Кто решится поспорить?

Алекс сияет, как золотая монета Сент-Годенса*. Он приехал с Даком в Международный аэропорт Лос-Анджелеса, чтобы встретить меня, и теперь я иду рядом с ним, а Дак позади несёт мои вещи. Мы стремительно движемся по зеркально гладкому, выложенному светлыми с чёрным узором каменными плитами полу на выход из терминала. Под высоченным арочным потолком много воздуха и много света, заливающего огромный зал сквозь стеклянные стены. Алекс управляет креслом-коляской непринуждённо, крутя металлический поручень задних колес руками, затянутыми в мягкие кожаные перчатки без пальцев. Он больше никому не позволяет толкать своё кресло и управляется сам. На него часто оглядываются проходящие мимо, прилетевшие или встречающие, и провожают, следя за ним взглядом, не отрываясь. Совершенно не с жалостью, а с интересом. Алекс красив и не выглядит жертвой. Холёный, ухоженный, в светлом костюме, причёской а-ля-кок в стиле ретро. С длинными и густыми, тяжелыми прядями тёмных волос. С четким выдающимся профилем. Ну а глаза? Взгляд Алекса сразу и уверенно-нагловатый, и оценивающий. Похотливый. Мгновением дающий понять, что он не прост и таит в себе многое. Не беззащитен, но и не агрессор. Скорее, он изучает тебя, как микроб или вирус, прикидывая, как тебя можно использовать. Гипнотизирует, заставляя забыть, что у тебя вроде было дело. Ну, вот секунду назад оно было. Какое?.. - Маа, тебя дома ожидает сюрприз, – Александр просто светится радостью. В глазах вспыхивают лукавые искорки. Но я, зная его, кошусь на Алекса настороженно. - У меня от твоих сюрпризов вечно адреналин с кортизолом зашкаливают. Точно когда-нибудь сердечный приступ словлю. Я хмурюсь, а Алекс хохочет и так заразительно, что я не выдерживаю и улыбаюсь. - Ма, обещаю - тебе понравится. Тебе очень понравится! - и он ускоряет темп, заставляя меня чуть ли не бежать, чтобы двигаться с ним вровень. Конечно, он настоял на своём, и я завершил свой тур, вполне успешно выступив в Лидсе и Рединге. Обо мне много писали в прессе, и в основном это были положительные рецензии. Я даже успел дать несколько интервью, одно из которых, взятых у меня Ником Кентом, британским журналистом, музыкальным критиком и рок-музыкантом, напечатанное популярным журналом NME, я со смущением, но и с гордостью прочитал в самолёте. Ал, как и обещал, звонил мне каждый вечер. Вернее, у меня был вечер, у Алекса - раннее утро. Все же разница во времени значительная. Восемь часов, как-никак. И, конечно, я созванивался с Айзекманом. Так что я держал руку на пульсе всех наших дел. Тур практически завершился, и я узнал, что Руперт Брэнсон подал на Тёрнера в суд в родном штате за клевету и намеренное причинение эмоционального стресса. И потребовал сорок миллионов долларов за возмещение ущерба! Когда я это услышал, мне кажется, я вообще перестал что-либо слышать. На какое-то время я выпал из этого мира в ничто, в никуда. Тёрнер продолжал говорить, но я даже не понимал, что это звучит человеческий голос. - ЗАТКНИСЬ, Ал!!! Вот сейчас заткнись и дай мне подумать! Тёрнер умолкает мгновенно. - Ты хотел откупиться?? – мой голос звучит зловеще. Я хочу, нет, я адски желаю, чтобы он сейчас очутился рядом со мной, и я мог бы вытрясти из него… Нет, в этот момент я не думаю, что у него есть душа, но хотя бы выбить то безбрежное море дерьма, что хранит его задница. - Ну и что скажешь, Ал? Это того стоило? А? – я готов его задушить, взять за шкирку и трясти, как обоссанного кота. И вдруг слышу уверенный тихий голос: - Стоило, Майлз. И я не жалею о том, что сделал. И никогда не пожалею. Даже если сгнию в нищете. А у тебя есть твоя музыка. И тут у меня щелкает что-то в мозгу. Он опять заработал, словно вынырнув из липкой смолы зла и отчаянья. - Встречный иск. - Что? – Ал явно не догоняет, о чём я. - На каком основании? Ты сдурел? - Он сделал ксерокопию твоей рекламы и разослал с призывом собрать средства на поддержку своей религиозно-политической организации "Моральное большинство", ты не знал? А это нарушение авторских прав. Тёрнер долго молчит; видно, до него не сразу доходит, или он уже обдумывает стратегию будущей битвы. - Майлз Питер Кейн, – произносит он в восхищённо-торжественном тоне. – Ты знаешь о том, что ты гений? - Угу, угу. Ну конечно, я знаю. Тёрнер, хватит мне тут пафосно льстить. Айзекман пусть отзвонит мне вечером. Мне надо подумать. Вероятно, ночи мне хватит. ***** Роскошная вилла Алекса стоит на вершине холма, откуда открывается панорамный вид на Большой Лос-Анджелес: от Лонг-Бич до Малибу и долину Сан-Фернандо. Особо грандиозная картина открывается, когда заходит солнце — от мириадов мерцающих огней просто захватывает дух. Из окон главной спальни даже можно увидеть океан. Большое, открытое, благодаря стеклянным стенам, пространство, плавные криволинейные формы, белые стены и натуральные материалы: терраццо, травертин, эбеновое дерево. Интерьер в стиле "mid-century modern". Винтаж и коллекционные предметы, созданные в середине ХХ века и купленные в галереях и у дилеров. Часть мебели выполнена на заказ декоратором Джейми Бушем, тонко уловившим дух места. Мне нравится здесь. Я заранее велел слить воду в бассейне у шикарного дома, построенного по проекту Gibbs architects ещё до того, как перевёз сюда Алекса. Незачем было искушать его возможностями незаметно покончить с собой, пока он был в состоянии это сделать. Теперь не особо глубокий, но достаточно большой бассейн квадратной формы, выложенный белоснежной плиткой, до краёв заполнен чистейшей водой. Я поднимаю вопросительно бровь, Ал пожимает плечами и устремляется в дом. Я иду следом. Тёрнер проезжает насквозь огромную светлую гостиную, не сомневаясь, что иду за ним следом. И я иду. Вилла построена в виде подковы, и стены в общественной части квартиры практически полностью сделаны из стекла. ***** "Journal of Neurotrauma" опубликовал статью, в которой описывалась методика, позволившая пятерым людям с параличом ног вернуть конечностям подвижность. Одним из пяти был Александр. Сколько всего было реципиентов, не сообщалось. В течение шестнадцати недель пациенты усиленно занимались физическими упражнениями, разрабатывая мышцы, а также на протяжении четырех недель дважды в день принимали препарат "Буспирон", который применяется для лечения тревожных неврозов. Кроме того, на теле пациентов были установлены электроды, посылавшие в район поясницы и копчика особые электрические сигналы. После для тех, кто оказался небезнадёжен, начался второй этап реабилитации. Ведущий автор работы, профессор Кендалл Ли (Калифорнийский университет в Ирвайне) сообщил: «Теперь, когда мы доказали возможность использования такой системы, мы можем применить систему, требующую хирургического вмешательства - я говорю об имплантах, вживляемых в мозг. Мы надеемся, что это позволит существенно повысить эффективность метода, так как сигналы головного мозга будут считываться напрямую. Кроме того, это позволит мозгу работать и на «прием» сигнала — это значит, что человек будет чувствовать ноги». И Ала прооперировали во второй раз. При помощи сложной системы, состоящей из нейроинтерфейса, аппарата нейромускульной стимуляции и установленной в пояснично-крестцовый отдел спинного мозга матрицей с пятнадцатью электродами, врачи надеялись восстановить утраченную вследствие травмы способность пациентов самостоятельно передвигаться. А микроэлектроды, которые вживили в область первичной соматосенсорной коры головного мозга, призваны были восстановить чувствительность кожи. У этой области есть уникальное свойство: точкам на её поверхности соответствуют участки кожи по всему телу. Именно здесь обрабатываются сигналы от кожных рецепторов, и человек чувствует и ощущает своё тело в пространстве. Так что Тёрнер теперь весь напичкан тончайшей и сложнейшей электроникой. Я по-доброму дразню его "киборгом". Он только отмахивается от меня. У него теперь личный тренер, и раз в три недели его обследуют на дому. Естественно, Ли не хотел его отпускать, но разве Ала удержишь? Тем более, он гражданин США. Но Ал пошёл на уступки и сам оплачивает перелёт из Цюриха медицинской бригады, состоящей из трёх молодых ученых-медиков. Ал проезжает вторую гостиную и сворачивает в тренажерный зал. Раньше его тут не было, но по возвращении Алекса я дал задание Даку, и он всё организовал в лучшем виде и основательно, как, собственно, всё, что он делал. Каждый день Александр поднимается в шесть утра и везёт себя заниматься. Я иногда составляю ему в этом компанию и боксирую, но чаще сплю, обнимая подушку, не желая расставаться с его теплом. Ал настроен решительно, и он надеется. Дак и тренер ему помогают. Дак давно уже перебрался во флигель на территории виллы. Так мне спокойнее, а ему удобнее заботиться об Александре и быть всегда под рукой. Мне кажется, ему всё это нравится. Он даже выходных никогда не берёт. Но до сих пор всё, что Тёрнеру удавалось - это подняться из кресла и пройти пару метров в экзоскелете при помощи тренера. А теперь мы здесь только вдвоём. Ал объезжает беговую дорожку, огороженную поручнями, и останавливает кресло. Что он задумал? - Ма. Подойди. Я подхожу. - Включи самый медленный темп. Что он собирается?… Но я послушно включаю дорожку, и Тёрнер рывком поднимает себя из кресла и, вцепляясь намертво в поручни, делает шаг. Он делает шаг без экзоскелета и без поддержки. Без тренера и без Дака. Он делает шаг, а после второй и третий. Это одновременно самое жалкое и самое великолепное зрелище, что я видел в жизни. Ал прикусил губу, пот мгновенно залил ему всё лицо, ноги его дрожат, а колени вот-вот подогнутся, но он идёт и идёт мне навстречу, и я уже не считаю шаги. Я выключаю дорожку и бросаюсь к нему. Обнимаю за талию и за грудь и прижимаю спиною к груди, а Ал выпускает поручни и хватает меня за руки. Мы медленно съезжаем к креслу, но я не спешу усаживать в него Александра. - Аааал… Ты это сделал… Чёртов упрямый ты сукин сын… - шепчу я горячечно куда-то ему в висок. – Ты это сделал! А я не верил. Прости меня... Я чувствую, что Александр хочет ко мне обернуться, и я помогаю ему. Он обнимает меня за шею и заглядывает в глаза снизу вверх. Боже. Его взгляд до краёв полон гордостью и восторгом, который просто выплёскивается, обжигая меня, словно брызги расплавленного металла, заставляя шагнуть в это пекло. - Маа… есть ещё кое что, – он прижимается ко мне пахом и бёдрами, и я чувствую… чувствую… - Майлз. Пару дней я не ношу этот ёбаный памперс. Я сразу понимаю, что он хочет сказать, и тут же верю, и не могу поверить, потому что этого быть не может. Это настоящее чудо! Нет. Это Алекс. И я молча подхватываю его за твёрдые, гладкие ягодицы и взбрасываю его единым мощным рывком себе на талию, и чувствую, как он неуверенно и с трудом, медленно обвивает мои бёдра ногами. Я чувствую его упругую кожу под шёлком брюк. Он не лжёт. Да и зачем ему? Я разворачиваюсь и пинаю из всех сил ногой кресло-коляску. Оно отлетает и, врезавшись в тренажер, заваливается набок. Ал сильнее обнимает меня за шею. - Не уронишь? - Не уроню! Алекс смотрит теперь уже сверху вниз и улыбается доверчиво и одобрительно-поощрительно. Он знает, куда я его отнесу и что буду там с ним делать. Делать то, о чем я давно запретил себе думать - не то чтобы даже мечтать. То, что, знал точно, никогда и ни с кем делать не стану даже под страхом смерти и до самой моей смерти. Не только я вернул Алексу его жизнь… Я несу его в нашу спальню, а он обнимает мои бёдра и шею, уткнувшись подбородком мне во впадину у плеча, и жарко дышит. Он похудел за последнее время и конкретно, согнав весь лишний вес, который набрал за время своей неподвижности из-за болезни. И в том, как он прижимает себя ко мне, я чувствую прежнюю силу. В нашей спальне я усаживаю его на кровать и, сорвав ненавистный пиджак, начинаю расстёгивать пуговицы на рубашке. Но у меня так дрожат руки… да что там руки. Меня всего, с какими-то неподдающимися прогнозированию временными паузами, так скручивает необъяснимая судорога, что Ал, видно, не выдержав, накрывает мои руки ладонями. - Маа. Успокойся. Правда. У нас всё получится. Всё, как мы хотим. А если даже и нет… То всё равно не волнуйся. У тебя точно получится. А это главное для меня. Он берёт мои скулы в ладони и, потянув лицо вверх, заставляет оторвать невидящий взгляд от своей рубашки. - Маа, я попрошу тебя лишь об одном… Не спеши. И, аккуратно взяв в ладони мои кисти, отрывает скрюченные и трясущиеся пальцы от пуговиц, так и не расстёгнутых мной, и опускает их себе на пояс брюк. Сам расстёгивает рубашку, позволяя мне избавить себя от всего остального. Последними я стягиваю с него носки, стоя перед ним на коленях, и аккуратно ставлю каждую до смешного миниатюрную стопу на паркет. - Майлз. Отнеси меня в ванну и оставь на время. Я позову тебя, – он совсем не смущен. Просто знает, что это нужно. И я его отношу. Судорожно раздеваюсь и тупо сажусь на край огромной кровати. А что ещё делать? Жду, прислушиваясь к каждому намёку на звук. Но, слыша лишь, как отдалённо шумит вода, я постепенно успокаиваюсь и вспоминаю, как раньше это было у нас. Как он отворачивался от меня, дразня и не даря мне свой поцелуй, заставляя меня умирать от невозможности, от желания, от выжигающей жажды. Как забирал в кулак мои длинные волосы, обернувшись, и тянул от себя, всматриваясь в лицо так пристально, словно в это мгновение всё и решалось. - Are you o'kay? Everything o'kay? – шептал он мне, нагибаясь вперёд, чтоб увидеть меня. Увидеть меня, без разбора куда покрывающего его гладкую грудь жадными, жаркими, твёрдыми полубезумными поцелуями. Он пытал меня, и мне нравилась пытка. Безумно. Это было моё. - Майлз! Я подрываюсь в мгновенье. Он стоит ровно и держит себя за спецскобы в стене. И я подхватываю его на руки, мокрого и успевшего уже порядком замёрзнуть. Нам обоим под тридцать, а мы, словно грёбаные тинэйджеры. Я тормошу и тру его огромаднейшим полотенцем, волочащимся по полу, боясь наступить на него и упасть. Ал хохочет. Так искренне и так счастливо, что всё уходит. Всё отступает и покидает нас, как наваждение. Как смерть, что мазнула пальцем по лбу походя, не ставя метку, но давая понять, что, если что - она рядом. ***** - Ал, - я выписываю круги пальцем у него на груди. Только что у меня был секс, который, мне кажется, был лучшим в жизни. - Даа? – тянет он. И улыбается. - Всё вернулось? Правда? Ну, ты же чувствовал? Да? Я же… Чёрт. Чёрт. Я не знаю, как и спросить. Я знаю, что он меня ощущал, но мне жизненно необходимо услышать от него подтверждение. - Ал. Ты же чувствовал? Я зарываюсь лицом в его грудь. Я прячусь. От него и от себя. Мне было так хорошо. Так бесконечно приятно. Так… Эйфорично. Поначалу я был осторожен. Старательно осторожен. Мои пальцы внутри него были скользкими и аккуратными. Но лишь поначалу. Стоило мне почувствовать его изнутри, как я перестал, в принципе, думать, похоже. Я и не ждал, что смогу… Что смогу это сделать вновь. Что это будет опять у меня. Что мне будет позволено. Я принёс его и, уложив на кровать, отбросил мешающее мне полотенце. Три с лишним месяца лишь разговоры и дрочка на мурлычущий в трубке бархатный наглый голос. Его не было рядом, и я хочу его разглядеть. Он это знает и вытягивается на шёлке постели, забрасывая мускулистые руки за голову. Он возмужал. Раздался в плечах и груди. Подкачался. Алекс всегда был изящно-худым, а теперь вот окреп. Ему это идёт. Он, пожалуй, теперь выглядит покрупнее меня, но это внешне. Я знаю, что я сильнее, всегда был и буду, как бы он ни старался. Просто я жилистый и выносливый, как Мыс Буффало*, а он, скорее, пантера. Я оглаживаю медленно его тонкие щиколотки, тянусь выше к коленям. - Маа, давай нежности на потом оставим? Просто трахни меня. Два с лишним года ты обходил мою задницу стороной, и… - Двадцать восемь месяцев и одиннадцать дней, - перебиваю я Александра. - Двадцать восемь месяцев и одиннадцать дней, – повторяет он за мною покладисто. – И я не хочу, чтобы ты и дальше её обходил. На. Держи. С запахом мяты, как тебе нравится, – и Александр тянет тюбик, достав его из-под подушки. – Если б ты только знал, как я ждал твоего возвращения. Без тебя я как будто бы неживой... - и он, вздохнув, поворачивается на живот, подняв руки. Брать его со спины мне приходилось, конечно, и многократно, но всё же целовать его грудь, вбиваясь по самые яйца, и ласкать его член, наблюдая, как он откидывает голову и хватает приоткрытым ртом воздух в беззвучном стоне, мне всегда нравилось больше. Но я понимаю – он прав. Не сейчас. Не сегодня. Но это будет. Я стаскиваю две подушки и подкладываю ему под живот. Развожу стройные ноги шире и укладываюсь между ними. Оглаживаю нахально выпяченные ягодицы и развожу их в стороны. Ни волоска на промежности. Как он умудрился? Эквилибрист чёртов. Я любуюсь открывшимся видом, а Ал начинает нетерпеливо елозить бёдрами, толкаясь в подушки. Он, похоже, завёлся лишь от ожидания прикосновения. Конечно, я даю ему то, что он хочет. Я вбираю кольцо сжатых и выступающих нежными бугорками мышц себе в рот и посасываю неторопливо. Вкручиваюсь внутрь языком, раздвигая эластичные стенки. Как давно я не делал этого. Вылизываю Алу жёстко промежность и снова толкаюсь в него, чувствуя, как он подаётся навстречу, пытаясь насадиться мне на язык. Он что-то бормочет невнятно в подушку, но мне сейчас не до его реплик, я занят, и мой язык тоже занят, нам не до болтовни. Я готов вылизывать Алекса до изнеможения, но я знаю, что ему нужно, и выдавливаю лубрикант прямо на слегка приоткрытое мной отверстие. Медленно, плавно ввожу в него для начала один средний палец и, хоть последние годы я и не делал этого для него, безошибочно нахожу нужное место. Вот он, этот стон. Тихий, надрывный, родной. Растягивать Тёрнера и ласкать его изнутри – чувственное, трепетное наслаждение, а предвкушение того, что я смогу слиться с ним в единое целое, заставляет меня стиснуть зубы от ноющей боли в паху. Тёрнер стонет от каждого моего движения, и на добавленном мной третьем пальце он не выдерживает и скулит: - Мааа… Ну давай… Кончим вместе, как раньше. Пожалуйста... - Нет. Ты первый. Тебе нужно расслабиться. Я потом... – я упираюсь щекой ему в ягодицу, просовываю левую руку ему под бедро и нахожу твёрдый, как оникс, и горячий, как камень пустыни Мохаве, упёртый в подушки член Александра. Теперь обе мои руки движутся одновременно, всё ускоряясь и ускоряясь, и Ал не выдерживает. Глухо стонет в подушку и, комкая пальцами шёлк простыни, содрогается от оргазма. Я чувствую, как раз за разом, кольцом сжимаются мышцы на моих пальцах, но я не прекращаю поглаживать Тёрнера изнутри, и постепенно он успокаивается и пропускает ещё один палец. - Майлз. Положи меня на спину и колени согни, – низкий грудной голос Ала звучит очень спокойно. Уверенно. - Ты не готов к этой позе. Я чувствую. Ты слишком тугой. Я пораню тебя. Я это точно знаю, – и я поворачиваю его на бок и прижимаю к себе спиной. Целую в плечо и шею. Он расслабленно не противится, и я наконец, смазав как следует член, приставляю головку к растянутому мной, насколько это было возможно, отверстию. Я вхожу очень медленно и осторожно, чутко прислушиваясь к каждому вздоху и каждому звуку, что издаёт Александр. Он отвык от меня за столько времени, да и раньше до нашего расставания я старался не злоупотреблять его пассивной ролью принимающей стороны. Его здоровье было на первом месте, а в использовании презервативов мне было категорически им отказано. Мне достаточно было минета в его исполнении и совместной шикарной мастурбации, ну и я сам был частенько им атакован. Ал любил заниматься любовью, глядя мне прямо в глаза.