Никогда не звучавшее имя

      — Нет, стой, подожди!       Я сама едва верю в то, что слышу свой голос, — и всё же я не сдаюсь, а продолжаю сражаться.       — Раньше, чем ты потащишь меня в ваши внутренние покои, деверь Сушасана, я должна поприветствовать наших с тобой старших! О владыка царства, о старейший здесь Бхишма, о наставник доблести Дрона! Прошу принять мои поклоны, почтенные, хотя бы сейчас, ведь я никак не могла исполнить свой долг невестки великого рода ранее! Мне никак не удавалось склониться перед вами, когда меня тащили по сабхе за волосы!       Даже равнодушное лицо Дроны искажается от попавших в цель слов, не говоря уж о Бхишме и Дхритараштре.       — Заставь служанку умолкнуть, Сушасана, раздень её и отправь отсюда! — с досадой повторяет Карна.       Он так близко ко мне, как никогда ещё не бывал, он останавливается перед Юдхиштхирой, я вижу обоих одновременно. Мой старший муж не поднимает глаз, взгляд его прикован к полу, как у последнего шудры, он смотрит куда-то под ноги Карны, и лицо у него такое, словно он вот-вот потеряет сознание. И, клянусь, сходство между этими двумя мне не мерещится.       — Берегись, великий Карна, — кричу в ответ я, — все вы перешли границу закона! Или сами не сознаёте, какое беззаконие творите?       — Беззаконие? Закон? Всякому милая, о таких, как ты, закон говорит: кто из женщин сойдётся с четвёртым, та распутна, а кто с пятым — ту признают развратной, — с гримасой утомлённой брезгливости снисходит до ответа Карна.       — Что это? Неужели я когда-то назвала тебя сыном суты, тем, кто ты есть, — и до сих пор ты держишь на меня обиду?       Глаза «великого Карны» расширяются, даже рот приоткрывается, как у обманутого ребёнка, он отступает на шаг… и тут я поневоле понимаю. Меньше всего мне сейчас до Карны и до его чувств, но он же забыл! Всё он забыл! Стёр из памяти! Столько лет назад… столько всего происходило… бесконечные войны его и отлучки… и сам он, и Суйодхана давно женаты… Меня при каждой встрече с ним жгли и устыжали мои же слова, брошенные ему на сваямваре, для меня моя ошибка свежа словно вчерашняя, помнить должна оскорбившая, а не оскорблённая сторона, и великий Карна — давно не помнит! Оскорбление, которое я ему нанесла при первой встрече, он извлёк из памяти только теперь — и сопоставляет со своими речами обо мне, а они превратились в мелочную, низкую месть мужчины женщине, что его отвергла. Никогда я не видела, чтобы выражение глаз у человека менялось так быстро, как это происходит сейчас с Карной: от праведного торжества — к смятению, смущению... сочувствию. Если не показалось мне, он за один миг чуть лучше узнал себя, понял что-то о своём пути...       А Суйодхана молчит и молчит. И Юдхиштхира тоже — но никто уже и не смотрит на бывшего самраджа.       — На ней и так осталась единственная тряпка, — в ответ Карне цедит Сушасана, с отвращением дёрнув край того скудного одеяния, что я судорожно запахиваю на себе, — что ещё с неё снимать?       — Подожди, не исполняй, Сушасана! — отшатываюсь я. — Ты предлагал мне позвать на помощь Арджуну и Кришну? Всех своих мужей, всех родичей, одного за другим, я уже звала, из всех мне осталось позвать того, кого здесь нет, видно, он откликнется первее вас! О Кришна из рода Яду! — сомкнув руки высоко над запрокинутой головой, я даю волю прорвавшимся наконец слезам и рыданиям. — Ты, Раначора, Дезертир! Ты, Джанардана, Подстрекатель! Ты, обладающий сомнительной славой, появись здесь, останови несомненное бесславье! — Я так кричу и заклинаю навзрыд, словно и вправду надеюсь, что меня услышат в бесконечно далёкой счастливой Двараке. — Здесь десятки мужчин, цвет Индии, герои, чья слава безупречна, чья храбрость превосходит всё мыслимое, не могут защитить униженную женщину друг от друга! Услышь, о Кришна!       — Карна, Шакуни, ничего не могу с ней поделать! — с ответным вскриком досады брат Суйодханы швырнул свободный конец моей злосчастной полурастерзанной вешти мне же в лицо, выдавая, что отведённая роль начала ему претить. — К ней руку не протяни, сами слышите, накрутила вокруг себя сто слоёв словес! Всё, меня утомила возня с этой даси, пусть другой возьмётся, если непременно кому-то нужно!       Даси! Слово «служанка» они пестуют на губах и перебрасывают друг другу с почти чувственным наслаждением. О, если только мы переживём этот день, если уйдём отсюда живыми, впредь я накрепко запомню и уже никогда не забуду постыдную тайну своей исключительности! Чтобы о тебе шла слава самой желанной, мало быть совершенством! Наша страна полна красоты, дочери охотников и пастухов одарены обликом богинь, но только во мне есть нечто неповторимое, некая заветная родинка, некое зёрнышко перца на дне плошки. Я не первая красавица Индии, я иное! Правда такова, что это не Кришна — Подстрекатель, это я — живое подстрекательство, самое знаменитое, напоказ перед всеми выставленное отступление от правил, в плоть облечённый призыв к адхарме. Царица-служанка, императрица-рабыня, высокая, неприступная, горделивая, вот только темнокожая и черноглазая, как последняя рыбачка. Да ещё и принадлежащая многим сразу! Эта необыкновенность и дала мне сомнительное первенство, выделила меня среди всех, подарила наигоршую участь.       Я вижу, как переглядываются Бхишма, Дрона, Видура. С них довольно, но как прекратить происходящее, они не могут решить.       — Все здесь обещали мне любовь и защиту! — я озираю стоящих и сидящих мужчин, вблизи и в углах, передо мной мелькают лица умолкшего Викарны, Шакуни, Арджуны... снова и всегда — Арджуны!       — Пусть Дхармараджа всё-таки определит… — с отчаянием предлагает Видура.       И тут наконец-то одно из молчаний заканчивается. Печать с уст совлекает тот, кто до поры следил со своего высокого трона рядом с царским местом, прищурясь, положив левую ногу стопой на колено правой, похлопывая по ней и откровенно тешась творящимся безумием:       — Довольно! Довольно. Хватит всего этого.       Сквозь жгучие слёзы глядя на насмешливое спокойствие Суйодханы, я вижу подтверждение своей догадке: недавний надрыв его, когда он сотворял неслыханное — бросал на доску честь, доблесть, доброе имя, выманивая у Юдхиштхиры ответные огромные ставки, — был наигрышем. Но исход партии в кости отвечает его замыслу, так ради чего он продолжает, неужели ему мало? Или он задумал для нас, для меня ещё худшее?       — Прошу, оставьте в покое брата Юдхиштхиру, — укоризненно призывает Суйодхана. — Разве вы не видите, что он вне себя, впал в крайнее бесчувствие от проигрыша? Что может он решить в таком состоянии, как он будет цитировать дхарма-сутры, как назовётся перед старшими Сыном Правды?       Сменив гнев на милость, Суйодхана улыбается мне — он обучен теми же наставниками, что и Арджуна, обучен не хуже Арджуны и тоже умеет переворачивать происходящее иной стороной.       — Ты утверждаешь, что твой супруг не имел права тебя поставить? Превосходно, Драупади, несравненная.       Я отвечаю ему свирепым взглядом. Не верит же он вправду, что бросок костей превратил императрицу в простушку-служанку, сердце которой можно покорить внезапной мягкостью после выволочки?       — Мы сейчас выйдем из этого положения так, — сколь угодно грозные взгляды не оказывают на Суйодхану никакого действия. — Пусть братья мои Пандавы подтвердят, что Юдхиштхира ни ими, ни тобой не распоряжается. Конечно, прискорбно, что Царь Справедливости играл на то, что ему не принадлежит, зато ты освободишься, и они тоже!       Тут Суйодхана подносит руку к виску, словно его осенила лучшая мысль.       — А может быть, непогрешимый Царь Справедливости, всегда пребывающий в законе, сам пожелает вынести суждение, если только он в силах, если он меня слышит: владеет ли муж женой? И владеет ли старший брат — младшими братьями? Дхармараджа, рассуди, прошу!       Бесчувственное молчание. Копна тёмных с проблесками бронзы волос закрывает низко, к самому игровому полю наклонённое лицо Юдхиштхиры.       — Представляется мне, что никто здесь не способен ответить на этот вопрос лишь потому, что всем неизъяснимо горько видеть перед собой унижение женщины и злополучную судьбу её мужей... всех пяти её мужей.       Суйодхана говорит отчётливо, но совсем негромко — приём общеизвестный и безотказный. Гневные или оскорбительные выкрики почти сразу сходят на нет, сменяясь возгласами похвалы и поддержки — Суйодхана давно и прочно завоевал все сердца в этом собрании.       — И вечно так с моим братом Юдхиштхирой, и всегда так с этими Пандавами! — досадует ювараджа. — Никогда не уследишь, как благородная забава или немудрящее развлечение превращается с ними в судебную тяжбу, вязкую и путаную. Ответьте хоть кто-нибудь, господин он вам и ей или не господин сейчас? И была у него власть проиграть вас всех или не было такой власти? Ну? Арджуна, дорогой, скажи хоть ты, например?       Не Бхима... сразу — Арджуна. Суйодхана знает, где тонко, похоже, знает о нас всё.       Арджуна медленно поднимает глаза и выговаривает, с трудом, словно преодолевая сопротивление, словно против сильного ветра идя:       — До этого дня все мы принадлежали моему старшему брату как главе семьи. Чьим повелителем он остался, когда проиграл себя, решать не мне. Это решение принадлежит или ему самому, или старшим из Кауравов. И раз имеющие право решать молчат, я не возьму это на себя.       Выверенные, взвешенные речи — и когда они сходят с его губ, он глядит не куда-нибудь, а прямо мне в глаза. Чтобы я ни минуты не сомневалась, что он делает этот шаг в полном сознании происходящего. Чтобы я не ошиблась в том, что он вновь, как в день нашей первой встречи, от меня отрекается. У меня всё обрывается внутри — наверное, такое чувствуют, когда теряют нерождённое дитя.       — Прискорбно, — повторяет Суйодхана, осуждающе встряхнув размётанной львиной гривой. — Драупади, ты достойна куда лучшего супруга, безупречная, чем любой из них. Другой супруг защитил бы тебя…       — Защиту? Лучшего мужа? — враз охрипнув, скрежетно переспрашивает Бхима. — Это ты предлагаешь нашей жене при нас?       — Такую жену — стоило бы защищать от таких мужей! — слова Сушасаны звучат хлёсткими оплеухами. — От вас ей пользы, как от антилопьих чучел!       Суйодхана чуть приметно гнёт бровь в ответ на запальчивость брата.       — Как справедливо сказала Драупади, — тем безмятежнее вещает он, — здесь все обещали ей любовь и защиту. Раз она когда-то не захотела сесть на левое бедро царя Куру, на место жены, её место — на правом бедре, там, куда садится невестка, и сейчас…       — И сейчас, Дурьодхана, ты сам указал на то место, которое я размозжу тебе в кровавую кашу! — взрёвывает Бхима.       Дикий порыв горячего ветра, которого в этом внутреннем зале отродясь не бывало, погасив половину светильников, так яростно вздувает одежду присутствующих, что с кого-то даже слетает верхняя накидка, принесённая к моим ногам. И Бхима почти шёпотом доканчивает:       — Свет погас.       — Так пойди и зажги его, слуга! — насмешничает Сушасана.       Бхима вытирает щёки. Оттого, что он не может применить силу, руки и губы его приметно дрожат, он вытягивает руки перед собой словно напоказ и сам смотрит на них, не стыдясь этой дрожи, дрожит и голос, когда он говорит такое, чего никто не ожидал от этого огромного человека:       — Свет, который мы несли в себе, погас, когда оскорбили нашу жену.