Никогда не звучавшее имя

      В нашем Дворце наваждений Суйодхану больше всего впечатлили причудливые излишества внутренней отделки и обстановки, которые без устали множил Майясура. Из комнаты в комнату, из зала в зал на бесконечной стенной росписи переползал и вился тысячеглавый ананта-шеша, змей времени, в каждую из комнат он просовывал одну голову или несколько сразу, на теле его, тянувшемся вдоль переходов, танцевали апсары, семижды семь марутов сражались с асурами, лакшми прислуживала вишну, а парвати — шиве. Этот змей и спустя долгие годы как въяве возникает у меня перед глазами.       На восточные террасы выходили двустворчатые двери со вставками из слюды и хрусталя, на восходе они словно исчезали, становясь аркой из расплавленно-золотого сияния. А деревянные двери в одном из залов на втором ярусе были искусно расписаны художниками под мраморную облицовку стен и полностью с нею сливались — гость как-то пошутил, что, пожалуй, после пирушки их долго будешь искать, и я слышала, как мягкий и глубокий голос императора ответил, что они и хозяев всей этой красоты порой вводят в заблуждение. Я не видя, по голосу могла угадать, когда Юдхиштхира улыбается.       В каждом покое гостя подстерегали новые чудеса: серебряные деревья с листвой из тончайших золотых пластинок, некоторые листья словно бы слетели и впечатались в пол… перевёрнутые повторения чаш в нишах, с волнообразными очертаниями, хитроумно размещённые так, что их можно было принять за отражения в воде, которой там на самом деле не было… статуэтки и шкатулки тончайшей работы, вырезанные из податливой древесины шола… огромные алые и белые многорукие статуи из цельного коралла, добытого со дна океана… Осматривая бесконечные излишества, иллюзии и мнимости, Суйодхана задержался дольше, чем кто-либо, казалось, всё ему у нас необыкновенно нравится. Перед каждым новым дивом он надолго останавливался, обходил его, качая головой и прищёлкивая языком, громогласно восхищался и посмеивался от удовольствия.       Проводы следовали за проводами, уехал слепой махараджа с остальными своими сыновьями, отбыл даже любитель гостить в чужих домах Кришна, а Суйодхана всё не торопился нас покидать. И всё же день его отъезда в конце концов был объявлен.       Накануне этого расставания я случайно проходила по открытым галереям второго яруса над бассейном в небольшом зале прохлады, зал этот был устроен рядом с церемониальным, чтобы во время долгих переговоров можно было выйти к воде, освежиться и успокоить себя её созерцанием, влага стояла вровень с полом и заполняла почти всё помещение. На середине моего пути в дверях внизу появились Юдхиштхира и Суйодхана с сопровождающими. Суйодхана разговаривал с кузеном, как всегда, загораясь и вдохновляясь всем, что обсуждал, но я и яркая стайка сопровождавших меня девушек, сами того не желая, привлекли его взгляд… и в то время как старший Пандава повернул, обходя бассейн, старший Каурава шагнул прямо.       Пол перед бассейном, его стены и дно были выложены одинаковым полупрозрачным розовым камнем с пущенными по нему золотыми и перламутровыми прожилками, узоры на стыках под присмотром нашего дотошного Майясуры мастера подогнали до волоска, прозрачная как воздух вода, которую поменяли утром, была недвижна — прямо в неё и обрушился Суйодхана.       Юдхиштхиру с головы до ног окатило брызгами и плеснувшей волной вымочило его туфли, а он умудрился выразить на лице только огорчение и озабоченность. Тот из близнецов, которому тоже перепало брызг, мне с галереи не было видно, Накула это или Сахадэва, засмеялся, пытаясь сгладить неловкость, и замолчал, поняв, что смех его можно истолковать двояко. Я сама невольно заслонила губы кончиками выкрашенных пальцев, пряча неуместную, растерянностью вызванную улыбку — такой быстрый переход от царственной беспечности к ошеломлению, неверию и сразу вслед к ярости выразило лицо хастинапурского ювараджи, когда он вынырнул, окунувшись с головой, с вмиг распрямлёнными волосами, со всплывшей одеждой!       Но и короткий смешок одного из Пандавов, и мои не так сложившиеся губы были ничто по сравнению с удесятерённым эхом — показным, нарочитым, уничижительным хохотом, который взлетел из-за моего плеча и отразился от сводов. Сначала смеялась только одна, но смех быстро заразил их всех. На лица и на имена у меня царская память, я отлично помню весь штат своих слуг, в том числе бывших… я ведь давным-давно, в прошлой жизни подарила эту даси Сушале, сестре Суйодханы, каким же образом она опять заняла место в веренице моих сопровождающих? Но это уже неважно.       Суйодхана повторно поднимает глаза туда, где я замерла на полушаге. Я бы не удивилась, если бы вода шипела и испарялась от прикосновения к его телу, как к раскалённому докрасна металлу, к заготовке, выкованной наконец и брошенной в воду остывать и запоминать форму. Суйодхана был сам себе не подобен — он не сыпал ругательствами, не повышал голос, из злополучного бассейна он выбрался молча, одним прыжком, не приняв ни единой из протянувшихся к нему рук, добавив новую волну воды на обманчивый узорчатый пол.       — Замолчите!       Смех и зазвучавшие было шуточки оборвались после моего окрика, как под жертвенным ножом, но Суйодхана снизу, запрокинув голову и слегка осклабясь, смотрит не на моих сопровождающих, а на меня саму и только на меня. Больше не азартно. Не жаждуще. Совсем другим взглядом — у него в арсенале ждал своего часа и такой. Словно мы с ним не замерли друг против друга посреди избыточной и беспечной роскоши Майясабхи, а кружим, сближаясь, по равнине на боевых колесницах. Словно я — не женщина, а враг злейший. Вода льётся с его чёрных с медным высверком волос, зрачки расширились под моим ответным испуганным взглядом, замещая всю радужку, словно две чёрные кобры одновременно принялись раздувать капюшоны в его глазах, и прежнее мерцание гранатовых зёрен совсем теряется в этом мраке.       Всего миг. Я вновь поворачиваюсь к девушке, собираясь схватить её за руку, но её уже нет у меня за спиной. А внизу Юдхиштхира нарочито бесстрастным голосом проговаривает очевидное распоряжение, Накула с Сахадэвой сами, не дожидаясь слуг, отправляются искать полотенца и сухую одежду для гостя самраджа и для самого самраджа.       Нанесённое оскорбление слишком полновесно, жгуче-нестерпимо, его не сгладить извинениями или подарками, я даже не пробую ничего придумать, просто сижу и смотрю на дымок курильницы, на неустанные изобретательные завитки, тающие на излёте, похожие на бесконечные и бесплодные попытки оправдаться. Сразу после происшествия я послала за главным смотрителем антахпура, и подчинённые ему стражницы устроили переполох на женской половине, но так и не нашли девушку, которую я им описала. Я почти не слышу, как насмерть перепуганная Субхадра уговаривает меня, что всё, может быть, ещё обойдётся, голос её доносится до меня словно из-за гор и океанов.       — Я не помню, откуда взялась у меня эта Ашанти… Ашани… Понятия не имею, как она очутилась сегодня среди твоих слуг!       Кажется, замысел Юдхиштхиры сорван, и цель, с которой он приглашал кузена, не то что не достигнута — отдалилась как никогда.       Суйодхана со всеми своими спутниками покинул Индрапрастху в тот же вечер, в неблагоприятный день и час, на полсуток раньше, чем собирался.       Отстояв прощальную церемонию и проводив гостей, мы не сговариваясь направились в зал собраний. Ни слуг, ни советников, ни стражи, ни Субхадры, только мы вшестером под огромным сводом, завешанным привозными шелками и знамёнами побеждённых царей, и тем не менее братья расходятся к своим сидениям как на большом совете.       — Надо послать людей — пусть обыщут весь город и ближние дороги и приведут назад сбежавшую служанку по имени Ашани. Как только она будет найдена, считаю правильным вырезать ей язык, а затем казнить через сожжение рук и головы, не тратя часы на расследование, без пыток для получения признания, и весть об этом должна обогнать в пути ювараджу Суйодхану, — быстрее, чем кто-либо успел высказаться, взяла слово я.       — Ты не могла этого произнести, Драупади, — в кои-то веки я заслужила ужас и отвращение Юдхиштхиры. — Надеюсь, я ослышался.       — Император, она — подсыл!       — Позволь мне, брат, — серебряная статуя защитника трона из волшебных сказок оживает, движется, сходит с места. Арджуна больше не охраняет стопы брата, в Индрапрастхе ему отведено собственное высокое сидение, со ступеней которого он сейчас спускается и идёт ко мне, близится, не становясь ближе. Гость небес на земле, сама гибель и сама жизнь одновременно. Белые космы его подобны зловещей комете, глаза отвоевали синеву у морей и молний, едва намеченная усмешка приоткрывает зубы. — Откуда столько нежданной кровожадности, о беспорочная?       С трудом я отвожу от Арджуны глаза и отвечаю ему, спасаясь тем, что гляжу на Юдхиштхиру:       — Несколько лет назад та женщина, что сейчас служит Субхадре, уже появлялась в моём окружении. Пусть не звучит пока имя могущественного человека, которое я связываю с нею, — нельзя даже в кругу самых близких порочить родича и союзника, ведь я располагаю только догадками. — Я подозреваю, что ей поручено любым способом посеять раздор между правителями Куру. Хотя бы отыщите её и задержите!       — Этот город зовётся Индрапрастха, — Царь Справедливости встаёт со «львиного места», с трона, выточенного из древесины священного фикуса, и простирает руку в прекрасном жесте защиты. — Пока я правлю здесь, в нём никого не схватят без оснований и не казнят без доказательств, даже по желанию моей жены. Прибегни к законному разбирательству, императрица.       — Мы упускаем время, — мне не хватает воздуха. — Молю императора о доверии.       — Брат, мы не первый год знаем жену Сахадэвы, и до сих пор она не просила о пустяках. Разреши действовать, — хотя бы Арджуна принимает меня всерьёз.       — За что вы собираетесь сломать девушке жизнь? За некстати прозвучавший смех?       — Слуги смеются в глаза только над таким гостем, о котором за глаза хозяева говорят с презрением! Только в том доме, где они уверены в своей безнаказанности!       Но Юдхиштхира всегда медлит с действиями и решениями, снова и снова взвешивая их, с этим ничего нельзя поделать, от него зависят людские жизни и смерти, а он так и не научился прощать себе ни малейшей ошибки. Вот поэтому он всегда рассматривает полную картину, стараясь держать в поле зрения и поочерёдно изучать все части, как тогда, когда наставник Дрона велел ему первым целиться в голову ястреба и, спрашивая, что видит маленький царевич, снова и снова получал ответ: «Вижу птицу, и это дерево, и тебя, и братьев». Дрона отдал тогда предпочтение ответу Арджуны — ответу воина, тогда как ответ его старшего брата был ответом царя, потому-то Дрона и был более наставником в искусстве боя, а воспитателем царей считался дед Бхишма.       Сахадэва тоже встаёт в этом странном собрании и просит прислушаться ко мне, Бхима неизменно меня поддерживает, Накула устраняется… Увы, когда Арджуна наконец добивается своего и посылает стражников на улицы, они уже не находят виновницу. Словно она померещилась мне. Словно её не было. Словно это я сама вздумала оскорбить младшего из некоронованных царей Хастинапуры, известного пылкостью своего нрава. Змея ускользнула, и нет смысла колотить её след.       Долгий месяц мы не знали, что происходит в Хастинапуре, и скрывали друг от друга, что нам тревожно. И наконец можно выдохнуть с облегчением: очередной посыльный прибыл куда быстрее, чем мы надеялись, и привёз приглашение к ответному визиту.       — Я всегда верил в брата, — сказал на это известие Юдхиштхира (подумать только, когда-то его лицо казалось мне заурядным и неприятно замкнутым). — Я знал, что с годами Суйодхана сумеет обуздать свою горячность и станет лучшим правителем из возможных. Я счастлив быть в родстве с таким человеком. Счастлив править Великой Бхаратой с ним совместно.       Лицо Бхимы, похожее на полную луну, приобрело такое выражение, словно ему предлагалось приготовить чапати из перестоявшего теста. Поэтому я поддержала Юдхиштхиру:       — Горячность Суйодханы сильно преувеличена. По пустякам он бушует, а в серьёзных вопросах прислушивается к голосу разума и чести. Арджуна двух невест у него перехватил, сперва меня, а затем Субхадру, взбалмошный глупец войну развязал бы на его месте, но Суйодхана проявил себя истинным Кауравой, тем, для кого родственная любовь выше мелочных распрей.       Однако, хоть нам и желалось как можно быстрее ответить вежливостью на вежливость и загладить случившееся, выехать в Хастинапуру мы смогли только спустя месяцы, в год, принадлежавший Юдхиштхире.       В знакомой, хотя полузабытой обстановке хастинапурских дворцов и садов я не уставая радовалась тому, что здешней части семьи довелось принять Юдхиштхиру в зените его славы, и гордилась им. Он не так высок, как Бхима, но ему придаёт стати широкая мантия и добавляют солидности тяжёлые драгоценности массивные регалии императора, а его авторитет покоится не на грудах золота и не на остриях стрел. Стоило Юдхиштхире появиться среди людей, и он затмевал дряхлеющего Дхритарашрту и внушительного Суйодхану, все взгляды обращались к истинному величию Дхармараджи. «Так значит, вот когда он победил все ваши сердца», немного злорадно думала я.       Суйодхана развлекал Юдхиштхиру и его спутников, устраивая один выезд в лес за другим: за охотой на льва следовала облава на тигриный выводок, на следующий день назначали лов диких слонов… К вечеру лесных зверей в дебрях сменяли музыканты, шуты, борцы, обнажённые до пояса танцовщицы, жонглёры огнём и заклинатели змей в ярко освещённых залах дворца или в садах. Больше всего выбор увеселений нравился второму по значимости гостю, Бхиме. У любителя праздников Накулы вкус гораздо более взыскательный и утончённый, Сахадэва уединился у себя и бился над какими-то астрологическими выкладками, которые его беспокоили, перепроверял их и тщетно пытался истолковать, а Юдхиштхира… что ж, он ни одного приглашения не отклонил. Но если бы Суйодхана хотел по-настоящему доставить удовольствие двоюродному брату, он бы позвал пандитов для учёной беседы о высоких материях.       Я сидела взаперти или у себя, или у Сахадэвы, слушая его тревожный шёпот, не выходя даже на галереи: не хотела лишний раз показываться на глаза Суйодхане, воскрешая в его памяти пережитое унижение. Я бы предпочла остаться в нашей столице и не ездить в Хастинапуру, но имя моё упоминалось среди приглашённых, к тому же император слишком дорожил каждой ночью своего года, чтобы расстаться со мной хотя бы на время.       Моё безделье скрашивали только визиты к Гандхари и Кунти да пересылки с одной из жён Кришны, Сатьябхамой, с которой я свела знакомство ещё в Двараке. Эта женщина хотела бы удержать своего любвеобильного мужа, с его Рукмини, Читрой, Вишабхой, Судэви и прочими цветами в бескрайнем дваракском цветнике, так, как мне легко было удерживать четверых из пяти. Сатьябхама донимала меня расспросами, требуя у меня чего угодно, хоть тайн приворота, хоть житейских хитростей, но я ответила ей единственным советом: отыщи и распознай лучшее, что тебе дано, всегда придерживайся его, береги, отстаивай и не надейся заменить тем, что чуждо тебе от рождения, тем лучшим, что подсмотрено и заимствовано у других. Я приписала, подумав: во мне, при всём моём восхваляемом благонравии, увы, не отыщется кротости.       Перед тем как уснуть, Юдхиштхира сетовал, что ехал сюда с желанием пройтись по улицам Хастинапуры в простой одежде, неузнанным, осмотреть новшества, сравнить две столицы, узнать мнения народа о здешних и дальних правителях, но ему не оставили для такой вылазки ни малейшей возможности. Осмотреть ему удалось разве что новый дворец в глубине парка, выстроенный для Суйодханы за годы нашего отсутствия. Юдхиштхира заверял, что дворец соперничает с нашим в Индрапрастхе, расспрашивал, кто зодчие, из каких областей удалось пригласить столь искусных резчиков, находил слова, чтобы отдельно похвалить рельефы и убранство каждого зала, и очень внимательно смотрел под ноги.