Стирая границы

«Выходи в полночь к фонтану — я буду ждать» — так гласила измятая записка. Слова на английском языке были написаны в определённой спешке, и от бумаги сильно пахло лимонной цедрой. Вайолет вновь перечитала короткое послание и улыбнулась, представив, как Клементина где-нибудь в подворотне выводила чужие буквы на коленке, закусывала кончик мягкого карандаша... Она улыбалась ещё и потому, что до сих пор чувствовала тепло чужих рук, свернувшееся клубочком под её раненым сердцем. Оно напоминало ей о стройке, о шальной высоте, о запахе баллончиков и свободы. Там, далеко от земли, только пламенный закат был свидетелем их прогулки по крыше — когда кружилась от ветра голова и когда казалось будто за их спинами выросли громадные белые лебединые крылья... Золотые глаза с искрами то ли интереса, то ли удовольствия чудились ей, стоило прикрыть на мгновение веки, а в голове звучали её слова — с очаровательным акцентом и невероятной простотой. Клементины не было рядом, но в то же время она словно всегда маячила совсем близко — смеялась за каждым углом, выглядывала из-за каждого оливкового деревца, выныривала из бара с привычной улыбкой. Одержимость. Вайолет поймала себя на том, что слишком внимательно рассматривала незамысловатую и, наверное, ничего не значащую записку, пока Луис, как ребёнок, зажигал на танцевальной площадке. В отеле ближе к вечеру зародилась очередная вечерняя дискотека, и обе семьи решили её не пропускать. На сцене крутились молодые девушки, тоже туристки, тоже разномастные: одни были рыжие, другие — русые, третьи и вовсе могли похвастаться чёрными роскошными волосами, которые при свете декоративных фонариков и диско-шара отливали чистым серебром. Они все посмеивались, когда Луис практиковался в комплиментах, подмигивал им, притягивал иногда к себе за талию тех, кто был не против... а Вайолет сидела в стороне, в зрительском зале, который напоминал амфитеатр. Ступеньки уходили высоко вверх, к нескольким вышкам с прожекторами; вокруг росли высокие пальмы и декоративные каменные установки по форме похожие на коралловые рифы, даже кое-где мелькали декоративные рисунки с морской тематикой. На соседнем сидении, на жёсткой зелёной подушке, лежал смартфон Луиса, по которому Вайолет, припомнив бессонницу друга, решила пошарить, когда контакт «Мудак» всплыл на экране с новым сообщением: «Ты ей не нужен. Не пиши ей больше и не звони, это последнее предупреждение». Она расширила от удивления глаза и не сдержалась. Быстро введя код (день рождения Робби, любимого пса Луиса), полезла в переписку, удостоверившись, что Луис был слишком увлечён танцами, а родители — брошюрками и программками представлений. На экране тут же выскочили последние сообщения.       Луис: Ты не имеешь права запрещать ей общаться со мной, чувак. Ты не её муж.       «Мудак»: Нет, пока не муж, но я её парень, и меня напрягает, что какой-то «чувак» лезет к моей девушке. Отъебись уже, ты ей не интересен.       Луис: Да ну? Поэтому она до сих пор со мной хочет общаться? ;)       «Мудак»: Она не может послать тебя так же, как могу я. Она слишком вежливая. И не умеет говорить «нет».       Луис: Поэтому говоришь «нет» вместо неё ты? Смешно.       «Мудак»: Ты с ней не увидишься.       Луис: Да ну? У меня нет ног, чтобы дойти до её квартиры, или, может, я слеп, что не смогу её разглядеть? Не моли чепухи — я с ней встречусь, мы с ней поговорим, а ты будешь послушным пёсиком и будешь терпеть, когда она от тебя отвернётся.       «Мудак»: Если продолжишь в том же духе, у тебя действительно не будет ни ног, ни глаз.       Луис: О, угроза. Думаешь, если ты боксёр — это делает тебя крутым мачо? Спорим, твоих мозгов не хватит, чтобы различить Леонардо да Винчи от Ван Гога? Ты вообще знаешь, какие тона и полутона твоя девушка использует в свои картинах и что в них вкладывает?       «Мудак»: Не беспокойся, мне ещё не отбили все извилины.       Луис: Так знаешь или нет?       «Мудак»: Это тебя не касается.       Луис: У неё особый стиль: она часто играет с постельными и голубыми тонами на своих городских пейзажах, добавляет сюрреалистические детали, делает мазки своей особой техникой. Она работает исключительно колонком. Она ставит свою подпись всегда в верхнем правом углу, потому что именно там восходит солнце...       «Мудак»: Я всё это знаю. Отъебись.       Луис: Ты знаешь её всего лишь год.       «Мудак»: Ты ей не нужен. Не пиши ей больше и не звони, это последнее предупреждение. Вайолет скрыла сообщения, и её тут же выбросило на фоновую картинку смартфона — на фотографию Софи. Она вздохнула, помассировав переносицу и вернув смартфон на прежнее место. Луис тем временем подхватывал со столиков бесплатный безалкогольный пунш и пил, пил, рассказывая между делом свои шутки, удостаиваясь одобрительных смешков и заинтересованных взглядов. «Как? У тебя нет девушки?» — удивлялись тонкие, как тростинки, бледнолицые, алогубые, с живым смехом, немецкие красавицы в блестящих вечерних платьях. «Да-да, пока что меня не сковывают стальные узы отношений... Я же говорил, что преданность для меня не пустое слово? Вы все такие обаятельные, красивые, а какие у вас фигурки, девчонки! Подозреваю, не долго мне осталось ходить в холостяках, — он подмигивал, вызывая очередные улыбки в ответ, понижая голос, чтобы его не услышали ненароком родители, сидевшие высоко-высоко, возле самых вышек с прожекторами. — Эй, диджей, ставь самую зажигательную песню, какую ты только знаешь!». И снова начинались пляски. Сверкали платья, золотые ожерелья, кольца, серьги, заколки на волосах, руки тянулись к небу, ноги отстукивали быстрые ритмы, щёлкали пальцы, и зрители подбадривали девчачью толпу. Миссис Мур просматривала свой телефон. Она делала наброски экскурсионных маршрутов и строго отклоняла от себя все ухаживания неженатого ровесника, который привязался к ней этим вечером, когда прожектора были направлены на сцену, когда молодёжь веселилась, дети играли рядом с подсвеченными бассейнами и ветер шатал высокие пальмы на территории отеля... Родители Вайолет посмеивались, беседуя с молодой семьёй — с парнем и девушкой, возле которых вертелся маленький мальчик с лошадкой на колёсиках. Мальчик отличался от своих родителей разительно: он был смуглым, а родители — совсем бледными, у него были карие глаза, у «матери» — светло-зелёные, у отца — голубые. Изредка девушка приглаживала его непослушные чёрные волосы, которые вились на концах, поправляла его джинсовый комбинезон, полосатую футболку, смотрела на сандалии — не расстегнулись ли, не съехали ли. Мальчишку звали Алексом, а взрослых — Элоиза и Леонардо. Вайолет сидела достаточно близко, чтобы слышать их короткий разговор, от которого она иногда краснела — отец и мать решили снова затронуть тему её детства, они всегда так делали, когда речь касалась детей. — Вот наша Вайолет... с ней было столько историй, Леонардо: то её бабушкина кошка покусала, то она сбегала несколько раз из младшей школы, чтобы во время уроков купить жвачку вместе с Луисом... Она никогда не любила школу... но это была наша вина, мы ведь хотели как лучше: думали, что школа престижная, что там будет всё цивильно, а в итоге их каждое утро водили в церковь, где священник разговаривал о порочности Гарри Поттера... — Вы отправили свою дочь в частную школу с религиозным уклоном? — краешком усмехнулся Леонардо. — Вы верующие? — спросил он немного с подозрением. — Разве что чуть-чуть, — по-доброму рассмеялся Бенджамин Брайт. — Соблюдаем лишь основные заповеди — не укради, не убей... и всё в таком духе. Так-то мы даже в церковь редко ходим, — он сделал глоток коньяка. — Но если ходим, то это обычно запоминается. — Смотрим на иконы, слушаем молитвы, орган, в нашей церкви есть один, — дополнила его Амели. — Мне просто нравится там находиться: так умиротворённо и спокойно, там какая-то своя атмосфера... — она пригубила бокал, заполненный рубиновым вином, сквозь которое было видно сцену в красном цвете. Люди вокруг продолжали свои быстрые танцы, двигались в такт и вне такта, и музыка играла так громко, что, казалось, даже каменные места маленького амфитеатра вздрагивали как от землетрясения. — Вот моя мать — настолько верующая, что мечтала о том, как бы я вызубрила новый и ветхий заветы наизусть. Чего только стоили её речи по утрам и вечерам, когда мы садились трапезничать. Она ведь прибыла из Лондона много лет тому назад, из религиозной семьи, поэтому я больше не удивляюсь её наклонностям. Даже мой отец прогибался под её молитвы, хотя сам не считал себя ни верующим, ни атеистом. — А мои родители никогда не были верующими, — отозвалась миссис Мур. — Они были людьми науки: мать учила детей физике, а отец преподавал в университете высшую математику, и от религии они открещивались как могли. Впрочем, я тоже никогда не верила в бога, а мой сын — так и подавно, — она улыбнулась, взглянув на Луиса краем глаза. — У него сейчас другое в голове. Одна девчонка и рояль, — она намекающе скосила взгляд на Вайолет, но не сказала ей ни слова. — Да, они красивая пара, — ответила Амели, — как ни посмотри, они созданы друг для друга — фотограф и композитор... — она вздохнула. — Милая, почему ты не танцуешь с ним? — обратилась она к Вайолет, которая тут же оторвала взгляд от экрана белого смартфона: на экране по-прежнему то появлялась, то исчезала Софи, а ей виделась Минни — такая же конопатая, как и её сестра-близнец. Те же глаза, те же губы, растянутые в отдалённо знакомой улыбке... Она нацепила на себя вид полной дурочки: — Мам, я не люблю танцевать, — Вайолет лгала, как умела, и при этом смотрела в глаза. Она любила танцевать, но Минни ненавидела этого делать — даже когда робко прикасались губы к её уху с множеством маленьких серебряных клипс, нашёптывали: «Минни, может, станцуем? Хотя бы разок?» — а та только неопределённо фыркала, вновь переключаясь на компьютер с играми. Они за все их отношения танцевали только единожды... Минни тогда была в хорошем настроении, на день рождения Вайолет, и прислушалась к единственному желанию именинницы: «Станцуй со мной, Минни, станцуй». «Только сегодня, любимая, — отвечала Минни, и теперь было неясно, как у неё в то время повернулся сказать слово «любимая». — Это будет мой подарок тебе». Вайолет встрепенулась, когда встретила недоумённый материнский взгляд: «Неужели ты не хочешь потанцевать со своим парнем?» — говорил он, этот взгляд, а ей просто хотелось убежать от лжи, хоть от капельки кривды: то ли от собственной, то ли от той, которую ей вливали в уши все эти долгие три года. Каждое «люблю тебя» — как пустой звук, как грязный плевок, осквернённые слова. — А было бы красиво увидеть вас вместе, — разочарованно вздохнула Амели, и Джулия понимающе кивнула, заглядывая в свой телефон — который заменил ей ноутбук на короткое мгновение после ужина. — Станцуйте для нас. — Я бы тоже посмотрел, — подмигнул ей Бенджамин, — я люблю смотреть, как люди танцуют. — Конечно, ты же все выпуски «Так ты думаешь, что умеешь танцевать», — рассмеялась понимающе Амели, продолжая медленно наслаждаться вином. — И ещё десятки подобных шоу, — она жестом указала на Луиса, который сошёл со сцены на несколько секунд, вновь пробуя на вкус безалкогольный розовый пунш. — Милая, станцуй. — Ничего не обещаю, — задумавшись, сказала Вайолет, подхватила белый смартфон с места и медленно, не оборачиваясь, спустилась вниз, к самой сцене, поймав Луиса за смуглое крупное предплечье: — Луис, у нас нет выбора, — сказала она ему. — Надо танцевать. — Что, прямо сейчас? — удивился Луис и поискал взрослых на каменных местах. — А, ну да, я их вижу, смотрят на нас, как грифы на умирающего буйвола — ждут. Эх, — он вздохнул, проведя свободной пятернёй по дредам, — а я только познакомился с Клио и Сандрой... такие горячие девчонки, они даже, может, тебе понравились бы, хотя... — он усмехнулся, — что-то мне подсказывает, тебя тоже околдовали золотые глаза. Жаль, Клементины здесь нет. Интересно, с кем бы она решила станцевать?.. — они взошли на высокую сцену, когда заиграла уже знакомая греческая песня, одна из тех, которые иногда играют на улицах, из магнитофонов и переносных колонок у молодых парней со скейтбордами и в забавных кепках. — А ты знаешь, что эта за песня? — спросил Луис со значением. — Какая-нибудь любовная пое... хрень, — вздохнула Вайолет, когда они начали вместе двигаться под популярную попсу: Луис делал вид, что наслаждался танцем, улыбался, не оглядывался и как бы всегда смотрел на Вайолет, чтобы обмануть родственников, Вайолет использовала все те же приёмы. Только её улыбка работала из-за расстояния: она была настолько кислой, что любой бы подумал, что на неё, на Вайолет, напал приступ сильной мигрени... они почти не касались друг друга, только играли, как два актёра погорелого театра. — Называется, кажется, «Наблюдатель», — задумчиво протянул Луис. — Ну, в одном из переводов, которые я смотрел, когда меня заинтересовал греческий. Она сейчас очень популярная, несмотря на свою простоту. Всего лишь пара строк. Но, наверное, это и предсказуемо — многие любят именно прилипчивость мелодий и слов. Правда, не всегда этот приём работает с более классической музыкой, — сказал он, скосив взгляд на кого-то из девчонок и незаметно им подмигнув. — Я пробовал экспериментировать и... в общем, даже тебе в своё время не понравился тот вариант, который у меня получился. В принципе, твоё «фи» помогло мне тогда найти свой стиль, я ещё не говорил тебе за это спасибо, — он улыбнулся. — Кстати, какие у тебя планы на Клементину, если ты выиграешь? — Не знаю, — задумчиво протянула Вайолет, — я не думала ещё так далеко. — Ну, ты бы хотела, чтобы она стала твоей официальной девушкой? — пояснил Луис. — Что? Девушкой? — она фыркнула. — Ты смеёшься. — Не-не-не, ты мне тут не рассказывай сказки, Вай, я же вижу, что она тебе нравится. — Лучше расскажи мне о том, кто нравится тебе, — предложила ему Вайолет. — И про «мудака» я бы тоже послушала, — продолжала она, оборачиваясь спиной к зрительскому залу. — В какую историю ты на этот раз влез? — Ты лазала по моему телефону? — нахмурился Луис. — Вай, ну так нечестно. — Ты же мне ничего не рассказываешь, — вздохнула Вайолет. — А мы, вообще-то, друзья с тобой, — она заглядывала в карие грустные глаза Луиса. — Так в чём дело? Чего ты нормально даже не спишь во время нашего отдыха, дурак? — Эй, почему сразу дурак? — вздохнул в знак протеста Луис. — Я учу греческий, всего-то делов... а этот мудак... ну, в общем, тут такая забавная история... это парень одной девушки, с которой я общаюсь. Между нами ничего такого нет, просто её парень слишком ревнивый, а мне нравится его подтрунивать. Он боксёр. Ты же знаешь, как я люблю троллировать над недоразвитыми обезьянами вроде него, которые готовы избить любого несогласного. В общем, — он прочистил горло. — Здесь никакой загадки, Шерлок, можешь расслабляться, Мориарти уже далеко. — У тебя лгать получается так же хреново, как у Минни — танцевать, — вздохнула Вайолет. — Но ладно, раз ты не хочешь пока ни о чём рассказывать, я подожду. Игра продолжается? — она взглянула снова на Луиса, который очень хотел ей всё рассказать, но его что-то сдерживало. — Тебе ведь до сих пор нравится Клементина? — Конечно, нравится, ты её видела? — сказал Луис. — Она так горяча, что мне иногда кажется, что она сорвалась с неба, как звезда, — он невольно возвёл руку вверх, словно поэт, зачитывающий свою кружевную метафору, и Вайолет не сдержала смешка. — Что? Я ведь серьёзно! — деланно возмутился Луис. — Я долго над этим думал, даже нашёл, как это сказать по-гречески. Она это оценит, я знаю. — Подкаты от пикаперов из Техаса, — рассмеялась Вайолет, заметив, как миссис Мур начала снимать их на свой телефон. — Лу, ты бываешь таким идиотом, что я иногда поражаюсь, что в твоей голове такие гениальные мозги. Звезда, да? Ну попробуй, думаю, она действительно всё оценит. Они танцевали, пока музыка не закончилась — и только после этого вернулись на свои места. Вечерний свет фонариков красиво ложился на чужие загорелые лица, молодёжь сходила со сцены. Собирались актёры и местные аниматоры. Женщины с длинными чёрными волосами, с многозначительными взглядами, в одежде, пригодной для профессиональных танцев, мужчины — в чёрных жилетах с английской подписью на спине: «Angels have fallen» и крылья, только белые. И тут Вайолет вспомнила знакомую жёлтую толстовку, улыбку, глаза красивый профиль — она снова запустила руку в карман шорт, чтобы нащупать там таинственный клочок лимонной бумажки. Чтобы убедиться, что это не какой-то странный сон. Она краем глаза наблюдала за трюками и безумной пляской, когда вокруг весь зал содрогался от аплодисментов — акробаты и жонглёры творили свои чудеса где-то с другой стороны планеты, где-то далеко от Вайолет, которая задумчиво потирала руки, размышляя, идти или не идти, решаться или не решаться. Она сидела в прохладном амфитеатра, смотря на ветви древнего деревца золотого лайма, которые качались в такт музыки, игравшей во время представления. Оставалось дожидаться глубокой ночи. Вайолет надеялась, что её не раскусит Луис, что они впервые будут наедине с Клементиной — и тогда она поймёт, зря ли её тянет к экзотической гречанке, или что-то в этом всё-таки есть. Хотя бы миг, который не сможет разочаровать её так же, как липовые отношения с Минни. Дальше всё было как по схеме. Родители проводили до номеров своих новых знакомых — Элоизу, Леонардо и их сына, — а затем быстро договорились встретиться с утра и обговорить детали поездки в Афины, чтобы Вайолет смогла сделать красивые фотографии. Это предложил Бенджамин, а Амели его поддержала. Миссис Мур тут же отыскала услуги гида, не самые дешёвые и не самые дорогие. На том и условились. Сонный час стукнул почти ровно в двенадцать — и Вайолет, убедившись, что все пребывали в царстве снов, бесшумно поднялась с кровати, захватив ключ от номера, и выскользнула в коридор. Она несколько раз оглядывалась назад, зашнуривая на ходу свои старые фиолетовые кроссовки с надувными подошвами. Быстро заскочила в лифт, за несколько мгновений спустилась до первого этажа и, проверив телефон, вышла из отеля. На улице было уже прохладно, но Вайолет плюнула на температуру — не возвращаться же в номер за накидкой. Она приблизилась к фонтану, несколько раз глянув на экран телефона. — Ну и где же ты, Клементина, — постукивая зубами от холода, спросила у ночи Вайолет, и только после этого услышала, как почти без единого звука к фонтану подъехал велосипед. Она обернулась и увидела Клементину в той же толстовке, с улыбкой до ушей. — Спасибо, — выдохнула Клементина. — Мне надо... надо... я покупать лекарства для своей сестры... очередь даже в такое время... — она неловко почесала затылок и снова окинула Вайолет своим простым и приятным взглядом — не цепким, не тяжёлым. — Я думать, ты уйти. — Я бы ушла, если бы пришлось ждать долго, — вздохнула Вайолет. — Действительно, тебя сложно назвать пунктуальной, — она проверила взглядом, что они были совершенно одни, и спросила: — Так что у тебя за план? — План? — состроила удивление на своём лице Клементина. — А, план... ты всё увидеть, только подождать немного, хорошо? — она вскочила на свой жёлтый велосипед со страхующим словарём на всякий случай и снова взглянула на Вайолет. — Ехать? — А, велосипед, — Вайолет только сейчас спохватилась. — Так прокат же велосипедов в отеле не круглосуточный... чёрт, я об этом не подумала. А далеко ехать? — Достаточно, — неопределённо покачала головой Клементина. — Пешком будет... сложнее, — она задумчиво прикусила свою губу, похлопав по рулю велосипеда. — А что если... можешь сесть на... э... — она похлопала по багажнику велосипеда. — Я знать, что это неудобно, — с сочувствием сказала она, — но я буду ехать аккуратно, обещать. — Я не привередливая, но за что мне держаться? — спросила Вайолет, чувствуя, как все её руки и ноги покрылись гусиной кожей. Было прохладно. — Не за багажник же. — За меня, — Клементина просто ткнула пальцем в себя, — к тому же я... ну... тёплая, — она посмотрела на Вайолет с чистейшей улыбкой, и Вайолет только вздохнула, устраиваясь кое-как на багажнике. Руками она обхватила талию Клементины, которая действительно была тёплой, очень тёплой и приятной. Клементина на мгновение помедлила и удобнее устроила чужие руки на себе и, полуобернув голову, спросила: — Так удобнее? — она задержала руку на тонком бледном запястье, дожидаясь определённого ответа. — Удобнее, — кивнула Вайолет. — Ну что, поехали? — С ветерком, — засмеялась Клементина и тронулась с места. На этот раз дорога была ещё более романтичной, чем в прошлый раз — она уводила их мимо старой библиотеки, мимо большой площади с городским фонтаном, мимо большого ночного клуба с неоново-розовой вывеской и названием на английском «Три пальмы». Клементина ехала так осторожно, словно Вайолет была хрустальная и любое резкое движение могло её разбить вдребезги. Сама же Вайолет, чувствуя, как прохладный ночной ветер пробегался вдоль её позвоночника, забираясь под свободную футболку, только сильнее прижалась к тёплому и подтянутому телу. Она была готова поклясться всем чем угодно, что без задней мысли нащупала крепкий напряжённый пресс Клементины. «Она занимается собой, — промелькнула в голове мысль. — Наверное, на неё девушки вешаются как на вешалку... хотя и парни... твою мать, о чём я только думаю...». Вайолет старалась немного отстраниться, но они подскочили на лежачем полицейском — и она, едва не упав, вцепилась в Клементину, прижавшись к ней всем телом — ткнувшись щекой в спину. Клементина тихонько засмеялась. — Ты это специально? — спросила Вайолет, но её вопрос заглушил ветер. — Клем? — М... — Клементина сбавила ход. — Кочку было не объехать. Жёлтый велосипед нёс их дальше, по ровной дороге, которая вела прямиком на пристань с яхтами, освещённая золотыми уличными фонарями. Они спускались с Холма по прямой дороге вниз, вниз, вниз — несколько раз останавливаясь на светофорах с бегающим человечком. Клементина, как ни странно, не нарушила ни единого правила за всю поездку. Сбоку, как незваный гость, на мгновение высунулся магазин цветов — белый, сверкающий, с красной цифрой «двадцать четыре». Из окон выглядывали букеты роз, лилий, хризантем, ирисов, дико-красных гвоздичек. Свет исходил из здания белый-белый, и было видно, что внутри цветочного магазина суетился старик, поправлявший нелепый парик; он лениво прохаживался от прилавка к специальному синему столу для флористов, возле которого мялась молодая девушка в красивой фиолетовой блузке. Велосипед на мгновение притормозил, и Клементина задержала взгляд на роскошных букетах. Она как-то грустно улыбнулась и снова тронулась с места — набирая быстро скорость, проносясь рядом с крытой стоянкой и автомобильным центром — «Ауди». Купаясь в живых огнях Пирея, Вайолет жалела только об одном — что не взяла с собой фотоаппарата. За такие кадры можно было бы и душу продать. Каждый раз, когда они ныряли за поворот, перед её глазами возникали то незнакомые парки с хурмой и кривыми оливковыми деревьями, то старые изгороди, то крошечные закутки с сувенирами и антикварными вещами... Возле пристани, у самой далёкой части, где проход был не заперт, Клементина остановилась и сказала коротко: — Мы приехать, — она подождала, пока Вайолет освободит багажник. — Здесь, может, не быть ничего особенного... на первый взгляд, но я показать тебе всё, — её улыбка даже в полутьме, при мигающем свете маленького серого домика, не казалась страшной. Клементина звонко постучала несколько раз в дверь, и вскоре послышался звон, скрежет, лязг — и из мутного окна выглянуло лицо пожилой женщины, вытянутое, с некрасивыми губами, повязкой на правом глазу. Её хмурая мина заставила Вайолет забеспокоиться, а её скрипучий голос, резкие отрывистые слова звучали так, словно рождались из глубины вулкана. Вскоре дверь бесшумно отворилась, выпуская из домика высокую фигуру, закутанную в старый фартук. Клементина будто бы загородила Вайолет собой от её странного подозрительного взгляда с ног до головы. — Э... здравствуйте, — поприветствовала незнакомку Вайолет, — я не знаю, что я здесь делаю, это всё она, — она тыкнула указательным пальцем в Клементину. — Может, расскажешь, что происходит? — она потянула Клементину за плечо. — Небольшая прогулка, — пояснила Клементина с загадочной улыбкой. — Это тётя Барбара, она давно работать смотрителем этой... пристани, очень давно... Тётя Барбара выползла из домика с инструментами, сетками, парусами, даже досками для сёрфинга. Она что-то коротко угукнула на греческом, начиная повышать голос, вопросительно тыкать пальцем в Вайолет и строить ещё более недовольное лицо. Подслеповато протёрла единственный глаз странного светло-карего цвета, который напоминал раскалённый металл. Серый фартук с греческими словами доходил ей до колен. — Новая подружка, — наконец пренебрежительно фыркнула тётя Барбара на ломанном английском и, махнув рукой, повела их за собой по пристани. Старые доски поскрипывали под их шагами. Вайолет шла позади всех, иногда останавливаясь возле яхты или катера, пока не дошла до среднего по размерам кораблика с подписью «Афродита» на корпусе. Тётя Барбара перекинула трап и жестом пригласила взойти на борт. Из-за недоверчивой медлительности Вайолет, она с раздражённым вздохом сама прошла на корабль первой, за ней последовала Клементина, оглядываясь назад, подзывая за собой. — Идти? — спросила Клементина, вернувшись к началу трапа и протянув руку. — Я помочь. — Клем, — Вайолет увела взгляд в сторону. — Мы что, куда-то поплывём? — Да, мы немного отплыть от берега, — кивнула Клементина, держа протянутую руку. — Довериться мне, хоть чуть-чуть? — спросила она, не отводя от Вайолет взгляда. — Я знать, что... что... многое просить, но... — она показала рукой в небо. — Этот вид тоже быть потрясным, как и на высоте. Ты вспоминать его потом. И, возможно, думать обо мне, — она улыбнулась и впервые опустила глаза вниз, туда, где плескалось чёрное море. — Но если не хотеть, я довести тебя обратно... до... — Я доверюсь тебе, — смелее усмехнулась Вайолет, ступая на трап и беря Клементину за руку. — Только один раз. — О большем я и не просить, — Клементина улыбнулась, и в её золотых глазах зажглись на мгновение звёзды. Она убрала трап, когда все были на борту. Они поднялись на второй этаж, где расположилась тётя Барбара, которая привычным движением уводила белую лодку от небольшой части пристани. Вода заплескалась с разных сторон, и Вайолет опустилась в небольшую каюту, где горели старые лампочки, где были небольшие диванчики с раскладным столиком, пара ящиков, что-то похожее на крошечную кухоньку... Она устроилась в углу возле старой подставки для зонтиков, рассматривая Клементину. Та проверила каждый угол каюты и стянула с какого-то крючка капитанскую фуражку и нацепила её на себя, заправив короткие тёмные волосы под неё. Внутри ещё жила зябкая ночная прохлада, но мурлыканье двигателя обещало вскоре это исправить, обогреть замёрзшее тело, защитить от ветра... Вайолет проверяла все зонтики. Часть из них была сломана, с вывернутыми спицами или заедающим механизмом, другая часть предназначалась даже не для дождя, а для солнечного света — ни инициалов, ни ценников. Обычный мусор, с которым, видимо, не хотели расставаться. Кое-где на потолке поселились пауки, ткавшие свои сети, куда едва-едва дотягивался искусственный жёлтый свет маленьких лампочек. Клементина почти извинительно улыбалась ей, ловя такие её долгие взгляды. — Да, эта лодка повидала многое, — пробормотала Вайолет, заметив вырезанные инициалы на деревянной пластине возле неё. — Кто эти «С» и «Б»? — спросила она, проведя по засечкам своими пальцами, скосив взгляд на фуражку Клементины. — Это тётя и её покойный любовник, — пояснила Клементина, перекрикивая рабочий двигатель. — Они были... это их корабль, они вместе копить на него деньги. Она работать на пристани, а он работать... как же их называть... не клоуны, а... — Аниматор? — подсказала Вайолет, и Клементина тут же кивнула. — Сет даже выиграть лотерею однажды, а когда они накопить наконец деньги и купить её — он умереть от... у него проблемы с печенью... он умереть, и Барбара остаться совсем одна. Моя мама... мы помогать ей как мочь. Она на самом деле... — было видно, что изъясняться у Клементины выходило с трудом, она подбирала простые слова, напрягала память. — В общем, мы не слишком общаться... тётя Барбара не из разговорчивых. — Да, я уже это заметила, — Вайолет повертела солнечный белый зонтик с красивым старинным узором, проверила спицы, ручку. — Здесь столько... странных вещей, — она окинула взглядом каюту, заметив песочные часы, линзы, старый микроскоп из прошлого века, сломанную подзорную трубу, звёздную карту на стене. — Это всё твоя тётя собирает? — Нет, — покачала головой Клементина. — Собирать всё это Сет, у него родители держать антикр... антив... антикварный магазин недалеко от пристани, но они давно разориться, поэтому многие вещи он притащить сюда, ну, и в их маленький ангар, — она выглянула из каюты, когда двигатель перестал яростно рычать и теперь только обиженно ворчал. — Можно вылезать? — спросила Вайолет, оторвавшись от зонтика. — Можно, — сказала Клементина и протянула руку. — Ты не пожалеть. И жалеть действительно было не о чем. Стоило Вайолет выбраться из лилипутской каюты со всяким старинным хламом, который оставался там только по воле памяти и привязанности, она тут же затаила дыхание. Весь Пирей напоминал елочную игрушку на Рождество. Весь горел и переливался, сверкал жёлтыми и белыми вспышками, неон пробегался дорожками по высоким многоквартирным муравейникам вдалеке, ближе к вершине холма. Тьма вокруг обрамляла город, словно бархат королевскую корону с драгоценными камнями. Вайолет невольно провела пальцами по затылку и снова вспомнила про фотоаппарат. «Вот это был бы кадр, — вздохнула она про себя. — Я такого в жизни никогда не видела». Тётя Барбара, снова что-то проворчав на греческом спустилась в каюту, оставив Вайолет и Клементину наедине. Только маленькая лампочка светильника горела, освещая урывками их лица, их глаза, их серьги: у Вайолет были маленькие незначительные золотые колечки, которые прилегали к самым мочкам, а у Клементины — самые дешёвые гвоздики с сине-зелёными камешками. Вайолет оторвалась от города только для того, чтобы поднять взгляд в небо. Звёзды светились наверху, словно драгоценные самоцветы, их были миллионы, миллиарды, и все они сейчас рассыпались над белым корабликом по имени «Афродита», который отплыл от пристани на одну морскую милю... Луна и созвездия самовлюблённо смотрелись в чёрную морскую гладь — королевские особы Солнечной системы и дальше, гости из других галактик. Многие Вайолет помнила со школы, у неё тогда был большой звёздный атлас, который они читали вместе с Луисом во время наказаний за побеги из школы. Она даже забыла на мгновение, что замёрзла, хоть мурашки иногда и напоминали о себе, заставляя её прижимать к себе руки, когда особо резкий порыв солёного моря пробегался по её коже. Она опустилась на сидение, задрав голову вверх — чтобы увидеть белый лик луны, и Клементина присела рядом с ней. — Чёрт возьми, как же это охуенно... — выдохнула Вайолет. — Клем, как тебе это в голову пришло? — она опустила взгляд на Клементину, измазанную в рыжем свете лампы, её горящие глаза... — Я просто хотеть показать тебе всё это, — мягко улыбнулась Клементина, тронув Вайолет за обнажённое колено. — Ты замёрзнуть? — тут же спохватилась она и побегала взглядом вокруг, видимо, ища что-то тёплое. Но на палубе, возле руля, ничего не было. Тогда Клементина, помедлив короткое мгновение, стянула с себя свою жёлтую толстовку, обнажив чёрную футболку с какой-то подписью на груди, и протянула её. — Ты что, Клем, я не могу, — тут же отодвинулась от неё Вайолет. — Ты же сама замёрзнешь. — Подумаешь, — пожала плечами Клементина. — Я не замёрзнуть. Бери. — Клем, это глупо. Так нельзя, — протестовала Вайолет, прокашлявшись в кулак, и Клементина тут же нахмурилась, насильно всучив ей в руки своё толстовку. — Это плата за виноград, — пояснила Клементина. — И за кино. — Что за глупости, мне не нужна плата за такую ерунду, — пробормотала Вайолет. — Мы просто хорошо провели вместе время... Мне ничего не надо от тебя, — она мелко вздрогнула от очередного касания сквозняка и всё-таки прижала к груди тёплую толстовку, всё ещё не решаясь её надеть. А Клементина даже бровью не повела, не поёжилась. — Надень, — мягко настояла Клементина. — Не хотеть, чтобы ты заболеть из-за меня. Вайолет вздохнула, поколебавшись пару мгновений, и всё-таки напялила на себя жёлтую толстовку, которая была практически ей по размеру, только в плечах немного свободна. Она тут же почувствовала себя как в загородном домике, где уютно потрескивали дровишки от ласк пламени в камине. Живое тепло согревало лучше любого обогревателя, а чужая одежда, пахнувшая орхидеями, создавала странный уют и надёжность — будто чёрная ночь стала немного приветливее. Клементина удовлетворённо кивнула и лёгким движением устроила руку на плече Вайолет, притянув её к себе поближе, так что их бёдра соприкоснулись. У Вайолет по бокам побежали мурашки, но на этот раз вовсе не от холода. Она неловко прислушивалась к тому, как в груди её становилось неспокойно: дыхание сбилось, а живой насос в костяной клетке стал перекачивать кровь всё быстрее и быстрее. Он работал, казалось бы, с таким чутким вниманием, так что от каждого открытого движения Клементины какие-то краны внутри открывались или, наоборот, закрывались. Эгейское море, окружавшее их со всех сторон, покачивало «Афродиту» своими чёрными волнами, а грустная луна пускала по нему белые разряды-змейки. Америка и Греция, две культуры, два осколка жизни затрепетали, когда их взгляды всё-таки застыли на губах друг друга. На запретных губах. На губах манящих, должно быть, мягких. Различия, слова, табу — всё растворилось, как в кислоте, и остались лишь прикосновения. Бёдра, плечи, руки. Жёлтая толстовка с ароматом миллионов орхидей. Тепло. Жар, который окрашивал бледные щёки в пунцовый цвет. Даже сожаления и Минни испарились, задвинулись на десятый план, утратили своё значение в тот миг, когда уверенность Клементины зажглась в её золотых глазах. Это было видно даже сквозь тени. Она, опустив руку с плеча на талию Вайолет, слегка подалась вперёд — быстро, не давая сомнениям захватить крепость своего разума. И в следующий миг Вайолет уже чувствовала чужие губы — тёплые, с привкусом клубники, слегка потрескавшиеся, но до одури неожиданно-приятные. Поцелуй был поверхностным и не требовательным, просто как касание июньского ветра. Клементина не скрывала своей уверенности, нет, но это нежное столкновение, оно пропиталось тёплой уязвимостью, будто она раскрывала свои рёбра, обнажая живое трепетное сердце и позволяя решить, что с ним сделать — скомкать, ранить, вырвать или согреть его собственным пылом. Но Вайолет в ступоре не стала отвечать, только удивлённо расширила глаза — у неё из груди выбило весь воздух, точно её придавил Эверест своими каменными ступнями. Она не знала, что делать, она растерялась, замерла... И Клементина наконец отстранилась, впервые неловко улыбнулась, поправив съехавшую фуражку. — Прости, — сказала Клементина. — Я не удержаться. — Я... — проговорила Вайолет, прикоснувшись к своим губам как во сне. — Я не ожидала. — На самом деле, я ждать момента, — призналась Клементина. — Ты правда красивая, — она не замешкалась с комплиментом. — Когда ты уезжать? — Через четыре дня, — выдохнула Вайолет, всё ещё как в трансе следя за губами Клементины. — Не так уж долго осталось. Но мы могли бы... нет, глупости, Клем, не слушай меня, я сейчас скажу какой-то бред. Глупость. Чёрт. Чёрт. Чёрт... — Мне понравятся любые твои глупости, — не стирала улыбки Клементина, накрыв своей тёплой ладонью руку Вайолет.