклявшей, и о том, как ее найти, как увидеть, ответил неживым голосом, в котором – века усталости и скорби: – Как ты можешь увидеть ее, живущую на таких глубинах, которых вы, люди, не ведаете? Дело в том, что этого все еще оставалось недостаточно, чтобы Хэ Тянь сдался. Потому что он задумывался так же и кое о чем еще. Не хотел этого делать, бежал от этих мыслей, как мог – но они, ублюдочные мрази, продолжали догонять снова и снова, раз за разом. Хэ Тянь представлял себе это. Как он проснется поутру через несколько дней, как откроет глаза – и врежется взглядом в пустоту, в вековой холод, которым останется зиять место на кровати рядом. Как будет слоняться по квартире и искать, искать, искать – но больше никогда не наткнется на теплое раздражение карих глаз, никогда не вмажется в объятия знакомых крепких рук, никогда не притянет к себе, не укутает в себя, не надышится, тычась носом в висок, в шею, в ключицы. Как станет бродить по городу, неприкаянный и до дна выпотрошенный. В потоке серых улиц. В потоке безликих людей. Как начнет высматривать в них знакомые черты, знакомый огонь; высматривать того, по ком нутро когда-то – светом, а после – одним лишь пеплом. Как ему не останется ни редких и кривоватых, но бесценных улыбок, ни тихого хриплого смеха друг другу в губы, ни глаза в глаза под успокаивающей тонной черноты неба, ни поцелуев, дурманящих до сумасшествия и исцеления… …как ему останется только задыхаться. Одна мысль о мире без, о мире после – и кости сминало с хрустом; и внутренности – в месиво из крови и острых сколов. Выходит, Рыжий и правда рассчитывал, что он сможет смириться и пойти дальше? Что у него вообще будет какая-то жизнь после? Блядь. Да какая вхера жизнь-после, если жизнь началась с Рыжего? И Хэ Тянь смотрел на него, спящего. На хмурую складку между бровей. На поджатые губы. Лунный свет выхватывал тени острых углов лица, делал их острее, делал ощутимее боль, которая из этого лица никогда не уходила – только нарастала, и нарастала, и нарастала. Хэ Тянь смотрел. А время, сволочь неисправимая, продолжало убегать, как за него не цепляйся. И меньше всего Хэ Тяню хотелось отрывать от Рыжего взгляд, меньше всего хотелось оставлять его хотя бы на секунду, меньше всего хотелось упускать его из поля своего зрения. Под кожей ядовито щерился страх. Что, если упустить из виду на секунду – и больше никогда не найти? Что, если у них еще меньше времени, чем Хэ Тянь думал? Что, если этот раз последний? Что, блядь, если?.. Каждая истлевающая секунда вместе-и-на-двоих взрывалась минами в грудной клетке, продолжая обратный отсчет – меньше всего Хэ Тянь хотел хотя бы одну из них проводить вдалеке от Рыжего. Но в том ведь и дело. Времени оставалось все меньше. Поэтому в очередной раз за последние полторы недели он выскользнул из объятий Рыжего. Выскользнул из кровати. Выскользнул из квартиры. Сдаваться Хэ Тянь не собирался. Не в этот раз.

***

Оставалось два дня. Рыжий так просто от него никуда не денется.

***

У Хэ Тяня всегда имелся запасной план.

***

Стоило Хэ Тяню спустя несколько часов переступить порог квартиры, захлопывая за собой дверь – и он тут же врезался во взгляд знакомых теплых глаз, где за показательным раздражением пряталось ощутимое беспокойство. Губы сами собой дернулись в улыбке. Впервые за последние полторы недели. Явно заметивший это Рыжий, до этого наматывавший круги по гостиной, моментально замер. Любой намек на раздражение из него тут же надежно вымыло – взамен беспокойство хлынуло наружу, подпитываемое ошеломлением. Хэ Тянь фыркнул. Забавный. А потом в пару шагов сократил расстояние между ними, притянул Рыжего к себе и с облегчением выдохнул, прижавшись губами к его губам. Сладко. Горько. Идеально. На секунду Рыжий в его руках будто расслабился, будто сбросил с себя тысячную долю той монолитной тяжести, что тащил на своих плечах. Но уже в следующее мгновение он вновь напрягся – сталью налились плечи под пальцами Хэ Тяня, – и разорвал поцелуй, чуть отстранившись; игнорируя ответное недовольное ворчание. Спросил, сводя брови к переносице до отчетливо врезавшейся в кожу морщинки – настороженно, беспокойно: – Что с тобой? И Хэ Тянь знал Рыжего достаточно хорошо – знал его вечность, даже если в этой жизни их вечность длилась меньше трех месяцев, – чтобы понимать: за этим вопросом скрывались также и множество других. Где ты пропадаешь? Что ты задумал? Зачем ты делаешь это с собой? Как здесь объяснишь, если Рыжий словам доверял плохо – а сам Хэ Тянь с его прекрасно подвешенным языком, с отточенным умением изворачиваться и лгать, в искренность всегда умел плохо? Как здесь объяснишь, если то, что Хэ Тянь сделал, то, что наконец заставило панику внутри него притихнуть, а легкие вновь начать послушно принимать кислород вместо никотина… Как здесь объяснишь, если Хэ Тянь прекрасно осознает – Рыжий никогда бы не согласился? Как здесь объяснишь, если. Потому все, что он мог – обхватить ладонями лицо Рыжего и вновь поцеловать; мягко, почти невинно, в этот раз не пытаясь поцелуй углубить. Шепнуть ему в губы: – Ты ведь говорил, что нам нельзя терять время. Не ложь. Всего лишь неполная правда. Настороженность и опаска из глаз Рыжего никуда не делись – но что-то в них оплавилось той отчаянной нежностью, отголоски которой внутри Хэ Тяня что-то каждый раз разбивали. Теперь Рыжий сам потянулся вперед. Сам жадно припал к губам Хэ Тяня, глотая воздух из его легких – и Хэ Тянь силой приглушил приступ обреченности; отпустил на свободу острый и неизменный приступ потребности. Губы кололо улыбкой.

***

Оставался один день. Хэ Тяню больше не было страшно.

***

Они лежали в кровати, переплетаясь конечностями, спаиваясь взглядами. Рыжий смотрел так, будто насмотреться пытался на пару вечностей вперед – Хэ Тянь знал, что и сам смотрел так же. Ночь чернотой лилась в глотку, звездными иглами впивалась в позвонки – но это не мешало Хэ Тяню видеть Рыжего лучше, чем при самом ярком свете. – Я не отпущу тебя, – хрипел Хэ Тянь в губы Рыжему. – Не отпущу. Монолитная клятва. Абсолютное знание. Но глаза Рыжего – грусть и смирение. Глаза Рыжего – молчаливое: «…отпустишь». Хэ Тянь так и не рассказал ему. Не смог. Это последние их часы, которое не хотелось тратить на ужас, на отрицание, на попытки все переиграть, которые Рыжий наверняка бы предпринял. Бессмысленные попытки, которых Хэ Тянь не желал. Ведь Рыжий не спрашивал его, когда променял свои несколько сотен лет на три месяца. Никто не предупредил Хэ Тяня о том моменте, когда самый важный в собственной жизни человек пустил свою жизнь по пизде – ради него, Хэ Тяня. Никто не спросил, а нужно ли ему, блядь, это. А теперь… Теперь пазл сложился. Теперь мозаика перед глазами Хэ Тяня – успокаивающе цельная, умиротворяюще яркая картинка. Все правильно. Теперь все будет правильно. Секунды падали. Разбивались. Опустив ладонь на скулу Рыжего, Хэ Тянь чуть улыбнулся, пока боль в чужих глазах отбивалась рикошетом ему в грудную клетку – пулевые навылет; решето, сочащееся кровью. Когда Рыжий укутал его в объятия, с наслаждением устраивающийся в родных руках Хэ Тянь сказал себе, что этой, последней их ночью, он точно не уснет. Вот только руки Рыжего всегда были для него лучше любого снотворного.

***

Хэ Тянь засыпает.

***

Проснулся он в смазанной рассветными сумерками темноте. Поморщился. Глаза не сразу привыкли. Мозг не сразу включился. До сознания не сразу дошло, где он и что он. Какой сегодня день. Какая сегодня ночь. Но потом взгляд зацепился за пустоту рядом; нутро зацепился за вековой холод, которым сковало место Рыжего на этой кровати – даже если тепло его тела еще можно было ощутить на простынях. Понимание тут же обрушилось на Хэ Тяня ушатом ледяной воды, и он вскочил на ноги. Рыжий ушел. Рыжий ушел. Рыжий… Ощутив прилив колючей злой паники, Хэ Тянь как был, в мягких домашних штанах и футболке Рыжего, выбежал из квартиры. Он не остановился ни для того, чтобы обуться, ни для того, чтобы прихватить ключи или захлопнуть дверь. Это уже неважно – ничего уже неважно. Все равно сюда больше никто не вернется. Только бы успеть. Только бы… Несложно было догадаться, куда именно Рыжий пошел, и Хэ Тянь притормозил лишь, когда оказался на том самом месте на пляже, с которого все началось чуть меньше трех месяцев назад. Легкие горели, выплевывая воздух. Ступни кровоточили, израненными попавшимися под ноги осколками. Отголоски боли Хэ Тянь замечал едва ли краем сознания. Рыжий проходил с кровоточащими ногами три месяца. Три блядских месяца. Хэ Тянь в состоянии потерпеть несколько минут. А там, на фоне едва-едва загорающихся у горизонта кровавых вспышек – Рыжий. С запрокинутой головой и прикрытыми глазами. С морскими водами, скользящими по его лодыжкам, тянущимися к его пальцам; заметно искрящимися на соприкосновении с его кожей. Божество, поднявшееся из морских глубин. Красивый настолько, что дышать невозможно. Всего несколько секунд на то, чтобы застыть завороженно, чтобы смотреть благоговейно, – и Хэ Тянь сделал шаг вперед. Паника остыла до спокойствия и умиротворения. Все хорошо. Теперь все будет хорошо. – Тебя не должно быть здесь, – прохрипел Рыжий, когда Хэ Тянь остановился рядом с ним – и Хэ Тянь на это ласково улыбнулся. – Только здесь я и должен быть. Только после этого Рыжий наконец открыл глаза. Наконец опустил голову и посмотрел на Хэ Тяня – а тот все не мог перестать улыбаться. Протянул руку. Переплел свои пальцы с пальцами Рыжего. – Я же говорил, что не отпущу тебя, Солнце, – произнес Хэ Тянь, а потом добавил мягче, не давая нахмурившемуся Рыжему вставить слово: – И я не отпущу, куда бы ты ни отправился. Еще несколько секунд Рыжий смотрел на него непонимающе, растерянно – но Хэ Тянь успел уловить тот момент, когда осознание загорелось в его глазах. А вместе с осознанием разгораться начал и ужас. – Что ты наделал? – прохрипел Рыжий бессильно, а Хэ Тянь улыбнулся шире; переплел их пальцы сильнее. До рассвета оставались считанные минуты. – Как оказалось, если магия есть в море – ее можно отыскать и на земле. Цзянь И помог мне, – ровным, спокойным голосом произнес Хэ Тянь и едва удержался от того, чтобы поморщится, когда ужаса в глазах Рыжего стало столько, что опасно близко к грани. – Хэ Тянь… – И ты был прав, твою сделку невозможно отменить. Но зато я мог заключить свою. – Хэ Тянь… – Ты замечал, что все наши жизни всегда заканчивались несчастливо? Замечал, сколько раз кто-нибудь из нас умирал на руках у другого? Замечал, сколько раз ты чем-то ради меня жертвовал? – Хэ Тянь… – Больше тебе жертвовать не придется, Солнце. Больше не придется меня искать. Я буду находить тебя сам. Каждый раз. Снова и снова. Вечность. Я буду рядом. – Хэ Тянь… С каждым «Хэ Тянь» голос Рыжего звучал все более сорванно, все более хрипло; с каждым разом в глазах его ужас все надежнее мешался с болью, которой и так все последние недели было далеко за край – а теперь все больше, и больше и больше. Почти две недели Хэ Тяню с Цзянь И понадобилось, чтобы найти кого-то, способного помочь; чтобы найти кого-то, согласного помочь; чтобы найти хоть какой-то вариант, хоть какой-то выход. Когда этот выход нашелся – Хэ Тянь не сомневался. Ни секунды не сомневался. У ведьмы в глазах понимающая грусть мешалась с жесткостью, когда она объясняла, что спасти Рыжего невозможно – возможно лишь вслед за Рыжим отправиться, возможно лишь связать их так, что никому и никогда разорвать стальную нить между ними уже не удастся. Ни живым. Ни мертвым. Ни магии. Ни времени. Если Хэ Тянь хочет. Если Хэ Тянь готов. Хэ Тянь хотел и был готов. – Ты должен был прожить полноценную жизнь, Хэ Тянь, – просипел Рыжий болезненно, сбито, пока у Хэ Тяня за ребрами – легкость и свобода. – Зачем она мне, если тебя в ней нет? Подняв свободную руку, он прижал ее к лицу Рыжего, провел большим пальцем по чужой скуле, стирая с нее влагу. – Не плачь. Это ведь не плохой конец. Подался вперед и прижался лбом к его лбу, улыбаясь широко и ошалело, наверняка немного сумасшедше. – Я не отпущу тебя, Солнце. Я больше никогда тебя не отпущу. Несколько секунд – глаза в глаза, дыша одним воздухом. Глаза Рыжего – переливы темного шоколада, отблески янтаря; глаза Рыжего – нежности столько, до самого неба, что умирать за нее кажется благословением. Наконец лихорадочный, шумный выдох вырвался из легких Рыжего вместе с болезненно-нежным: – Не отпускай, – и он подался вперед. Хэ Тянь с готовностью и облегчением, с наслаждением и счастьем встретил его губы на своих губах – тепло, соль, свобода. Вместе. Край солнечного диска показался из-за горизонта, прорезал яркой тропой водную гладь. Последний взгляд. Последний вдох. Тропа остановилась у кромки воды. Утонула в скопившейся пене. Море вздрогнуло. Всколыхнулось. И затихло морской рябью.