Во всеоружии

2 сентября 1995 года

Была не по сезону тёплая погода. Гермиона убрала волосы под широкую жёлтую повязку, взяла тёмно-синий клетчатый плед и дневник Тома Реддла. И, извинившись перед Гарри, Роном и Джинни, направилась к озеру. Гигантский кальмар плавал у самой поверхности, на серо-голубом небе не было ни облачка. Она нервничала. Всего лишь в каких-то двенадцати ярдах¹ загорали Лаванда Браун и Парвати Патил. Гермиона стянула волосы в неряшливый пучок на затылке. Как же ей не хотелось… «Том», — наконец, написала она, разместив дневник на коленях. «Гермиона? Что случилось? Ты так давно не писала, что я начал думать, что сделал что-то не так. Ты в порядке?» Она закусила губу. «Да, я в порядке. И да, кое-что случилось. Кое-что очень неприятное. Осталась без дневника и только смогла получить его обратно. Прости, что долго не писала». «Так что случилось? Я переживаю за тебя». Она скривилась. «Я бы предпочла сказать это лично. Если, конечно, ты не против». «Конечно не против, — быстро ответил он. — Я соскучился». Как будто издалека до Гермионы донёсся громкий и звонкий смех Лаванды, эхом разнёсшийся по окрестностям. От него было не по себе: слишком реальный, слишком насмешливый. «Я тоже». Она никогда раньше не лгала, и начинать сейчас совершенно не хотелось.

***

Дамблдор настаивал, что в шестнадцать лет Том точно знал, кто такой Волдеморт. Ещё он настаивал, что в шестнадцать лет Том точно знал, что делал, когда выпускал василиска из Тайной комнаты. Не было никакой случайности. Дамблдор настаивал, что в шестнадцать лет Том Реддл непревзойдённо умел хитрить и манипулировать, и он играл с ней — искусно и деликатно, словно музыкант-виртуоз на любимой скрипке, — с того самого момента, как Гермиона взяла дневник в руки, и решила всё-таки написать в нём. — Да что такого может знать шестнадцатилетний Том Реддл о своём будущем, что поможет победить Сами-знаете-кого? — выдавила она, ещё не до конца отойдя от шока. — Иногда полезно понять врага, узнать, что ему дороже всего, — любезно ответил Дамблдор. Гермиона кивнула. Тому Реддлу нельзя доверять, он лгал и играл с ней, должен был, и ей не следовало забывать об этом. Только не снова.

2 октября 1995 года

«Это просто паранойя», — подумалось ей сначала. Это просто её воображение, что Том прищуривался — едва-едва, но заметно, — стоило совсем невинно спросить о учителях, сокурсниках, получались или нет Непростительные. Это просто она придумала сама себе, что между ними появлялось напряжение — неловкое, такое очевидное и наэлектризованное, — стоило спросить о Волдеморте. Но нет. — Гермиона, — сказал он. Был четверг, они — в библиотеке. Том сидел, беспечно вытянув ноги и закинув одну на другую. Гермиона листала старый учебник по Чарам, который больше не переиздавали. — Как хорошо ты знаешь Альбуса Дамблдора? Кажется, ты упоминала его год назад. Вроде бы, грозилась отнести ему мой дневник. Она замерла. — Он сейчас директор школы. А что? Он поднялся, потягиваясь отчего рубашка обтянула торс: белое накрахмаленное льняное полотно подчеркнуло линию груди. Во рту стало сухо. — Да нет, ничего. Просто это интересное совпадение, — задумчиво произнёс он, ведя изящными длинными пальцами по деревянной книжной полке. — Ну, я имею в виду, то, что мы оба его знаем. Он меня всегда ненавидел… думаю, он бы завалил меня на Трансфигурации, если бы был уверен, что это сойдёт ему с рук. Она сглотнула. — И почему же он так тебя ненавидел? Он медленно, шаг за шагом брёл от конца стола к Гермионе, подбираясь всё ближе и ближе. — Честно говоря, для меня это тайна. Учитывая, что это он рассказал мне о магии, ко… о, ты не знала? Она моргнула. — Нет, не знала. — О-о-о… ну… это он пришёл в приют, рассказал, почему я отличаюсь от других детей. В общем-то, можно сказать, что я ему понравился. Но стоило шляпе распределить меня на Слизерин… и он стал холодно относиться. Чёрт его знает почему. Во впадинке между ключицами стал собираться пот. — Очень странно, — медленно ответила она. — Наверное, мне стоит спросить его об этом. Он остановился около её стула, постукивая пальцами, провёл по столешнице, отслеживая все линии и изгибы прожилок, спилы сучков. И Гермиона вдруг с удивлением осознала, что на протяжении всего разговора он кружил вокруг, словно ястреб в поисках добычи, что он кровожадно и нетерпеливо выжидал, чтобы броситься, закогтить добычу и убить. — Наверное, стоит, — сказал он с небольшой, едва различимой улыбкой. Между его губами блеснули белоснежные зубы. Сердце Гермионы пропустило удар.

***

Все избегали Гарри. В январе он рассказал, что в школе кошмары стали ещё невыносимей. — Ты только не смейся, — сказал он таким тоном, словно собирался признаться в каком-то преступлении, — но я думаю, что это видения. Думаю, что я вижу то, что видит Волдеморт. И не знаю, важно ли это, но он, кажется, не знает, что я в его голове. Это так сбивает с толку. От этих слов Гермиона не на шутку разволновалась. — Если ты видишь то же, что и он, то рано или поздно он увидит то же, что и ты, — заметила она. — Ты слышал о легилименции? Ты должен научиться защищать свой разум, Гарри. Я могу помочь… это не так сложно, если постоянно практиковаться. — Ты знаешь, как? Она вспыхнула. — Я… да, меня в прошлом году научили, — уклончиво ответила она. — Так ты хочешь научиться защищать разум или нет? Это избавит тебя от кошмаров. Не так давно Рон начал встречаться с Лавандой Браун. Последние три месяца его в большинстве случаев можно было найти у каморки для мётел с припухшими губами и чётким отпечатком помады на воротнике. Гермиона чувствовала только слабые уколы ревности; она была слишком занята, чтобы чувствовать что-то ещё. Гермиона заказала в магазине в Лютном переулке кипу старинных книг, по большей части бесполезных, написала семистраничное письмо преподавателю по Тёмным искусствам в Дурмстранг, в котором отдельно подчеркнула, что ей надо узнать о хоркруксах, и слово «хоркрукс» она подчеркнула дважды. Каждый день она навещала Тома в перерывах между уроками и перед сном. Особое внимание уделяла любым названным им именам и датам, двусмысленными фактам жизни, на которые он крайне осмотрительно только намекал. Их разговоры больше напоминали шахматные партии: строго продуманные, иногда шутливые диалоги заканчивались шахом и матом. Она ненавидела себя за то, что наслаждалась этим. За то, что наслаждалась им. Гермиона предполагала, что Дамблдор что-то такое знал о Томе Реддле — и чего не знала она, — что-то очень важное, провокационное, крайне необходимое для победы над Волдемортом. Для победы Гарри над Волдемортом. И была полна решимости узнать, что именно.

11 марта 1996 года

— Ты всегда приводишь меня в лето! — Она вздохнула. Гермиона расслабленно сидела на траве, запрокинув голову к солнцу. — Почему? И откуда у тебя столько воспоминаний с хорошей погодой?! Мы же в Шотландии! Он протянул руку, чтобы расстегнуть верхнюю пуговицу своей рубашки. — Подумал, что тебе приятнее было бы видеть хорошую погоду, — сказал он и приподнялся на локтях. — Тебе не нравится? Только скажи, и я уверен, что подберу грозу тебе по вкусу. — Ну нет, мне их и там хватает! — раздражённо заметила она. — Сейчас март. — Да ладно, всё не может быть настолько плохо… — Там неплохо, но… это из-за моего друга, — объяснила Гермиона. Она осторожно сорвала одуванчик и, дунув, смотрела, как разлетаются по ветру его семена. — На него сейчас… многое навалилось. И меня расстраивает, что я никак не могу помочь. — А твой… друг, — мягко уточнил он. — Вы с ним встречаетесь? Она подавилась воздухом. — Что? Нет, конечно! Он… мы давно дружим. Он мне как брат. Том расслабился. А Гермиона наоборот почувствовала себя так, словно грудь сдавило. — Так и в чём проблема? Может, я могу помочь? — предложил он, придвинувшись ближе. Она покосилась на его правую руку, которая была всего в каком-то дюйме² от её бедра. И только тут до Гермионы дошло, что юбка задралась, что серо-золотая плиссированная ткань прикрывает только верх, и — к потрясению Гермионы — Том мог видеть россыпь тёмно-коричневых веснушек, покрывших бёдра… — Гермиона? Его глаза вдруг показались совершенно бездонными. — Что случится, если ты дотронешься до меня? — тихо спросила она. Он облизнул губы. — А разве я до тебя раньше не дотрагивался? — Нет, никогда. — М-м-м. — Он поднял руку. — Можно я прикоснусь сейчас? Это было одновременно и испытание, и вызов, и обещание… она знала это, чувствовала, как и знала, что необдуманно, глупо и безрассудно опускать подбородок и дарить Тому Реддлу самую нежную улыбку, на какую только была способна, она всё знала… Но также она знала, что Рон не мог ни в чём отказать Лаванде в те дни, когда на нём красовались багровые засосы со следами помады. Драко Малфой несколько недель был необъяснимо мил, стоило разок увидеть её полуодетой-полураздетой в ванной старост. А Кормак МакЛагген готов был пойти следом за ней в библиотеку, чтобы пригласить на свидание в Хогсмид. Так что… — Даже должен, — прошептала она. Его ответная ухмылка была больше похожа на звериный оскал.

***

Сражение в Отделе Тайн было настолько же поучительным, насколько и ужасным. Люциус Малфой — она почти о нём забыла, забыла, что это он был ответственен за всё, что произошло между ней и Томом Реддлом — загнал Гермиону в угол, стоило потерять из виду Гарри, Луну и Сириуса. — Гермиона Грейнджер, — промурлыкал Малфой, угрожающе надвигаясь. Его бархатистый голос совершенно не вязался ни с кривой маской Пожирателя Смерти, ни с нервной улыбкой, ни со суженными, словно булавочная головка, зрачками. Гермиона никогда раньше не видела его таким растрёпанным, настолько не в духе, и всего на секунду задумалась, чего же он так боится… — Кто вам приказал дать мне его дневник? — спросила она, упёршись ладонями в стену. — Его дневник, — Малфой усмехнулся. Но тут его взгляд стал жёстче. — Вы хотите сказать, мисс Грейнджер, что писали в дневнике? Вы писали в его дневнике, и… стоите передо мной. Живая. Целая и невредимая. Как необычно… Она усмехнулась, незаметно переступая с ноги на ногу и чуть сдвигаясь, надеясь нащупать дверную ручку. — И что с того? — требовательно спросила она. — Я знаю, чей это дневник. Но я хочу понять, кто подал вам идею отправить его в Хогвартс. Таким ведь был план, да? Вернуть его с кем-нибудь в Хогвартс, открыть Тайную комнату, натравить василиска на ничего не подозревающих грязнокровок? Его светлые, едва различимые брови изогнулись в изумлении: — Откуда ты… — Авада Кедавра! — выкрикнул кто-то за его спиной. Вокруг нарастал хаос. Тело Малфоя начало клониться вперёд, его серые глаза остекленели и расфокусировались. От ужаса у Гермионы перехватило дыхание; она не могла ни вдохнуть, ни сдвинуться с места; разум словно парализовало… а потом она увидела Антонина Долохова. Гермиона кинулась прочь, не разбирая дороги, Долохов что-то пробормотал, как ей показалось — по-русски, — и вместе с фиолетовым свечением от вылетевшего из палочки проклятия Гермиону, словно взрывной волной, впечатало в пол. И корчась от боли, она была даже благодарна, пусть это и было с её стороны трусостью, что он не запустил Смертельное проклятие, дав короткую отсрочку. И, прежде, чем потерять сознание, Гермиона почувствовала ослепляющую боль от беспокойства, исходящего, казалось, разом ото всех страниц лежащего в заднем кармане джинсов дневника Тома Реддла… Очнулась она уже в больнице Святого Мунго, укрытая колючими бежевыми одеялом по самый подбородок. Болела голова, ныли сломанные ребра. Рон был в истерике, Гарри находился в кататоническом ступоре. Сириус Блэк — мёртв. Теперь только двое знали правду о Гермионе и Томе Реддле. _____ ¹ ЯРД — единица измерения, принятая в Англии. Один дюйм равен 0,9144 метра. Двенадцать ярдов — это примерно одиннадцать метров. ² ДЮЙМ — единица измерения, принятая в Англии. Принято считать, что один дюйм равен 2,54 сантиметра.