Никогда не звучавшее имя

      — …Не понимаешь? А вот Драупади поняла бы! Иди к нам, Драупади, мы здесь.       Так, прогуливаясь по общей части дворцовых садов, я обнаружила, что мне чуть было не представилась возможность нечаянно подслушать чужой разговор — вот только другие поняли это первее меня. Я свернула с дорожки, обогнула насыпной холм, по узенькому мостику пробралась на рукотворный остров и вошла в беседку рядом с разбрызгивающим водяную пыль механизмом, очередным дивом и секретом Майясуры. В заплетённой зеленью беседке на увитых цветами качелях боком сидел Арджуна, а Бхима устроился на траве, скрестив ноги и прислонившись к опоре качелей спиной. Арджуна был в синей накидке на одно плечо, сотканной до того тонко, что оба его ожерелья просвечивали под ней, словно под текучей водой, Бхима от пояса до пят завернулся в жёлто-оранжевую полосатую ткань с красной каймой, перехватил этот обширный наряд поясом и по случаю жары не подвязал снизу. При моём приближении Арджуна соскочил, я села на его место, и он взялся меня качать, под щёлканье птиц и жужжание пчёл продолжая обсуждать своё с братом. Душа моя воспарила куда выше, чем тело, и зареяла где-то над деревьями, так что я далеко не сразу вслушалась в их речи, а между тем вникнуть стоило.       — Да пусть даже и не мои! — сильной рукой отправляя качели в воздух, страстно восклицал Арджуна. — Вот этот мальчик, Бриханта, — зачем он вывел против меня войска? Ради чего положил сорок человек? Даже не кшатриев никаких, а простых крестьян? Ты сам решил быть самоубийцей, допустим, но людей-то гнать под стрелы зачем?       Вот оно что, знакомая по Двараке песня! Так Кришна его и не переубедил, подумалось мне.       — Крестьяне — это, конечно, никуда не годится. Но кшатрии сами стремятся к смерти в бою, чтобы возродиться в райских мирах и сообразно заслугам подольше в них задержаться, — тем хладнокровнее, чем больше горячился Арджуна, заметил Бхима, сделал из ладоней весы, одну напоказ приподнял повыше и скосил на неё глаза — не иначе, так в его представлении выглядело вознесение кшатриев, удостоенных посмертных благ. И закончил решительно: — Смотри на дело проще.       — Айи, проще? Знаешь что скажу? Я давно подозревал, а после этого похода окончательно понял — я, наверное, трус, Бхима.       Я чуть с качелей не свалилась.       — Ты, младший? — вознегодовал Бхима. — Ты, покоритель вселенной? Ты, чей лук расширяет царства?       — Трус, — легко повторил Арджуна. — Сам признаю, вот перед тобой и перед ней. Как ещё назовёшь? Пока я сражался в одиночку, это было для меня потехой и усладой, состязанием в чести и славе. Если мне назавтра предстоял поединок, я засыпал с улыбкой и сладко бьющимся сердцем, на ложе из лепестков, как перед праздником огней или красок! Счастлив был, что опасность обдаст меня дыханием, пригладит мне волосы, проведёт по краю! За себя я никогда не боялся, не отрекусь. Насколько же легче на сердце, если готовишься к бою один на один или один против многих…       — Вот сейчас ты говоришь как мой любимый брат!       — Но потом я дорос до того, чтобы отвечать за чужие жизни, и у меня перед каждым сражением стало холодеть в груди, сердце ныло, во рту пересыхало, раз от раза хуже. Я смотрел на простых воинов и не мог вынести мысли, что каждый десятый или двадцатый умрёт по моей вине. Что вон тот седобородый лучник, вон тот мальчишка-возничий не вернётся к семье, потому что я недостаточно искусно провёл переговоры, не сумел заключить мир, а затем не сумел выстроить рисунок битвы так, чтобы сберечь все до единой жизни, которые мне доверены.       — Но так не бывает, — тряхнул головой Бхима, — ты замахиваешься на невозможное. Без потерь в сражении не обойтись. Их можно только уменьшить, а тут тебе нет равных, и не переубеждай.       — Невозможное. Знаю. Конечно, — не дал себя сбить Арджуна. — Я различаю невозможную цель — только на сей раз мне её не поразить. В ястреба или рыбу угодить стрелой куда легче. Больше того: я тебе уже пытался сказать, но ты только смеёшься и мимо ушей пропускаешь… я и за простых воинов той стороны переживал.       — Ну знаешь, Арджуна! Я думал, у нас в семье один Юдхиштхира такой блаженный, от тебя я не ждал подвоха!       — Только Юдхиштхире ничего не рассказывай, прошу, — Арджуна остановил качели и закрутил их. — Довольно я ему забот прибавлял.       — Я надеюсь, ты ни с кем больше этим не делился? — притворно нахмурился его старший брат.       — Я знал — если где меня и поймут, то здесь. Разве что Кришна ещё.       — И давно это с тобой началось? — кажется, Бхима не очень представлял, что тут говорить, в ответ на такие-то признания.       — Давно, — ещё больше затруднил его Арджуна. — Ещё в Кхандавском лесу. Но тогда я твердил себе, что наши солдаты сражаются против извергов, против нелюдей, что потери оправданы. И всё равно сердце болело каждый раз, когда приходилось собирать своему человеку погребальный костёр.       — Но послушай, ты же вёл войну по законам чести, не пускал в ход небесные астры против обычных людей…       — Ещё не хватало! — так и ахнул Арджуна. — Ты говоришь, как будто ставишь это мне в заслугу!       — Нет, ладно. Но они пали в честном бою, твои воины или противники, а значит, много эпох будут вкушать услады на небесах у индры…       — Я по-всякому пытался себя убедить. Говорил себе: устыдись, Арджуна! Повзрослей! — Арджуна наклонил стебель жёлтой мальвы, которому не повезло вытянуться рядом с качелями, оборвал с него самый верхний цветок и бросил мне в колени. — Посмотри, как ведёт людей на смерть в чужих краях Карна, и они радостно следуют за ним… (второй цветок описал дугу вслед за первым) …как распоряжается войском брат Бхима… (ещё цветок прибавился к предыдущим) …или дед Бхишма, — Арджуна бросил напоследок самый крупный цветок, распустившийся ближе всех к земле, и заключил: — Не помогло!       — Такое нельзя называть трусостью, — но Бхиме следовало бы добавить больше уверенности в голос.       — И ещё то, — непреклонно продолжал Арджуна, — что я не отрёкся от звания полководца, когда расслышал зов своего сердца, а ждал завершения похода. Но и то, что ушёл от войска…       — О тебе ведь рассказывают, — не вытерпев, вмешалась я, — что ты ушёл не просто так, а по зову индры отправился за небывалым небесным оружием и принял от богов всё, какое существует.       До сих пор сам Арджуна почти ни слова не проронил, где и как ему жилось вдали в отлучке, хотя никаких чужих свидетельств не пресекал и не поправлял. Может быть, хоть сегодня разговорится?       — Вот уж не всё оружие — откуда мне взять пашупату, — хуже всякой похвальбы отнекался Арджуна: пашупата была оружием шивы, и действительно, на небе индры Арджуне неоткуда было её заполучить. — Но есть правда в песнях. — Он помедлил, подбирая слова, и посмотрел на нас глазами цвета ясного вечернего неба — будь они побледнее в голубизну, и впору бы суеверному простонародью принимать его не за любимца двух миров, а за нечисть неупокоенную. — Я действительно искал небывалое. Я надеялся, где-то есть такое чудесное оружие, чтобы выигрывать им войны, не убивая людей.       Никогда я не успевала ни за кем из Пандавов и особенно за Арджуной, только почувствую себя наравне с ними — и вдруг они скажут или сделают нечто за гранью человеческого обыкновения.       — Нашёл ли? — только и спросил Бхима.       — Я не обрёл такого оружия, Бхима, Драупади, — покачал головой Арджуна. — Не во всём ваш Арджуна удачлив. Есть дивьястры для того, чтобы поражать воинов смертным ужасом, сковывать ноги, мутить разум, лишать узнавания, ослеплять, втягивать людей тысячами в огненный смерч, срывать планеты с привычных кругов, я ведь все уши вам прожужжал, расписывая их, правда? А бескровного, безвредно приносящего победу оружия — не нашлось.       — А если пашупата… — начал и оборвал Бхима.       — Или нечего и разыскивать, подобного никогда не было ни в одном мире, — убеждённее, чем чувствовала, выговорила я.       Через некоторое время мы с Бхимой смотрели вслед Арджуне, а он удалялся от нас под сенью цветущих деревьев, за нежную мозаику живых лепестков, которую пересобирал и срывал в полёт ветер. Второй брат наклонился ко мне и поведал, безуспешно смягчая и приглушая свой хрипловатый голос:       — Я приходил с этим к Юдхиштхире. Он так выслушал, словно уже всё знал, и ответил: мол, дал себе обещание, что больше никогда не пошлёт Арджуну в обычное сражение, против людей.       Худенький и глазастый Абхиманью хвостиком бегал за вернувшимся отцом и ещё до срока начал перенимать, буквально выклянчивать у него воинскую науку. Обучая сына, Арджуна стрелял из безымянного лука, а Гандиву приберегал для полей сражений и для лесной глуши: не только самый первый выстрел из Гандивы, но и каждый последующий сопровождался таким близким громовым раскатом, что владелец лука, пуская в ход любимое оружие, переполошил бы всю Индрапрастху.       Дивный дворец, унаследовавший имя от своего создателя, Майясуры, — он как-то сам собой, помимо нашего выбора начал зваться Майясабхой, Дворцом наваждений, — наконец-то полностью возведён и отделан. Растянувшийся на годы обряд раджасуйи подходит к концу, и на самые важные, завершающие ритуалы и церемонии в Индрапрастху, наряду с царями со всех концов страны, пригласили главного гостя — Суйодхану. Одной из целей, которые имел в виду Юдхиштхира, было сближение с двоюродным братом и могущественным союзником. Ничего не хотел Юдхиштхира так сильно, как покончить наконец с неопределённостью и тенью, сквозившей в отношениях между Кауравами. Он заранее нас подготовил, предупредив, чтобы Суйодхане уделяли особое внимание, чтобы в его покоях было всё самое лучшее и на всех церемониях он шёл первым после старейших.       Отодвинув родных братьев, на трапезах, жертвоприношениях, прогулках и охотах Юдхиштхира предпочитал общество Суйодханы, только с ним и беседовал. Он больше не хастинапурский советник и придворный, он император, и он больше ничего не предлагал Суйодхане в хастинапурских делах, зато советовался с ним в собственных и с нелживым вниманием прислушивался к тому, кто правил дольше него и обладал более разносторонним опытом. Это и оказался тот наилучший подход, который они столько лет не могли найти, и Суйодхана был на удивление светел и благодушен, так что я готова была переменить своё мнение о нём, невольное предубеждение, многолетнюю лёгкую настороженность.       Когда в долгожданный последний день раджасуйи, в присутствии благороднейших из зрителей, служанки расплели мне косу и брахманы окропили распущенные волосы жены императора священной водой, меня вдруг кольнуло и пробрало странное ощущение: показалось, что в этом огромном стечении народа кто-то не просто смотрит — пожирает меня неподобающим взглядом. Я поскорее забрала волосы под покрывало, притянула его к щеке и оглянулась на стоявших вместе Кауравов, чьи украшения, сбрызнутые дождём, искрились и вспыхивали на солнце, но не смогла понять, к кому относилась моя тревога.       При подготовке последних обрядов великого царского жертвоприношения всем Кауравам были розданы поручения даже в обход Пандавов, так, например, Сушасане предложили отвечать за угощение, что вызвало справедливое негодование оставшегося не у дел Бхимы. Суйодхане Юдхиштхира передал полномочия от имени императора и принимать, и распределять дары от зависимых царств, и на этом назначении Бхима просто вышел из себя. Мне чуть ли не единственный раз в жизни пришлось вмешаться в отношения между ними и утихомирить второго брата, доказывая, что Юдхиштхира таким образом оказывает особенное внимание братьям двоюродным, а не умаляет способности родных. Я подстерегла Бхиму на садовой дорожке, упёрлась пальцем в браслет, который украшал его выдающийся бицепс, привела десяток соображений одно другого весомее и продолжала бы, но Бхима захохотал так, что с ближних ашок ринулись в воздух, сталкиваясь друг с другом, всполошённые майны, и уличил меня в том, что…       — Ты, Кришна Драупади, решила на себя примерить роль Кришны Васудэвы, главного миротворца Индии!       И тут же, спустя несколько дней, на самой важной, завершающей церемонии, «главный миротворец Индии» чуть было всё не испортил.       При первых признаках беды Накула быстро поднял меня с сидения и увёл с праздничного помоста, от шести огней, заставив раздаться перед нами огромную звякающую золотом толпу князей и малых раджей. Женщинам не судьба присутствовать при великих убийствах, впрочем, я ни минуты не пожалела о своём уходе — не хотелось бы мне увидеть обезглавленное туловище чедийского раджи Шишупалы, сражённого в тот день метательным диском Кришны возле самых ступеней нашего дворца, где были устроены алтари.       Зато чуть позже мне досталось столь же редкое, зато гораздо более безобидное зрелище — на галерее Майясабхи Арджуна, изловив Кришну, словно какую-нибудь прекрасную строптивицу, за выбившийся из-за пояса конец уттарии, пытался его усовестить.       — Что не так, Арджуна, что? — выгнанным из чащи дикобразом фыркал Кришна. — Шишупала и заявился сюда безголовым, и всю жизнь проходил безголовым. «Четыре руки и три глаза» — это про него.       — Никогда не понимал этой поговорки.       — Изволь, я тебе растолкую: человек так нарывается на неприятности, словно у него есть пара лишних рук и запасной глаз.       — Он же наш с тобой кузен! Был.       — Хорош кузен, который сам не помнит про наше родство, знать не хочет, что я старше, только то и держит в уме, что успел повоевать за своего разлюбезного Джарасандху, которого мы… вы… ну ты сам помнишь, что мы с ним сделали, — скомканно докончил Кришна, нарочито не глядя в мою сторону.       — Ты мог бы сдержаться, — нажал голосом Арджуна. — Нам всякое доставалось от двоюродных братьев, а им от нас, но мы никогда…       — Кто посмеет сказать, что я не сдержался? — так и взвился его друг. — Сдержался, когда он обозвал меня пастухом, слугой и рабом. Сдержался, когда он пытался сорвать обряд. Сдержался, когда он поносил седины Бхишмы. Сдержался, когда он призвал ваших же гостей против вас объединиться. Сдержался, когда он проехался по безответному Юдхиштхире.       — Мой брат вовсе не…       — Дай договорю! Сдержался, когда рядом стоящие начали считать вслух его оскорбления и называть заклады, споря, как долго он будет продолжать безнаказанным. Я сдерживался до самых его слов, что он обесчестил мою Рукмини перед тем, как я на ней женился! Кто порочит мою жену…       — Одну из твоих жён…       — Любую из моих жён! Тот не жилец на этом свете. Уверен, Арджуна, ты сам снимешь голову со всякого, кто даже словом посмеет обидеть Драупади, в сабхе или где угодно.       — Вот именно «где угодно»! Ты хоть бы отошёл с ним подальше от алтарей.       — Он был при оружии, размахивал им и сам меня вызвал, все это слышали… нет, но как Сахадэва показывал им ногу!       — Сахадэва? Ногу? Зачем? — несмотря на прискорбное событие, я не удержалась от смеха.       — Ногу, — торжественно подтвердил появившийся Бхима. — Была показана нога. Братик Сахадэва очень изменился с тех пор, как стал твоим мужем, Драупади. Не узнать. И, доложу я вам, этот женатый Сахадэва мне нравится даже больше.       — И с каким умыслом этот женатый Сахадэва показывал ногу?       — Пообещал, что показанное поставит на голову тому, кто помешает закончить обряд.       — Между прочим, Кришна, это и к тебе могло относиться!       — Оставьте в покое Сахадэву и его угрожающие конечности, что дальше? Окропление сорвано?       — Брахманы так не считают, и сам Юдхиштхира тоже.       — Император сильно расстроился? — спросил Кришна с едва различимым намёком на раскаяние.       — Ещё бы. Они с дедом Бхишмой с двух сторон до последнего старались утихомирить Шишупалу, а кончилось кровью и смертью, не лучшее предзнаменование.       — Но признай, Арджуна, отличный же был бросок!       Приглашение присутствовать при окончании раджасуйи приняла вся моя семья.       — Я вижу, что ты счастлива, — объявил мне мой брат Дхриштадьюмна. Я со смехом дёрнула его за чуб и заглянула в глаза, в который раз убедившись, что они разноцветные — левый чуть зеленее, а правый больше серый… или наоборот?       — Так радостно смотреть на тебя, счастливица, — шутливо крутя меня направо и налево и отталкивая легонько, чтобы наглядеться на меня с ног до головы, признала Шикхандини. На её длинные волосы, бронзовые, словно древнее оружие, уже легли первые седые паутинки, и на лице наметились первые тени. Но такие, как она, с возрастом лишь больше притягивают взгляд. Моя Шикхандини останется красавицей, даже когда постареет, а до этого ей ещё далеко! Чтобы наговориться за все эти годы, мы пошли чинно гулять по саду, как приличествует женщинам из царского семейства, но Шикхандини есть Шикхандини, и я сама не поняла, когда же это мы очутились в зале для тренировок, где моя старшая сестра переходила от одной оружейной стойки к другой и расспрашивала Бхиму, какими приёмами у нас справляется с буянами городская стража.       Нашего отца я встречала в числе прочих у входа во дворец, как почтительная дочь прикоснулась к его ногам и дождалась, чтобы он благословил меня, обеими руками, но с хмурым лицом. Спустя несколько дней я посетила его в гостевых покоях, заранее приготовив положенные вопросы о здоровье, дороге, здешних впечатлениях, урожае в Южной Панчале. Отец сидел, разглядывая под таким и сяким углом кованый кубок на высокой ножке. Седина завоевала его волосы, уже полностью осолила коротко подстиженную бороду, и морщины проступили резче, словно борозды второго урожая, обновлённые плугом по следам прежних… и всё же мне не показалось, что он изменился.       — Пойдём-ка, — велел он после односложных ответов, из которых явствовало, что в стране моего рождения всё благополучно и ничего не происходит. Пока мы шли и поворачивали по знакомым мне наизусть переходам Майясабхи, моё воображение разыгралось, и я чего только не успела передумать: сейчас мне откроют семейные тайны, достанут из привезённого сундука и покажут некое кольцо или свиток, а то вдруг, быть может, я узнаю больше о своём странном появлении на свет… Я затаила дыхание и приготовилась, а действительность оказалась отрезвляющей. Дальнейший разговор происходил в слоновнике, рядом с любимым белым слоном панчалийского махараджи. На этом животном он торжественно въехал в Индрапрастху, но теперь слону в непривычной обстановке нездоровилось, и царь зашёл его проведать. Послушной дочери волей-неволей пришлось беседовать с ним в крепком духе зверинца.       — Я вижу, — сказал отец, наблюдая, как розово-жёлтая громада с забитой пылью морщинистой шкурой беспокойно переступает, пытается кружиться по загону и гремит своей цепью, — что твои надежды на счастье оправдались. Даже больше, чем я предполагал.       Да что же это, все в Панчале сговорились, что ли, между собой? Если первые такие признания заставляли меня улыбаться, то здесь я почувствовала тоскливую, тянущую тревогу. И собралась с духом:       — Досточтимый отец, я давно хотела вас спросить и сейчас не буду уклоняться: зачем вы так упорно устраивали мой брак с Арджуной? Я могу ещё догадаться, почему меня выдали в конце концов за Юдхиштхиру — но Арджуна? Ведь не о моём счастье вы думали.       Я почти не ожидала, что мне ответят, и вдруг с лёгкостью получила желаемое.       — Пожалуй, скажу, — кивнул махараджа Друпада и неспешно распушил усы левой рукой — я вспомнила знакомый этот жест. — Но сперва признайся, ты разве недовольна своим замужеством?       — Можно ли спрашивать? — задохнувшись, выговорила я.       — Довольна, довольна, и не отпирайся. Конечно, невестка величайшего рода, а теперь ещё и самраджни, императрица! Или..? — и он взглянул на меня, словно впервые в жизни поражённый мыслью, что не всё в моей жизни могло сложиться благополучно. Со значением выждав, не послышатся ли жалобы с обвинениями, он заговорил снова:       — Да, я дал тебе высокую судьбу, и всё же я думал не о тебе, простодушное дитя. О большем. О стране! О восстановлении Панчалы, а оно невозможно, пока в наших отнятых землях распоряжаются проклятый Дрона и его сын… а на самом деле — Кауравы, которые ими не побрезговали… Бхишма, подобравший эти помойные объедки… Хастинапура, которая натравила на наши владения разбойничью ораву своих принцев…       Словно вонью погребальных костров пахнуло на меня после океанской свежести. Какие же слова бросал он в лицо самому Дроне, отказываясь признать друга в нищем?       — Но Арджуна ведь один из этих принцев Хастинапуры, — всё ещё не могла понять я, — а вы отдали ему собственную дочь…       — Как же, Арджуна! — подхватил отец. — Серебряный счастливчик, захватчик Панчалы! В тот день, когда он тебя получил, удаче его и пришёл конец!       У меня потемнело в глазах и зазвенело в ушах, словно от тяжёлой пощёчины.       — Боги недаром послали мне тебя в дар после всех моих жертв и лишений! — с убийственной уверенностью продолжал царь Друпада. — Ты, может быть, не знаешь, а я ночей не спал, думая о твоём предназначении, о том, зачем ты пришла в мир. А много ли счастья принесёт такая чёрная красота будущему мужу, осенило меня. Или ему достанется больше тревог и горя? И точно, дня не успело пройти, а тебя отняли у него родные братья. Небеса справедливы!       И ненависть была знакомая, та, что пропитала дворец в Кампилье от крыши до основания.       — Ты у меня сумела стать и приманкой, и ловушкой, дочь Драупади. Тебя назовут первой по преданности из всех моих детей, ты исполнила больше, чем твои брат и сестра. Дхриштадьюмна… он был рядом с Дроной, держал меч в руках — и Дрона остался жив. Шикхандини — та проиграла свою битву. Одна ты, милая, не подвела отца.       Я провела рукой по сухим глазам, пытаясь снять с них паутину морока — словно всю жизнь мою пытались обесценить и обесцветить здесь, на ярком полуденном солнце!       — Но теперь тебе откроются совсем иные возможности, — словно в благородной задумчивости, отец заговорил медленнее, протянул руку и сжал моё плечо. — Вспомни только, без твоих Кауравов Дрона ничто. Не пригрей его Бхишма, он бы приполз назад ко мне, поняв своё место! Сейчас подходящая пора. В твоих силах понемногу отдалить Дрону от его покровителей, поколебать преданность учеников, навести на него тень…       Не увидь я этого воочию, никогда бы не поверила, что такое уживается в одном человеке: столько изощрённого коварства — и одновременно столько непонимания чужих сердец и добрых побуждений!       — Не мне тебя, разумную, учить ходам, — напористо продолжал между тем он. — Влияние императрицы, единственной жены…       — Вы ничего не знаете об истинных привязанностях и семейных узах, махараджа Друпада, — почти прошептала я.       — Вот оно как, мятеж? — преувеличенно удивился отец. — Непокорство?       Меня испытывают, про себя решила я. Вряд ли мой родитель ожидал безоговорочной покорности, на которую притязал для вида, но он мог надеяться, что вырвет у меня хотя бы частичное согласие следовать его замыслам, хоть малую уступку.       — Что общего между благом страны и вашей личной местью? — я по-прежнему говорила тихо, но на этот раз — с тихой силой. — Я не стану служить вражде и не собиралась никогда!       — И впрямь она готова отказать отцу! — с горьким укором обратился к небесам махараджа. И с расстановкой продолжал: — Даже если я побеседую с недогадливым мужем недогадливой дочери? С одним из всех… с принцем Арджуной? О твоём, скажем так, истинном назначении?       — Принц Арджуна — само великодушие, от него не исходит зла, и зло его не марает, — с наслаждением ярости ответила я. — Ваш расчёт не сбылся. Я не стала для принца Арджуны горем, мы живём в радости и согласии.       Пожалуй, только перед лицом царя Друпады такое признание и можно было назвать правдой.       Меня не удивило бы и прилетевшее в ответ родительское проклятие, но панчалийский махараджа принял мой отказ неожиданно спокойно, только долго засматривал мне в лицо.       — Мой расчёт не сбылся, говоришь? — кивнул он. — Пусть так. Раз нет цветка, и лепесток сойдёт. Было бы довольно и уже совершённого. Ступай, я тебя отпускаю с благословением, — и он действительно поднял ладонь и проговорил: — Благо тебе, дочь.       Белый слон издал резкий, раздирающий рёв, словно боевую тревогу заиграли, и ему откликнулись голоса его сородичей в соседних выгородках. Когда это прекратилось, я ответила с почтением непростительнее всякой дерзости:       — Вам стоит позвать сюда другого моего мужа, принца Накулу, у него найдутся такие снадобья, от которых это животное тоже познает благо, а весь загон будет завален навозом.       Сама я почти бегом устремилась туда, где в гуще садов разбита была делянка с лекарственными растениями, нашла там, как и предполагала, Сахадэву, молча схватила его руки, прежде, чем он что-нибудь спросил, завела их себе за плечи и долго стояла в его исцеляющих объятиях.