Никогда не звучавшее имя

      У себя я остановилась в центре комнаты и не знаю сколько, минуту за минутой, стояла, потерявшись среди мелькающих обрывков мыслей, потом опомнилась, коря себя — не зря же я сюда шла! Я попыталась отыскать в своих покоях оружие, перевернула всё, но только зря потратила драгоценное время — вокруг в изобилье имелось блюд, цветов, светильников, статуй и ничего острее костяной шпильки, и тогда я, прикрыв глаза рукой, стала припоминать дорогу в комнаты Юдхиштхиры, где меч, копьё, ришти или курманакха точно должны были найтись.       Но когда я сделала движение к выходу, то оказалась лицом к лицу с сутой, который топтался там, не решаясь заглядывать дальше в такие владения, куда посторонние не допущены. Я даже задохнулась.       — Как посмел входить ко мне?       — Будьте милостивы, императрица! Я посыльный ювараджи Суйодханы…       — Я знаю, кто ты, ещё с сегодняшнего утра! Ты поэтому вздумал пробраться в женские покои?       — Мой господин, — пролепетал сута, а ведь их ценят за бойкие речи, — велит вам идти в зал собрания и предстать… предстать перед всеми.       Я ответила ему, что он выжил из ума, что его господин никогда не станет посылать своих людей в комнаты жены старшего брата и распоряжаться мною.       — Вы не знаете всего, дэви самрани, — у суты несчастный вид и глаза в пол. — Император Юдхиштхира проиграл нашему юварадже в кости сперва своё царство, а затем своих братьев, себя самого и — простите меня — вас тоже.       Праздничной каруселью дворец накренился и закружился вокруг меня, и я схватилась за ближний выступ.       — Мой муж Юдхиштхира? Проиграл? Братьев? Жену? Себя? Сын дхармы? Лжёшь! Невозможно! Никогда!       — И всё же я принёс вам правдивые вести, — говорит этот глашатай невероятного. И настаивает как может: — Прошу вас, умоляю, следуйте за мной.       — Играя с этим Шакуни, он мог лишиться всего, что поставил, но Царь Справедливости не сделает ставкой своих родных!       — Аградэви, раджа Шакуни предложил вашему мужу отыграть царство и все проигранные ставки в обмен сперва на царевича Накулу, а потом и на всех остальных его братьев по очереди.       Этот человек по всем приметам не лжёт, но его слова никак не вмещаются в слух мой и разум, вьются и стучатся где-то снаружи.       — …После Накулы самрадж поставил царевича Сахадэву, затем сыновей Кунти Арджуну и Бхимасену, а после всех самого себя. Вас назвали последней ставкой, а когда Дхармараджа проиграл вас, раджа Шакуни взял кости с поля и игра завершилась.       — Неужели у тебя не нашлось ничего другого, Юдхиштхира? — на миг поддавшись нахлынувшей слабости, простонала я. — Разве мы — имущество?       — У самраджа больше ничего не осталось, — подхватил сута, — и даже самому себе он не хозяин. Ваш новый господин — ювараджа Суйодхана, повинуйтесь ему добром, лучше вам не знать, каков ювараджа в гневе. Ангарадж Карна велел отвести вас к служанкам и дать вам работу. А раджа Шакуни прибавил, что если вам есть что сказать своему мужу, вы должны прийти в собрание, всем не терпится послушать, что за вопросы вы ему предложите и как он будет вам отвечать.       — Ты… ты, псина, вошедшая в логово льва… вон отсюда!       Сута с облегчением поклонился, попятился и исчез, но и мне пришлось вернуться к себе — я увидела кровь на своей одежде.       В дни женской слабости у меня никогда ничего не болело, кроме души, ведь каждый лунный месяц природа напоминала мне, что мне не дано не только единственного мужа, но и хотя бы одного собственного ребёнка. Но сейчас, в сердце разгорающейся междоусобицы, в воронке невидимого водоворота, женская слабость была некстати как никогда. Не зовя служанок, боясь узнать на деле, кто вместо них может откликнуться, я сбросила испорченное верхнее платье, осталась в одном нижнем, частично спустила его с плеч, подвязала между ног, как это делается всегда в такие дни, и вдруг рывком обернулась, поняв, что не одна, и услышав возглас:       — Вот вы где!       На месте сбежавшего суты стоял, покачивался с пятки на носок и улыбался мне Сушасана, второй из родных, не приёмных сыновей Дхритараштры и Гандхари. Он был невысок для мужчины, даже чуть ниже меня, крепок, но не широк в кости, и походил на уличного артиста — только не на борца, а на акробата.       — Ты заблудился, Сушасана, — я была к этой минуте как перетянутая струна, готовая порваться и хлестнуть, и хотя рядом со мной лежало покрывало, я не стала кутать им плечи, кричать или скрываться в соседних покоях. — Выйди, пока не вошёл кто-нибудь из моих мужей.       — Кто-нибудь из её мужей, — словно бы удивлённо повторил Сушасана. — Вот ведь бесстыжая. Вперёд, Драупади, мой брат хочет осмотреть своё новое имущество, а ждать он не любит, — и он прищёлкнул языком, будто подбадривал лошадь.       — Я не имущество, я твоя старшая двоюродная невестка, и я никуда не пойду!       — Гордая, — с удовольствием отметил Сушасана, входя и огибая меня благоприятным образом, справа налево. — Что ж, мой брат так и понял, что вы не захотите. Поэтому он велел привести вас — любыми средствами!       — Тебя не простят… — задыхаясь, пообещала я, — сыновья Панду тебя не простят… даже если за тебя заступятся боги с неба!       — А кто заступится за вас, невестка? — почти ласково спросил он... вдруг оказываясь совсем рядом. — Как вы вдруг побледнели! А это слёзы или пока ещё только пот? — и ко мне протянулась рука, словно для того, чтобы отереть мне лоб.       Я отпрянула — он шагнул следом. Я сама смахнула с лица предательскую влагу, приподняла между ним и собой напольный светильник — и тут царевич Сушасана показал мне, что может сделать с любым обычным человеком кшатрия и выученик великого Дроны.       — Стража! Самрадж!.. Бхима… Арджуна! Арджуна!!! — никогда до сих пор я не кричала так громко, как в его хватке.       — О да, зови! — пришёл в окончательный восторг Сушасана. — Своего Джишну, вашего шестого — Кришну, да хоть самого вишну! Зови, прислуга, зови громче!       По недолгому пути через дворец он волок меня рывок за рывком — так рыбак оттаскивает по песку от воды попавшего в сети дельфина. Попробовав сопротивляться, я открыла, что это бесполезно, попробовав схватиться за короткий нож-чхури, заткнутый за его пояс, я получила удар, едва не переломавший мне все пальцы разом, такой удар, который отзывался болью многие годы спустя, но я всё равно тянулась к оружию, пока Сушасана сам не выдернул клинок и не отшвырнул его куда-то в сторону. Когда мы, продвигаясь таким непристойным образом, оказались напротив покоев царицы-матери Гандхари, всегда расположенной ко мне, я попыталась вывернуться из его хватки и укрыться в этих покоях, но для этого нужно было вдвое, втрое больше сил, чем у меня набралось. А когда я стала звать на помощь, надеясь, что выйдет кто-нибудь из цариц или старших женщин, мускулистые руки воина споро взнуздали мой рот краем моей же одежды.       Никто в жизни не замахивался на меня, все мужчины, начиная с отца и брата, накладывали на меня руку только для ласки и благословения, а в этот день мне было суждено узнать, насколько мужчина, пусть даже не из сильнейших, превосходит в силе женщину, пусть даже впавшую в крайность отчаяния. Сушасана гнал и тащил меня через весь дворец где волоком по полу, ухватив за запястье, где за волосы, когда мне удавалось подняться во весь рост, где пинками и тычками заставляя меня переставлять колени. Я ослепла от слёз и не знаю, сколько людей попалось нам навстречу, многие ли видели мой позор — но, уж конечно, среди них не было никого значительного, никого из власть имущих, которые все собрались смотреть на игру в кости!       Говорила ли я уже, что я не горда? Где-то там, на ломаной линии нашего с Сушасаной пути, отмеченной завернувшимися углами и складками ковров, опрокинутыми вазами, сдвинутой мебелью, перекосившимися занавесями, императрица Индии утратила вместе с ненужной гордостью и немногую свою веру. В высшие силы, которые хранят нас и вкладывают скрытую красоту в каждый жизненный путь. В собственную исключительность. В чью угодно сверхъестественную природу. В то, что каждый заслужил счастье. Будь я вправду дочерью агни, будь во мне хоть толика приписываемой мне власти, хоть частичка огня, Сушасану с головы до ног объяло бы ревущее пламя, но всего моего протеста и всей боли не доставало даже на то, чтобы опалить волоски на стиснувшей меня руке, исторгнуть хоть каплю крови из вздувшихся на этой руке жил!       — Эти стены многому свидетели, — часто дыша, приговаривал Сушасана, с перерывами на свои благородные усилия, — но такой дерзостью… проигранной девки… любоваться им ещё не… доводилось!       За моё замужество я заплатила честным именем и всегда помнила, что за глаза многие говорят обо мне с презрением и гадливостью, но ещё никто и никогда не смел произнести ни слова хулы в моём присутствии!       Откуда-то из-за колонн и перегородок вдруг донёсся знакомый до боли голос, голос Арджуны, и я даже разобрала слова — это неизменно владеющий собой Арджуна во всеуслышанье разъяснял Бхиме, почему не стоит поддаваться гневу, исполняя желания врагов, и почему всё происходящее умножит нашу славу, что несомненно! Голос хлестал и щёлкал как тетива, слова впивались и вбивались, как стрелы в слишком близкую цель…       А затем Сушасана разжал захват и швырнул меня вперёд так нещадно, что я пробежала и прокатилась несколько шагов и приподнялась с пола у ног людей, за которыми только недавно наблюдала с безопасного расстояния. В середине сабхи — в подвязанном, запятнанном кровью нижнем платье, которое потемнело и прилипло к груди от пролитой на меня воды, покрытая синяками, с ободранными коленями и вывихнутым запястьем, с надорванным, как у лошади, краем рта, с волосами, превращёнными в смерчи и плети.

КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ