Во всеоружии

25 декабря 1994 года

На Святочном балу Гермиона узнала, что способна ненавидеть самых близких и дорогих людей. Узнала какова на вкус обида, что счастье недолговечно, а триумф скоротечен. Узнала, что её имя совсем не звучит на болгарском, и каково это, злиться — заслуженно или нет — на Рона Уизли. Когда она вернулась в спальню, глаза у неё были красные, заплаканные, тушь растеклась по щекам. Гермиона долго копалась в нижнем ящике платяного шкафа. Постоянно шмыгала носом и тёрла его. Запоздало Гермиона заметила выбившийся из причёски локон, щекочущий кожу на плече. «Том, — написала она через минуту, с силой царапая по пергаменту, едва не ломая кончик пера, словно пытаясь вдавить чернила в страницу быстрее, безжалостнее, грубее. — Ты тут?» Последний раз она писала в дневнике несколько месяцев назад. Она зажмурилась. Перед глазами всплыло искривлённое от гнева лицо Рона, словно вживую она слышала, как он жалуется на Виктора и на неё, перекрикивая грохот оркестра… «Гермиона? Ты в порядке?» Она задохнулась от смеха. Как же давно они разговаривали… «Хочу увидеть тебя прямо сейчас», — написала она в ответ, пытаясь ослабить завязки на платье. Она задыхалась. «Ухватись покрепче», — предупредил Том. Она знала, что совершает сейчас ошибку. Но сжала в руке палочку и ухватилась за потёртую кожу обложки, и… Комната словно накренилась. Какая-то сила потянула Гермиону вперёд. И она упала.

***

Том Реддл был совсем не таким, каким она его себе представляла. Том Реддл был очень красив — что само по себе несправедливо. У него — бледная словно светящаяся кожа, большие тёмные глаза и густые чёрные ресницы, высокие скулы, алые губы и изящный подбородок. Волнистые тёмные волосы, выверенная улыбка, широкие плечи, и ещё он был высоким, и Гермиона не могла… не могла поверить, что… — Гермиона? — позвал он. Что-то придавало его голосу удивительное звучание; и, конечно, его голос был глубоким, с силой и жаром он отдавался эхом в её крови. И она почувствовала себя вдруг застигнутой врасплох и абсолютно растерянной. — Том Ярволо Реддл, — прошептала она, отступая назад и в сторону, чтобы точно быть уверенной, что находится вне его досягаемости. Они были в Хогвартсе — эти древние стены трудно не узнать. Они стояли снаружи, в одном из внутренних двориков, преграждающих проход в Запретный лес. Воздух был тёплым, над головой светила полная луна, а по стрёкоту сверчков в кусте можжевельника неподалёку можно было предположить, что сейчас начало лета. — С тобой всё в порядке? — повторил он свой вопрос, сунув руки в карманы. Галстук цветов Слизерина не был затянут и свободно болтался на шее. — Ты выглядишь… расстроенной. — Потому что расстроена, — сердито ответила она. — Где мы? Что это за воспоминание? Его губы дрогнули. И он небрежно заметил: — Вижу, ты захватила с собой палочку. — Конечно захватила, — огрызнулась она в ответ. — Откуда мне знать, в чём ты солгал, а в чём нет? Так, если понадобится, то я смогу себя защитить. Он фыркнул и повернулся к замку, прищуриваясь, словно что-то рассматривая. Гермиона проследила за его взглядом и заметила приближающегося к ним первокурсника, он вытянул ладони перед собой словно чашу. — Не волнуйся, он нас не увидит, — уверил её Том. — А кто он? Том пожал плечами. — Я, разумеется. В тринадцать лет. В замешательстве она наблюдала, как мальчик приблизился и опустился на колени, и, украдкой оглядев двор, зашипел на свои руки. — Что он… — она осеклась, поражённая увиденным. Небольшая тёмно-зелёная змейка выскользнула из его рук. Явно радуясь её побегу, мальчик немного смущённо улыбнулся и поднялся на ноги. — Семикурсник-гриффиндорец решил разыграть студенток-слизеринок, — тихо пояснил Реддл. — Засунул кучу ужей в их корзины для белья. Прингл — тогдашний завхоз — предложил всех… изничтожить. Решил, что так будет проще, чем ловить каждого. — Должно быть он не знал, что ты змееуст, — с уверенностью заметила Гермиона. Том смерил её взглядом. — Разумеется. И я спас змей от Прингла. Именно так мои сокурсники-слизеринцы узнали о моих… способностях. Сначала вот об этой, а потом обо всех остальных. Она сложила руки на груди. — О чём ты сейчас пытаешься сказать? Том неожиданно хихикнул, и его смешок смутил Гермиону. И она не знала, почему именно. — Мне всегда нравились змеи, Гермиона, — легко ответил он. — А о том, что мне нравится, я забочусь очень хорошо.

1 марта 1995 года

После Рождества они стали чаще общаться. Куда бы не пошла, она везде брала с собой дневник: в библиотеку, в Большой зал и даже на занятия с Гарри… она рассказала Тому, как высоко ценит «Историю Хогвартса», призналась, что всегда хотела знать, вправду ли так сложно приготовить качественное оборотное зелье, как пишут в учебнике. А он поделился своими воспоминаниями о сдаче ТРИТОН, казался абсолютно очарованным её решимостью делать подробные конспекты, и завлёк в двухчасовой диспут об использовании Министерством Поцелуя дементора, как аналога смертной казни. Том был полон благоговения перед магией и всем, чего можно было с её помощью добиться. И храбро бросался учить Гермиону основным принципам легилименции, используя стеклянную крышку-колпак и каменную чашу, которую называл Омутом памяти. Она не называла свою фамилию и не рассказывала, что была маглорождённой, единственной дочерью двух стоматологов, представителей среднего класса, и что страдала от чувства собственного интеллектуального превосходства. Однажды она не сняла свой гриффиндорский красно-золотой галстук, погружаясь в умиротворение осеннего вечера у озера в памяти Тома, и стойко продержалась сорок с лишним минут, пока Том не отошёл от потрясения и позволил без осуждения и язвительных выпадов рассказать о её распределении. Он рассказал Гермионе, что сирота, что, и это было сказано с гордостью, его мать прямой потомок Салазара Слизерина, последняя в роду… а отец магл. — Ты полукровка?! — ошеломлённо выпалила она. Он ухмыльнулся. — Мне нравится думать, что кровь Слизерина во мне более чем компенсирует магловское происхождение. — А твой отец… ещё жив? — быстро вставила она. На лице Тома появилось странное выражение, которое Гермиона не смогла расшифровать. — Нет, — коротко ответил он. — Мёртв. Гермиона находила Тома обворожительным, даже исключительным, и можно было сказать, что эгоистично радовалась, что он запер в дневнике свою шестнадцатилетнюю копию. Она знала, что играла с огнём. Гермиона хотела бы поглумиться над такой метафорой, скривиться, презрительно фыркнуть, а после просто выбросить из головы, но… точнее этих первых пришедших на ум слов не придумаешь. Только сейчас она, наконец, поняла их истинный смысл. Потому что она была спичкой, а он — пламенем, и не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что ничего хорошего из этого не выйдет. Она вспыхнет. И сгорит. Станет пеплом, а Тому Реддлу и дневнику ничего не будет, и всё же… И всё же… всё же… всё же она не перестала писать. В конце концов, Рон неохотно извинился, и с натяжкой можно было сказать, что остаток учебного года прошёл нормально. Пока не пришло время третьего — и последнего — испытания Турнира Трёх Волшебников. Участникам нужно было пройти лабиринт: непростая задача, учитывая количество ответвлений и изгибов и наличия опасных волшебных существ. Настоящая катастрофа. Трагедия.

24 июня 1995 года

Она видела, как Гарри вдруг появился на площадке перед лабиринтом, судорожно хватаясь за тело Седрика Диггори и неся какую-то бессмыслицу. Круглые очки на нём перекосило, хотя нет, они сломались. Правильнее всего — разбились. И Гермиона знала, что случилось что-то ужасное. Знала, что совсем скоро жизнь изменится, причём очень круто. И она просто не смогла удержаться, не могла совладать с собственными руками, когда они вытаскивали реддлловский дневник из её сумки, когда они открывали его в первом попавшемся месте. Сердце стучало как бешеное, Гермиона едва ли не задыхалась от паники. «Повтори ещё раз, — начала она, но вздрогнула, услышав рыдания матери Седрика, доносящиеся с противоположного края квиддичного поля. — Повтори! Ты знаешь, кто такой Волдеморт?» «Опять? Ты шутишь? Что слу…» «Том, пожалуйста». «Я тебе уже говорил, Гермиона, я ни черта не знаю о Волдеморте. Пока ты мне не сказала о нём, я и не слышал даже это имя». — Думаю, Грюм повёл Гарри в замок. Надо, наверное, найти Дамблдора… — лицо Рона было белым, как полотно. — Хм-м-м… Да, надо… нам надо… немедленно найти Дамблдора, — пробормотала она, снова и снова прокручивая в голове ответ Тома. Вокруг началась паника, толпа волновалась, люди пересказывали друг другу случившееся, или то, что, как они думали, случилось. Гермиона отсеивала крики, визг, сумасшедшие предположения, что Сами-Знаете-Кто вернулся, что он уже тут, что… — Конечно, идём! — пробормотал Рон. Он сбежал по шаткой лестнице с трибуны вниз. Вдох-выдох. Кто-то подтолкнул её в спину, с ирландским акцентом сказал поторапливаться… вдох-выдох. «Гермиона?» — Гермиона? — позвал Рон извне. Вдох-выдох. Ей нужно, чтобы все становились, замерли, перестали кричать… — Гермиона, ты где? — кричал Рон. «Гермиона, куда ты собралась идти?» Вдох-выдох. — Я здесь! — громко сказала она. И, расправив плечи, стала проталкиваться через толпу. Дневник она едва успела запихнуть в сумку: Рон схватил её за запястье. Вдох-выдох.

***

Гарри заявил, что Волдеморт вернулся, но все посчитали его безумцем. Гермиона перестала писать Тому Реддлу, завернула дневник в наволочку с феей Динь-Динь — тщательно выстиранный отголосок её детства — и оставила его гнить под матрасом на всё лето, пока навещала Виктора в Болгарии. Ещё она рассказала Дамблдору о хоркруксах. Она рассказала ему обо всём первого сентября, едва сойдя с Хогвартс-экспресса. На отвороте её кардигана поблёскивал значок старосты, ногти были обгрызены, на пальцах появились заусеницы. Гермиона была готова, что Дамблдор разочаруется в ней, будет осуждать, начнёт презирать и будет хмуро смотреть на неё. А вместо этого, он поручил ей миссию. Дал задание. Она должна была вступить в Орден Феникса, пройти ускоренный курс по Тёмной магии и выучиться у настоящего Грюма и Сириуса Блэка всевозможным приёмам. Она должна была подружиться с Томом Реддлом — нужно было заставить его довериться ей, чтобы выведать все секреты и получить доступ к воспоминаниям. И докладываться Дамблдору раз в две недели, по четвергам. И несмотря ни на что — она ничего не должна была рассказывать Гарри.