Кто решится поспорить?

Я потягиваю твою внешность, но ты меня пьёшь, Проходя снова сквозь лесть, Она висит на моей груди, И ее лучше оставить невидимой сейчас. Признанья скачут в моей голове, Поэтому я добавляю их в архив вещей, О которых мы никогда не говорили. Я запираю их со всеми остальными, (…) Хотя соблазн признаться мучителен, Но его лучше оставить невидимым. Температура растет. Высокая температура. Я не вижу будущего, Я не вижу неба. Мои глаза широко открыты, Я молюсь, чтобы кто-нибудь Вытащил меня из этого ада. «Better Left Invisible» ( Miles Kane) Плюс тридцать два. Но мне этого мало. Я зажигаю стосемидесятипятитысячную толпу, и я знаю, как это сделать. Мощность мотора определяет скорость разгона, и “Better Left Invisible”, с которой я начал, однозначно относится к категории двигателей болидов «Формулы один». ОДНОЗНАЧНО! Поле до краев забито летним фестивальным сумасшествием, которое надо себе подчинить на все сто. По-другому я не умею. Я и все мои коллеги по группе играем на полуакустических электрогитарах. Даже бас у нас полуакустический. Я давно прусь от этих гитар — как они выглядят, как звучат… Обожаю свой "Gibson 335" 1962 года. Великолепнейший звук. Рок-н-ролльный. Магически полный, глубокий. Как-то так получилось, что и мои музыканты разделяют со мной эту страсть. Но это не специально. Мы не сговаривались. За несколько тактов вступления мелодия доводит толпу до состояния, совершенно не соответствующего обычному началу концерта. Я ни на минуту не отпускаю внимание слушателей, не даю им опомниться. Это похоже на чеканку мяча, когда ему невозможно позволить упасть, только в роли мяча у меня звуки гитары и голос, а ещё вызываемая ими реакция публики. Алекс практически силой выпер меня на время из своей жизни. Можно сказать, дал пинка. И конкретного. Отправил поддерживать группу Галлахера «Beady Eye» в их турне по Европе и Великобритании и выступить на фестивалях Glastonbury и Reading & Leeds Festivals. Я же всё ж, как-никак, сонграйтер одной из песен «Beady Eye». Сонграйтеры - это верхушка, и я этим горжусь. Под ней уже скрыты топлайнеры, что пишут аранжировку, и продюсеры, которые делают бит. А я пишу песни. Я сочиняю стихи и мелодии. Билеты на фестиваль в графстве Сомерсет поступили в продажу в девять утра в воскресенье, за тридцать семь (ТРИДЦАТЬ СЕМЬ, блять!) недель до начала «британского Вудстока» и были распроданы за четыре часа. За более чем девять месяцев до начала. А стоимость билета составляла сто девяносто пять британских фунтов стерлингов. Сумма немаленькая. Но всё раскупили мгновенно. На этой неделе гостям фестиваля, разбившим палатки на поле размером в тысячу с лишним акров, щекочут нервы U2, Wu-Tang Clan, Crystal Castles, Paul Simon, Ke$ha и многие другие крутые рок-группы. Фестиваль завершится вечером в воскресенье выступлениями хедлайнеров – Бейонсе и группы Coldplay. Я выступаю в пятницу, на третий день этого шоу. В состав Beady Eye вошли Лиам Галлахер, Колин "Гем" Арчер, Энди Белл и концертный ударник Крис Шэррок. Джеф Вуттон и Мэтт Джонс играют на бас-гитаре и клавишных во время живых выступлений. Я у них на разогреве. Хоть Лиам и приглашал меня играть в Beady Eye на постоянной основе, но я предпочёл сольные выступления и, как ни странно, оказался своего рода примиряющим звеном между Лиамом и Ноэлем из распавшейся группы Oasis. Ну да, я общаюсь с обоими... С Ноэлем мы записали песню, причём он сам предложил. А с Лиамом мы выступали вместе — я играл с Beady Eye. Похоже, я подкупил их своей непосредственной манерой общения и слегка напугал безграничной верой в себя. А веру в себя, что удивительно, в меня вселил Тёрнер. Он как-то вдруг совершенно перестал сомневаться в успехе и взлёте моей карьеры исполнителя собственных произведений. Хотя до аварии и внимания не обращал на мои потуги, считая игру на гитаре потерянным попусту временем, а мой вокальный талант не оценивал даже в пенни. Теперь Ал наизусть выучил все мои песни и частенько мурлыкал себе их под нос машинально, задумавшись. Он изменился. Возможно, совсем незаметно для окружающих, но не для меня. Алекс снаружи всё такой же капризный, самоуверенный скандалист. «Да. Я мешок с дерьмом. И мне это нравится», - говорит он о себе журналистам, - «Но даже такому «мешку с дерьмом» первая поправка к Конституции США гарантирует свободу слова и самовыражения». Алекс всё так же подвержен резким перепадам настроения. Может в бешенстве разораться на всех вокруг без разбора, обливая помоями яростных оскорблений, но не на меня. Хотя раньше за ним не ржавело посылать и меня к чёртовой матери и в другие малоприятные в физиологическом плане места, не скупясь на эпитеты и матерные «высокохудожественные» выражения. Алекс и в этом талантлив сверх всякой меры. Но теперь поднимать на меня голос и оскорблять он себе не позволяет ни при каких обстоятельствах. Тёрнер больше не пожирает глазами милых юных особ, как делал раньше, раздевая их томным взглядом, и так нежен со мной в постели, словно я хрупкий бокал из богемского хрусталя или фарфоровая ваза династии Цин. Мне это льстит и возбуждает. И я позволяю ласкать себя так, как ему хочется. Языком, губами, пальцами, ртом. После того, как я доказал ему его состоятельность как мужчины, он успокоился и уверился в собственных возможностях. Теперь ему нет необходимости смотреть на то, как я сосу или ласкаю рукой его член, он просто знает, что я это делаю, и он частенько прикрывает глаза и отдаётся ощущениям, когда я терзаю его соски, прикусывая. Ал доказывает свою страсть и желание мной обладать постоянно, но не на людях. И хоть первый официальный «парад гордости» прошёл в Сан-Франциско ещё в семидесятом и стал ежегодным, а активисты движения Gay Liberation Front отрывались по полной, вытворяя на улицах города откровенно развратные вещи, и целующиеся взасос полуголые мужики, обнимающие друг друга за зад на улицах Голливуда, уже никого не смущают, Александр, при всём своём похуизме, предпочитает не афишировать свою связь со мной. Ни в издательстве и ни в других людных местах. Я не обижаюсь. Так уж он устроен. Все же знают, что мы вместе живём, а вот что происходит в нашем доме за закрытыми дверями - это личное дело. Моё и Тёрнера. ***** Чёртов бунтарь. Он опять это сделал. "Хулиган и кумир миллионов снова затеял скандал!" Я узнал об этом из новостей. Видимо, Алекс запретил Мэтту, Нику и Джейми рассказывать мне о чудовищной провокации, которую он напечатал в журнале. А что это его идея, я ни на дюйм не сомневался. ***** Что становится критерием приемлемости поступков? Где та грань, которую недопустимо преступать? Как должно реагировать общество и на чьей стороне закон? Вот какими вопросами я всегда задавался, а Тёрнер свято верил в свободу слова и не сомневался никогда и ни в чём. «Свобода слова - это не только свобода говорить то, что вам нравится», - любил повторять Александр, - «это ещё и свобода слова, которое вы, как общество, терпеть не можете и не приемлете». Но я слишком хорошо знал его эгоистическую натуру. На самом деле Ала мало тревожила свобода слова для всех. Скорее всего, это был лишь подходящий удачный аргумент, помогающий извлечь ему обычную выгоду. Ал защищал свой бизнес, весь построенный на эксплуатации запретных тем. И получал удовольствие. Он тащился от этой возможности провоцировать и гнуть под себя всю систему. Ал всегда недолюбливал... Нет, не так. Он яростно ненавидел проповедников. Слишком многие попили журналу кровь, паразитируя на известности и популярности «Molester». А после аварии Ал возненавидел их люто. Особенно Руперта Джея Брэнсона. ***** - Ты посмотри, тварь какая! Маа, ты только послушай, – шипит Александр, прибавляя пультом громкость телевизора. - ...СПИД – это не только божье наказание для гомосексуалистов, это божье наказание обществу, которое терпимо к гомосексуалистам, – вещает менторским, отметающим все возражения тоном слащавый, ухоженный, пухлый седой мужчина в костюме от "Brooks Brothers" и галстуке "Brioni". - Геи убивают не только себя. И не только физически. Они убивают наших детей. ЛГБТ-активисты целенаправленно занимаются «гомосексуальным рекрутированием»* подрастающего поколения, подрывом института традиционного брака и криминализацией любой публичной критики гомосексуального поведения. Соединённые Штаты – страна, где «our agenda» Кирка и Мэдсена* успешно работает. Эти цели включают всеобщее признание образа жизни геев и лесбиянок, дискредитацию священных писаний и направлены на то, чтобы заставить замолчать духовенство и христианские СМИ, предоставить геям особые привилегии и права, отменить закон, запрещающий педофилию, и лишить общество возможности осуществлять индоктринацию детей и будущих поколений посредством общественного образования. Если мы дадим права геям, то потом нам придётся давать права проституткам и тем, кто спит с сенбернарами или грызёт ногти! Никогда не забывайте – гомосексуалисты не могут биологически производить своих детей, поэтому они будут вербовать наших. Я молюсь за их души, но они аморальны!.. - Ты слышал, Маа? Нет, ну ты слышал? – Алекс нервно крутанулся вместе с креслом вокруг себя по паркету и прихлопнул со злостью ладонями по подлокотникам. – Сволочь! Какая же тварь! Он и Тинки-Винки обвинил в гомосячестве. Сказанул, что в шоу Великобритании, направленном на детей дошкольного возраста, Тинки фиолетовый, а это — "цвет гордости" геев. Его антенна имеет форму треугольника, это символ гей-прайда. Ну не урод? - Ал. Ну чего ты так разошелся? – я подхожу к нему со спины и обнимаю за плечи, пытаясь умерить его разгоревшийся пыл. – В первый раз, что ли? Ал пытается вырваться из объятий, но я не даю, и он успокаивается постепенно. Перестаёт трепыхаться и замирает, уперев затылок с нагеленным и уложенным волос к волосу хаером мне прямо в живот над спинкой кресла. После поднимает лицо и заглядывает мне в глаза снизу вверх. - Маа, – тянет он грустно и совсем уже безысходно. Помаргивает редко своими глазищами и улыбается жалко. – Он нас унизил и оскорбил… Ладно меня - я про себя знаю, что я подонок и извращенец. Но он ТЕБЯ оскорбил! ТЕБЯ… Самого лучшего в этом мире. Самого дорогого мне человека. Если бы я только мог затолкать эти слова в его поганую глотку, я бы всё отдал за это. Все мои деньги и даже свободу. ***** "Пастор-основатель баптистской мега-церкви Томас-роуд в Линчберге, штат Вирджиния, создатель Линчбергской христианской академии, один из основателей религиозно-политической организации "Моральное большинство", доктор богословия, доктор гуманитарных и юридических наук, влиятельный американский баптист и телепроповедник Руперт Джей Брэнсон в рамках рекламы дешёвого виски рассказывает на страницах «Molester» о своём первом сексуальном опыте. С пошлейшими, омерзительно физиологичными и катастрофически смешными подробностями он делится тем, как, будучи проездом на ферме и нажравшись в хлам вискаря в компании дяди со стороны матери, трахал под его руководством свинью." Статья вызвала у меня бурю противоречивых эмоций и обеспечила головной болью. Алекс всё же это сделал. Он отомстил. - Твою мать! Александр! Что ты творишь! Брэнсон нам не по зубам. Мы с ним не справимся. На хрена тебе этот выебон? Я целый день не мог до него дозвониться, а Айзекман мямлил что-то невразумительное, и я понял, что он пока не в курсе, чем нам грозит выходка Тёрнера. - Воу, воу! Тише, детка. Что ты так разволновался? Подумаешь. Откуплюсь, если что, – голос Алекса ленив и вальяжен. Так и вижу его на нашей кровати, развалившегося на шёлке подушек. Алекс делает паузу, и я слышу тихий выдох не в трубку и чую подвох. - Ал, ты куришь в нашей спальне? - Ну, тебя же здесь нет. Ты знаешь, что я никогда так не делаю, но могу же я в твоё отсутствие хоть чем-то себя утешить. Ты, по крайней мере, можешь вздрочнуть на мою фотографию. Вот же говнюк самоуверенный. Вернее, совершенно уверенный в том, что я так и делаю. - С чего ты решил, что я дрочу не на фотографию Рода Стюарта или Томми Ли из Motley Crue? А может, я снял смазливого паренька из персонала? А вдруг подставляю свой зад здоровенному усатому мужику в старой байкерской куртке с цепями на груди, который даже рядом с мотоциклом не стоял... Алекс фыркает и замолкает, и я чувствую вдруг тепло, идущее от него по проводам через всё огромное расстояние, что нас разделяет. - Ты улыбаешься? Да? Змеёныш. - Да. Я улыбаюсь, – и продолжает чуть слышно, – Маа. Ты же мой. Ты никогда не смотрел заинтересованно ни на кого. Никогда не смотрел так, как всегда смотришь лишь на меня. Я знаю, как сильно ты меня любишь. Я это почувствовал с того нашего первого поцелуя в лесу. Ты же помнишь? Я лишь киваю, а потом, спохватившись и поняв, что он не видит меня, шепчу ему: - Раньше. Гораздо раньше. Как только увидел тебя. - Маа... Когда я подыхал от боли, никчёмный и бесполезный, я понял, каким я был мудаком. До этого мне казалось, что твоя любовь - это данность… Что-то незыблемое, вечное, и мне ничего делать не нужно, потому что я думал, что ты будешь ВСЕГДА… всегда любить меня. А потом я испугался. Я так испугался, когда понял, что могу остаться один. И ты не придёшь, потому что не должен мне ничего и ничем не обязан… Наоборот – это я всем в моей жизни обязан тебе. И каждый грёбаный день, изнывая от боли, я трясся от этого страха. Но ты приходил. Приходил каждый вечер и спал рядом с калекой, который не мог уже ничего, и меня утешал. Я хотел умереть. Я почти умер, а ты вернул мне мою жизнь... – Ал умокает, а я оцепенел от этих слов. Тёрнер никогда не отличался сентиментальностью, а тут вдруг такое признание. - Маа. Ты можешь делать всё, что пожелаешь. Трахать смазливых мальчишек и подставлять свою задницу тому, кому только захочешь. Но я прошу тебя об одном… Не оставляй меня, – и я слышу прерывистый вздох. - Я люблю тебя, мой ангел-спаситель. Так люблю. И мне не нужен никто, кроме тебя. - Ал, я вернусь. Я уже заказал билет на послезавтра. Раньше просто не было мест... – я спешу оправдаться и объясниться. Вдруг он подумает, что что-то в моей жизни важнее, чем он. - Нет, Кейн. Не приезжай. Даже не думай. Я не хочу. Вернее, хочу… Майлз, у меня всё в порядке. Всё под контролем. Прошу тебя, Маа – делай то, что тебе дорого, то, чем ты всегда хотел заниматься. То, что у тебя получается… Хотя… У тебя всё всегда получается потрясающе великолепно, – Алекс снова то ли фыркает, то ли издаёт горький смешок. – Правда. Прошу тебя – не приезжай. Закончи, что начал. Я буду докладывать тебе всё, что у нас происходит, а ты обещай, что не будешь спешить. Я знаю, что ты вернёшься. Как и всегда возвращаешься. Я верю в то, что по-другому и быть не может, но не сейчас. Не сейчас. Я сам справлюсь. У меня же есть Айзекман. - Хорошо. Я вернусь, как только закончу тут всё. Обещаю! - Я знаю. - Ал… Скажи мне… Почему вы с Алтией не родили детей? – этот вопрос меня мучал давно, а тут как прорвалось вдруг. Алекс долго молчит, и я пугаюсь, что задел по живому. По всё ещё не затянувшейся ране. - Она хотела… Я не хотел. - Почему? - Знаешь, Ма. Сегодня у нас, похоже, вечер откровений. Я не вижу твоих глаз, и мне от этого и легко, и горестно. Я так скучаю по ним… Я отвечу, но думаю, ты мне не поверишь… - Ал опять замолкает надолго. Видимо, ищет слова. И продолжает медленно и таким тоном, словно хочет, что бы я был внимателен и понял, что он сейчас произнесёт. – Я ненавижу Брэнсона потому, что он прав. Геи не могут иметь потомство… А я очень хотел сына. Я жду продолжения, дыхание затаив, а Ал не продолжает фразу, словно я сам должен додумать… Понять. И тут догадка сокрушительным термоядерным взрывом чуть не разносит мне мозг. - Т-ты… Ты х-хочешь сказать… - я опять заикаюсь. - Ма. Ма, послушай, – он перебивает меня быстро, взволнованно нервно. – Я тогда думал, что… Что я могу… Что Алтия сможет… Но когда… Ну, до дела дошло… Я не смог. Не захотел стать отцом, если ты будешь… Если ты не будешь… Чёрт! Блять! Как тяжело это сказать. Мы же не можем с тобой сделать это. Ты меня понимаешь? А ребёнок, который бы был… Не твоим и моим. Я не смог… Не захотел. - Ал. Я приеду к тебе послезавтра.