Никогда не звучавшее имя

      Прежде всего другого я увидела прямо перед собой Юдхиштхиру, живого и невредимого, только на нём не было императорского венца, и он смотрел на меня с ужасом и неверием такого накала, словно в чертог вползла тень демона Раху, кроющая чёрным небо и землю. На ничтожную долю времени каждый из нас стал для другого искажённым зеркалом: он моё невместимое, невиданное унижение вдвигал себе в сердце, как меч, ангула за ангулой, рывок за рывком, а я, на миг забыв о себе, увидела и угадала, что скрывает застывшая маска его лица. Стены дворца, не этой хастинапурской постройки, а его личного дворца наваждений, рушились и пылали сейчас вокруг Дхармараджи… о, как легендарные дворцы Ланки. И если когда-то он обратил в прах чужой мир, то сегодня ему воздалось сполна.       Но почти сразу я перевожу глаза — из-за спины Юдхиштхиры с рёвом гималайского селя срывается с места мой муж Бхима, и, опережая его, белой лавиной, в первый миг даже и беззвучной, подаётся вперёд мой муж Арджуна, в чьём лице не осталось ни кровинки. И звучит насмешливый резкий голос, покрывая другие голоса, с горским выговором, его ни с каким другим не спутаешь…       — Много занятного мы повидали сегодня, но теперь будет самое сладкое блюдо!       Шум взбудораженной толпы накрывает меня, прокатывается, как волна, пеной на гребне — отдельные выкрики и негодования, и поощрения…       — Сейчас увидим, как наши безупречные Пандавы взбунтуются против собственного брата, против главы семьи!       Оглушённой, беспамятной от унижения, мне понадобилось усилие, чтобы снабдить этот голос именем…       — Смотрите, как они прольют здесь родную кровь, поправ все законы, без приказа своего старшего, вопреки его воле!       Это Шакуни, тот, кто метал за Суйодхану, и он ведёт игру дальше, даром что кости позабыты на доске.       Моё спасение, Арджуна, который совсем уже рядом со мной, разворачивается на полушаге, побелевшие губы слог за слогом складывают имя старшего брата — напрасное сотрясение воздуха! Взгляд Арджуны на меня… на Юдхиштхиру… снова на меня… на него… И он срезает, делает рывок вбок, возникает на пути Бхимы, грудь к груди, охватывает его огромные плечи и нажимает на них, тесня Бхиму назад, своеручно укрощая бурю, изыскивая второпях, вполголоса и страстно, такие слова, которые умеет найти только Пандава для другого Пандавы. И, не снимая руки с загривка Бхимы, которого он усадил у ног сидящего Юдхиштхиры, с прихваченными в пальцы его жёсткими волосами, и не сводя с меня всухую жгущихся, словно бы неверящих глаз, Арджуна наклоняется к самому старшему. Что-то говорит сквозь стиснутые и оскаленные зубы. Пытается пробиться к нему. Тише тихого, беззвучно за шумом, чьи угодно голоса гремят сейчас в сабхе, но голоса Арджуны среди них не слыхать.       Что нужно Арджуне от брата, мне понятно и так, не слыша. Арджуна — зигзаг молнии в замахе дэваты, Арджуна — в лютой, леденящей ярости, и у Арджуны нет в руках лука, зато всегда при себе у него такое, что превратит Хастинапуру в развалины вровень с травой и кустарником, во второй Холм Мертвецов, в яму с оплавленными краями, куда ринутся хляби Ганги! Такое оружие, чтобы весь дворец и весь город сравнять с землёй, как древние города дасьев на пути входивших в Индию завоевателей, которым индра даровал победную астравидью и сам, по преданиям, сметал молниями и смывал потопами ливней поселения и племена, расчищая дорогу своим ариям.       Но ярость яростью, астры астрами... а пока Юдхиштхира не помнит себя, пока он бессилен разрешать или запрещать, ни Арджуна, ни другие мои мужья за меня не вступаются. Не вмешиваются старшие. Не придут мне на помощь женщины. Я озираюсь в поисках помощи — Пандавы и Кауравы одинаково отводят глаза в сторону. Как в те дни, когда меня выдавали замуж, я всё равно что одна в вертепе разбойников. Только сегодня меня отказывается защищать уже не один мой жених, а вся мужская половина моей семьи!       — Подождите! Мне сказали…       Я помню, что за плоды созревают на плакучих ветвях немой покорности, и на этот раз её не будет!       — Подождите! Мне сказали, что мой муж проиграл себя самого, а затем уже — меня, свою жену?       Кто даёт мне дерзновение? Кто подсказывает слова? Мои пять мужей? Их всегдашняя сила? Их сегодняшняя слабость? Моя любовь ко всем или только к одному из них? Моё ожесточение против них, даже от себя таимое?       — О наставники, о законники, о достойнейшие люди Индии, о чтимые родичи, у вас я спрашиваю: как же я могла принадлежать тому, кто сам себе перестал принадлежать? Как мог несвободный проиграть свободную? Питама Бхишма? Махараджа Дхритараштра? Ачарья Дрона? Почтенный Крипа? Советник Видура?       Почтенные люди на почётных местах, которых я так долго считала своей новой семьёй, смотрят сквозь меня или не выдерживают мой взгляд, кое-кто морщится, и даже невидящие глаза махараджи устремлены в сторону. О, весьма приметно, что Суйодхана не посвятил их во вторую часть своего замысла, в то, что безумной игре на царство уготовано продолжение ещё безумнее.       — Благословенная, — слегка севшим голосом отвечает наконец престарелый Бхишма, — в этом собрании нет большего знатока законов, чем твой муж. Тот, кого вся Индия зовёт Царём Справедливости, согласился сделать такую ставку, а затем, матерью-Гангой клянусь, согласился, что ты проиграна, — на лице Юдхиштхиры мука смертная. — Учитывая это…       — И учитывая то, что он сам взялся играть… — подхватывает Шакуни.       — Но мой муж не желал этой игры, он не владеет пониманием этой игры, он не распознал нечестной игры! — в один приём кричу я, взглядом прося поддержки у Арджуны, у Бхимы — и её не получая. — Сын Кунти Юдхиштхира чист душой как никто и поэтому хоть и понял, что с ним мошенничают, но слишком поздно!       Шакуни отбрасывает за плечо конец тюрбана и защипывает ус, всем видом показывая, что ниже его достоинства отвечать на такое.       — Ни словом я не осуждаю своего мужа! Ни малейший порок в нём мне не известен!       Страшнее смеха, горше возгласов «позор!», «постыдно!» — слышимое мне за всем шумом в сабхе молчание. Два молчания. Ювараджи Суйодханы, который всё это затеял. И моего мужа Юдхиштхиры. Юдхиштхира не отвечает Арджуне, не отзывается на своё имя, не даёт знать, что слышит хоть слово. Руки его поднимаются закрыть лицо, он с усилием их отводит, смотрит вперёд не видя — и молчит.       — Он молчит сейчас только потому, что связан исполнением закона!       Не поэтому, конечно. Единственной слабостью, слепой неправотой Царя Справедливости была вера, что всякий разделяет его любовь к высшему благу. От этого заблуждения его излечили сегодня те, кого он считал семьёй, кого чтил, у кого учился, они предали родство, пожертвовали справедливостью ради обиды и выгоды... Не знаю, как принудили его играть на братьев и на жену, а потом он увидел, как Сушасана втащил в зал меня... Даже чья-то смерть мало что прибавила бы сейчас к потрясению Юдхиштхиры. И ждать от него, такого, защиты — всё равно что требовать сражаться от смертельно раненного: кто бы заслонил его самого!       — Подумайте, о наставники: понимание праведности тонко, как ткань на просвет! Сколь... опытным человеком надо быть, чтобы не страшиться неправедности в нынешнем деле!       И вдруг зачем-то на мой голос из-за места ювараджи выходит ещё один из его братьев, Викарна — а я и думать забыла о его существовании. Я отступаю перед ним, переводя взгляд с его лица на руки и обратно.       — Ответьте на её вопрос! — не очень твёрдым голосом требует Викарна. — Если даже у самых знающих он вызывает затруднения, вопрос этот весьма важен! И пока на него не получен ответ, нельзя считать её служанкой!       Несколько голосов его братьев-Кауравов и других свидетелей звучат в его пользу, и совсем не похожий на кшатрию, больше напоминающий безобидного вайшью Викарна, смелея от подкрепляющих возгласов, продолжает:       — Слушайте: она их общая жена, мы все свидетели, что он поставил её по подстреканиям Шакуни, и он проиграл её после себя — а значит, я не считаю её проигранной!       Гул, отдельные возгласы, клятвы и даже, о стыд, выкрикнутые ставки на исход дела. В том смешении голосов и мельтешении жестов, в который превратилась чинная сабха, по-прежнему безмолвны и недвижны только двое. Юдхиштхира — и Суйодхана.       — Тогда скажу нечто определённое и я!       Неумолимо суровый, безжалостный, как солнце, царь Анги Карна делает несколько шагов ко мне и вытягивает в мою сторону руку, закованную в золото браслетов и перстней, по которой пробегают искры и переливается огонь, как по главному полену в костре.       — Проиграна и выиграна! — провозглашает Карна. — Она принадлежала мужу, все согласились с этой ставкой, и все молчат в ответ на её вопросы — значит, она собственность моего друга, благородного Суйодханы!       Считается вежливым усмехаться после сказанных слов хотя бы уголками губ, но Карна и того не исполняет. Видит меня не больше, чем слепой махараджа, так же и смотрит, не прямо на меня, а куда-то в мою сторону, поверх моей головы, с брезгливой жалостью. И продолжает, каждое слово будто подбрасывая и рассекая на лету:       — Не встревай в это дело, Викарна, совсем некстати тебе взбрело в голову поумничать и покрасоваться великодушием! Эта жена многих мужей выиграна по закону, а вытащена сюда на середину — по заслугам! Одета она, полураздета или красуется нагишом перед толпой — всё едино для таких, как она!       Я чувствую, как тёмный румянец стыда жжёт мои щёки, а тёмная ярость — моё сердце. Доселе ядовитые речи Карны задевали только врагов Хастинапуры, и никогда ещё не обращались они против нас! На глаза Бхимы выбиваются слёзы, на подбородок сбегает капелька крови из прокушенной губы, словно лицо его стало переспелым плодом, давшим сок. Пальцы Арджуны, кажется, сейчас продавят его плечо до кости.       — А тебе, женщина, мы желаем только добра, — гневно продолжает Карна. — Даже если ты не рабыня — ты супруга раба. В таком положении не обязательно оставаться с негодным мужем, тебя никто не осудит за выбор другого мужчины. Воспользуйся благоприятным случаем, найди себе того, кто не станет делить тебя на пятерых и не проиграет в кости. Потому что твой бывший супруг Юдхиштхира, похоже, превратно понимает доблесть и мужество! Думает, что рискнуть женой и поставить её на кон — это и есть верх кшатрийской отваги!       А ты, Карна, и есть первый праведник Хастинапуры? Здешний образ идеального воина, здешнее лекало добродетели? Таково, значит, нутро вашего солнцепоклонника? Твоё ли имя, Карна, означает «чуткий»? Твоё ли сердце, игрушку страстей, шкатулку обид, смеют сравнивать с сердцем Царя Справедливости? Что можешь ты знать обо мне, о моих днях и ночах, что так обходишься со мной?       — Во что превратился сегодня царский двор? Поставьте новых слуг на должное место, — голосом, привыкшим покрывать звуки боя, распоряжается Карна, — лишите их всего, что низшим не подобает! С рабов довольно одной повязки, чтобы прикрыть наготу! И с этой непутёвой тоже снимите одежды царицы и отведите её к служанкам!       Бхима со зверской гримасой сам швыряет свою уттарию на пол, Арджуна стряхивает свою с плеча, яростно глядя в лицо Карне, оба близнеца следуют примеру старших. Раньше, чем кто-то из чужих подступит к Юдхиштхире, Бхима, едва смея, тянет пальцы — и вышитая ткань, которой я со сладостной гордостью любовалась накануне, соструивается с безжизненной руки императора.       Звенят браслеты и ожерелья, раскатываются кольца, падая поверх яркого вороха одежды.       Сушасана так и стоял рядом со мной, словно охотник, что красуется рядом с добытым зверем, и теперь он опускает руку на моё плечо, берётся за край моей тонкой исподней вешти, под которой у меня ничего нет…