Никогда не звучавшее имя

      — Превосходно! — три кости скрываются между ладонями Шакуни, он потирает и прокручивает их, словно священнодействующий жрец, который трением добывает огонь для обряда, а перед тем, как выбросить, подравнивает бруски в ладони, пристукнув о стол. — Благие восемнадцать! Я выиграл ход! Что пожелает добавить к своей ставке не имеющий врагов самрадж?       Юдхиштхира покачивает головой.       — Сотню тысяч золотых нишков, — небрежно называет он. Среди высокородных зрителей поднимается удивлённый шум и звучат возгласы: мол, никто до этого дня не подозревал в императоре Бхараты игрока, способного так зарываться. Но я понимаю: Юдхиштхира хочет разом проиграть нечто несообразное, бросить Шакуни это отступное — и встать от доски.       — А что поставит тигроподобный владыка Куру? — поворачивается Шакуни.       — Только то, что осталось от доброго имени, — Суйодхана начинает говорить медленно, а затем вдруг слова стремительно срываются одно за другим, — некоего хастинапурского принца, после того как он пытался утопить своего связанного брата, подложить ему в постель кобр и гадюк и подмешать ему в пищу смертельный яд!       Последние слова падают в разом помертвевшей тишине. Юдхиштхира порывисто встаёт и сразу же вновь садится. Арджуна быстро кладёт ладонь на плечо Бхимы.       — Равны ли ставки, что скажешь, о Царь Справедливости? — лихорадочно вопрошает Суйодхана. — Много я поставил или ничтожно мало? Ответь же!       Вместо ответа Юдхиштхира делает знак Шакуни бросать кости.       Суйодхана спускается со своего места и любуется положением на доске, обходя её.       Кости катятся и стучат в такой тишине, словно в зале нет ни одного человека.       — Восемнадцать! — объявляет Шакуни. — Снова мой ход. Но сперва — что ещё желают поставить мои царственные племянники, равным образом дорогие моему сердцу?       — Пожалуй, дядюшка, время поднять ставки, — белозубо усмехается Суйодхана. — Что бы мне поставить теперь? Пожалуй, брошу на кон гордость Хастинапуры. Всю, сколько её осталось, когда пошли разговоры, что этот Дурьодхана чужими руками подпалил смоляной дворец, что он пытался дать своим неродным братьям и ма Кунти страшную смерть. Скажи-ка, мой император, высока ли ставка?       — Я поставлю… — Юдхиштхира останавливается и, по обыкновению своему, да будет оно благословенно, долго взвешивает то, что произнесёт дальше. — Если это утолит горечь, я поставлю колесницу, на которой приехал сюда. Ту самую колесницу, которую своими руками снаряжали для императора цари и раджи, смирив свою гордыню, в конце жертвоприношения раджасуйя. Восьмерых белых скакунов из Камбоджи впряг в неё в тот день владетельный Сулакшина, постромки пристёгивал нарешвара Сунитха, Вирата из матсьев закреплял хомуты, а моё знамя на ней утвердил сам повелитель Чеди.       — Поистине такая колесница не имеет цены на земле, — соглашается Шакуни, и кости из его руки ложатся на доску — семенами в борозду раздора, безблагодатным севом. — Восемнадцать — я выиграл ход!       Напрасно я беспокоилась о том, что не увижу выброшенных очков — кажется, смотреть на них сегодня будет незачем! Есть занятие получше — смотреть на лица Юдхиштхиры, Бхишмы, Бхимы, Дроны… махараджи и его почтенных гостей… и гадать, кто же первым остановит откровенно, явно бесчестную игру. Надо заменить кости, эти, верно, подточены или рассверлены…       Суйодхана тем временем вернулся на своё место. Грудь его всё чаще вздымается, словно он только что вошёл после бега или схватки, а не отдыхал на роскошном сидении ювараджи с шёлковой пёстрой обивкой.       — Новая ставка наготове у меня, — быстрее и тише обычного говорит он. — Хочу сыграть на славу наследника Куру… если она ещё существует… раз собственный народ обвиняет меня в том, что я выделил братьям самый худший удел… дал им бесплодную пустыню, кишащую ядовитыми гадами и пыльными демонами… и поди докажи, что таков был собственный выбор Пандавов! Стоит ли такая слава хоть пригоршни каури?.. хоть скорлупки ореха?.. а?.. как думает император?       Суйодхане не сидится, он вновь на ногах и повторно, сужая петли, словно лев прижатую к реке антилопу, обходит Юдхиштхиру, застывшего за доской напротив Шакуни.       — Я предложу в ответ на это чудесных, небывалых, бесценных коней, подаренных князем небесных гандхарвов герою Пхальгуне, — тускло говорит Юдхиштхира. Не глядя протягивает руку налево, находит руку Арджуны и сжимает её. Впрочем, разве он возразит, этот вечно послушный Арджуна?       — Сын моей сестры принимает эту ставку, поистине неслыханную, — кивает Шакуни. — Восемнадцать! Я снова выиграл.       — Раз так — новая ставка, и выше всех прежних! — Суйодхана резко оборачивается на полушаге, захлестнув сам себя концом парчовой накидки, и бросает слова из-за плеча. — Мало мне слухов о Бхиме — идут толки, что брат мой Юдхиштхира до того уж милостив, праведен и воздержан, что ему стоит править не частью Куру, а всем Куру! — Для следующих слов он поворачивается, указывает рукой и смотрит в глаза тому, кого называет: — А наш общий любимец Арджуна перепандавил всех Пандавов, отличился особым манером: оскорбил меня и моего лучшего друга на одной сваямваре, похитил мою невесту, не дожидаясь другой сваямвары… вся Бхарата давилась смехом и шепотками у меня за спиной, но Дурьодхана отходчив и не держит зла, не так ли, Арджуна? И этого вам, Пандавам, показалось мало!       Если человеческий голос умеет переходить в рычание, то это оно и есть.       — И тогда вы пригласили Дурьодхану в свой Дворец наваждений! Где он, асурово отродье, не мог найти закрытые двери! Где он, глупец, снимал одежду, чтобы искупаться в мраморе!       Рука Суйодханы бессознательно хватается за пояс, словно не он сам, а кто-то другой выговорил роковые оскорбительные слова, но оружия нет ни на ком в сабхе, пусто и у него на бёдрах.       — Тот хохот ваших слуг и сейчас стоит у меня в ушах, как грохот обвала! Та усмешечка вашей надменной жены снится мне вместо улыбок моих детей! Скажете, вы к этому непричастны?       Юдхиштхира наконец намерен говорить:       — Царственный брат…       Рассвирепевший человек-лев попирает лапами доску, низко, вплотную к Юдхиштхире, и без обиняков рыкает ему в лицо:       — Вся Куруджангала передаёт эту историю из уст в уста, хотя у моего унижения не было иных свидетелей, кроме Пандавов и их домочадцев! Итак, великий, величайший самрадж, какой ставкой ответишь ты на этот раз, когда на кону — великое, величайшее долготерпение Дурьодханы?       На этот раз Юдхиштхира не медлит, он почти перебивает:       — Три акшаухини. Колесницы, пехота, слоны с вожатыми, упряжные животные, обоз, лазарет и все припасы для них.       — Это же все наши военные силы, всё войско Индрапрастхи, что ты делаешь, брат? — в полный голос говорит Бхима, в полный рост воздвигаясь над Юдхиштхирой, и его последние слова перекрывает восклицание Шакуни:       — Восемнадцать! Я выиграл!       Суйодхана, прерывисто дыша, делает шаг назад от Юдхиштхиры, а тот снова неподвижнее изваяния, только уже сидящего.       Фигурки на доске застыли в пренебрежении, их никто не передвигает.       Широкий, щедро обводящий сабху жест:       — Что ж, до сих пор ты играл с истинно царским размахом, брат Юдхиштхира. Надеюсь, так будет и впредь. Потому что на следующий бросок костей я ставлю Хастинапуру против Индрапрастхи!       Эти два названия сверкают, как молния, — при их свете для каждого, кому ведомы дела этой семьи, должно проясниться если не всё, что происходит, то хотя бы главное. Суйодхана гневлив и вспыльчив, он, конечно, знает это за собой, свою единственную слабость он, как истинный владыка людей, использовал, превратив в преимущество, — дал поверить, что он вне себя от ярости, и завлёк Юдхиштхиру далеко в свою ловушку, по ложно размеченной дороге. Юдхиштхира зря надеялся, что его ответные ставки успокоят гнев — не случилось этого и не могло случиться, ибо гнев приручён и подчинён узде. А сейчас, вне всякого сомнения, прозвучали слова, ради которых затевалось всё это из ряда вон выходящее действо.       Юдхиштхира поднимает затравленные глаза.       — Брат Суйодхана, не надо, не назначай такой ставки, прошу. Я не поставлю в ответ Кхандаву с Индрапрастхой.       — Поставишь, дорогой брат, потому что я вызываю тебя. Не как брат брата, не как хозяин гостя… А как тот, кто оспаривает у императора его титул.       Всё же священная игра? Но Суйодхана первый здесь должен знать, что не так, не затем она затевается.       — Цари, ходящие путём закона, не ставят в игре ни город, ни царство, ни человека. — Почти воочию вижу, как Юдхиштхира пробует на прочность прутья ловушки, в которую добровольно ступил.       — Только если цари, ходящие путём мудрой политики, не бросят им вызов!       Может быть, если бы Юдхиштхира, делая уступку за уступкой брату, называя предыдущие непомерные ставки, дал бы увидеть свою боль, сожаление или ответный гнев, если бы лицо его залил пот или исказили размывающие спокойствие слёзы, если бы он во вспышке гнева перевернул или отшвырнул доску, то его человеческая слабость, лёгшая поверх великодушия, смягчила бы Суйодхану. Но невесть по какой причине двоюродный брат — единственный человек, к которому Юдхиштхира за все годы не сумел подобрать ключа. Увы, именно мягкая сила Юдхиштхиры, его сдержанность перед лицом небывалого действа, в которое его втянули, его готовность к примирению и прощению на любом шаге и привела нас всех к этому пределу. Да, Юдхиштхира держал для Суйодханы дверь открытой до последнего, давал ему возможность отступиться и не творить беззакония против родства. Но вот ведь дикая истина, тем вернее он отсекал возможность решить дело миром. С Суйодханой надо было вести себя иначе, уважением и примирением он мог бы ответить на прямо брошенный вызов, на резкость, ярость и силу, но не на то, что нашлось для него у Юдхиштхиры.       — Это нарушение дхармы, брат, — не оставляет попыток император. — Неужели мало того, что ты уже приобрёл сегодня?       — Это политика, Пандава. Ты у нас знаток всех сортов дхармы, любезный кузен, тебе ли не знать, в чём долг правителя? Любой ценой увеличивать силу своего государства! — Удар ладонью по воздуху. — Кхандава несоразмерно могущественна и самостоятельна, Кхандава сильнее, чем мы предвидели, Кхандава подмяла под себя половину полуострова! Твои владения прямо сейчас пора вернуть в состав Куру, а верховную власть сосредоточить в древней столице. Двум мечам не войти в одни ножны!       Привыкший повелевать голос наращивает силу с каждой фразой, громовые слова железными птицами носятся над головами, и каждая новая грознее своих сестёр:       — Неужели ты думал, что Хастинапура вот так попросту, в ущерб себе, отдаст первенство и титул твоей Индрапрастхе, выстроенной на наше золото, наполненной нашими людьми?       — Куру оказало Кхандаве много благодеяний, — неузнаваемым голосом говорит Юдхиштхира. — Но Кхандава возвратила всё. Те цари, кто следует велениям священной правды, не делают своих подданных и свои земли ставкой в игре. Брат мой, опомнись.       «Скажи ему, что он не единовластный хозяин Куру, он не может ставить царство!» — про себя отчаянно кричу я, но прекрасно знаю, что не докричусь — Юдхиштхира не бросит в лицо Суйодхане, что власть Суйодханы много меньше. А ювараджа Хастинапура продолжает, не снисходя, не уступая:       — Мы прибегаем к игре только оттого, что не хотим развязывать кровопролитье. Мне противны любые уловки, поэтому прямо объявляю тебе о том, что происходит! Тебе, добросердечному, проникнутому кротостью, такой способ действий должен прийтись по душе, разве нет? Но дхарма царя — не в кротости! И если ты, по мягкости своего нрава, не можешь следовать царской дхарме, так не препятствуй её вершению!       — Моё сердце отторгает и такую игру, и такую политику.       — Тебе отлично ведомо, что спор о власти можно решить и игрой! Я бросил тебе вызов, а ты обязан его принять!       Суйодхана, который движется теперь не как царь в зале собрания, а как воин в бою, в следующий миг с усмешкой опирается о столик с угла Юдхиштхиры.       — Кузен, кузен, — совсем по-родственному увещевает он, наклоняясь над сидящим, — нельзя же быть такой банановой пальмой, так гнуться и стелиться под ураганом! Я рискую и сам, ставки равные, против твоей Индрапрастхи я предлагаю не меньшее — свои владения, нашу великую Хастинапуру…       Не соглашайся, Юдхиштхира, беззвучно умоляю я. Не соглашайся.       Юдхиштхира обращает взгляд к махарадже. Не в поисках помощи: он хочет удостовериться, что махараджа не вмешается в последнюю минуту. Но от трона не долетает гневного окрика. И старейший в роду Бхишма, власть которого в кругу семьи выше власти и царя, и императора, молчит тоже, хотя лицо его темнее, чем горло шивы. Молчание этих двоих однозначно: игра поверх игры вершится с их попущения.       — Да ну же, дорогой старший брат, — подхлёстывает коней Суйодхана, — разве ты не хочешь удвоить своё могущество одним счастливым броском? Разве тебе никогда не был желанен наш родной город? Вся эта страна?       — Ни на Хастинапуру, ни на Куру я никогда не притязал, Суйодхана, — голос Юдхиштхиры неестественно ровен. — Подумай об этом. Ещё раз подумай.       — Но играть дальше ты будешь, — добавляет железа в голос Суйодхана. — До последней ставки.       — Я готов продолжать игру.       Бхима и Арджуна попеременно порываются вмешаться, и Юдхиштхира каждый раз останавливает их поднятой ладонью и встречным взглядом. Он сидит ко мне почти спиной, вполоборота, но при этом движении поворачивается, и мне несколько мгновений видны его мягкие черты, большеватый нос и блеск лихорадочно расширенных, как на фреске распахнутых глаз.       — Прошу, дорогой дядюшка! — насмешливое радушие в голосе Суйодханы.       Давно уже никто не тянется к фигурам на доске, передвигая их из квадрата в квадрат и стремясь провести в середину, «в дом». Давно уже кости не переходят в руки Юдхиштхиры.       Шакуни встаёт перед роковым броском и забирает кости в ладонь поразительно красивым, текучим движением. Так долго гоняет их между ладонями, что им впору бы раскалиться, а затем хитрым вывертом кисти заставляет их взлететь и закувыркаться высоко над столом. И… ловит все три в одну руку, не дав коснуться доски.       Весь зал выдыхает как один человек.       Арджуна бел, словно… словно кость, вымытая дождями. На щеках Юдхиштхиры пылает два ярких пятна, лицо Бхимы потемнело, близнецы сидят так, что мне их не видно.       Шакуни делает повторный бросок — и снова перехватывает кости, над самой доской смахнув их из воздуха.       Все следят затаив дыхание, и никто не протестует — наверное, и это тоже не противоречит правилам треклятой игры.       Шакуни выбрасывает кости в третий раз.       — Восемнадцать, — смеётся он не скрываясь, намного раньше, чем брусочки с переглядчивыми самоцветами успокоились на доске. — Снова выиграл!       Кости ещё перекатываются, а четверо из пяти Пандавов уже на ногах, сами как подброшенные. Я осознаю, что давно стою, невидимая им всем, вжавшись лицом в решётку и вцепившись в неё занемевшими руками.       — Вы, сыновья Панду, думаете обо мне незаслуженно плохо, — мягко говорит Суйодхана. — Вы здесь в безопасности. Сядьте по местам, прошу.       — Задержитесь, о император — уж позвольте, до самого конца я буду называть вас императором, мой повелитель, — Шакуни снимает с доски одну из бирюзовых фигурок, держит её в вытянутой руке и словно бы к ней взывает. — Ведь священная игра не может быть закончена, пока император не выиграет, разве не так?       Это глумление над гостями перехлестнуло все берега, можно ли представить большее?       Я вскочила, оставляя позади своих сопровождающих и их растерянные оклики, выбежала с галереи и самым быстрым шагом устремилась к себе, благо мне отвели совсем недальние покои. Я понимала, что в сабхе мне оставаться нельзя: никто здесь не в безопасности, в том числе и я, а если я спущусь к своим мужьям, безоружным, оскорблённым, оказавшимся во враждебном кольце, им придётся думать не только друг о друге, но и обо мне.