Кто решится поспорить?

Ал сидит на белоснежной плитке бортика бассейна, наполненного водой цвета отражающегося в нём неба. Этот прекрасный день полон всего - жары, окружающей нас, и жара внутри меня, света беспощадного, безмятежного, белоснежного солнца, минувшего зенит, и света глаз Александра. Я тону в ореховых крапинках в его глазах, рождённых отражением бликов от ряби в волне. Зачарованно наблюдаю, как зрачки Ала сужаются, порождая естественную бронзу вокруг них. Меня восхищает то, что черты лица этого человека полностью соответствуют манере его поведения. Они острые и сосредоточенные, но неровная отросшая лохматая шевелюра и оттопыренные уши оставляют место для мягкости. Мы плавали долго, ныряя и хохоча. Тёрнер прекрасно плавает, компенсируя почти неподвижные ноги силой мускулистых рук, покрытых тонкой плёнкой загара. Но Ал всё же устал и подозвал Дака. Мужчина вытащил его за руку, как ребёнка, и усадил упругой задницей в шортах на борт бассейна. Спускался Тёрнер в него сам, с огромным трудом, медленно и мучительно. Но никто его не торопил и не поддерживал. Дак, когда кинулся было помочь, получил от Тёрнера ТАКОЙ взгляд, словно удар бичом. Длинная плеть от тёрнеровских глазищ, полоснувшая ему по лицу, рассекла, безусловно благое, намерение. Дак словно пулю словил. Побледнел и попятился молча. Отошел и затерялся. Стал опять, как фантом, незаметным. Незаметным, но не безучастным. Я слышу, как он подстригает кусты в отдалении. Я отпустил весь персонал, кроме охранников, ну и Дака, конечно. Я был уверен, что он вряд ли уедет. Я его знаю. Засел бы во флигеле, так что пусть его постригает кусты на свежем воздухе, хоть его никто и не просил. Это вообще не его забота, но он сам так решил - очевидно, чтоб не бездельничать и быть неподалёку от Алекса. По крутой лестнице из бассейна Тёрнер подняться самостоятельно пока не пытается. Но я очень надеюсь, что это только пока. Я лениво болтаю ногами в воде и, оперевшись локтями скрещенных рук о влажную скользкую плитку борта бассейна, разглядываю Александра. Он тоже поглядывает на меня сверху вниз. Мы, не сговариваясь, интуитивно, не обсуждаем сегодня дела. - У тебя добрые глаза, – произносит он вдруг. – Грустные, как у бассет-хаунда, мудрые и красивые. Они словно танцуют, меняя свой цвет между тёмно-коричневым и ореховым, но совсем не погружаются ни в одно, ни в другое. Я давно это заметил. Ещё в детстве. И ты сам очень красивый. Я от такой неожиданной откровенности замираю на месте. - Ты не только умён на зависть, но ещё и очарователен. Милый засранец. А ещё ты чертовски, неприлично привлекателен. Но ты и сам это знаешь. Ведь так? – Ал хитро щурится. Я в оторопении, не знаю, ждёт ли он от меня ответа, и боюсь, что если только открою свой рот, то он перестанет говорить мне все эти щемящие сердце вещи. - Ты обаятелен и этим беззастенчиво пользуешься, – Ал, продолжая щуриться, наклоняет голову ближе к плечу. – Стоит тебе зайти в помещение и улыбнуться своей зубастой улыбкой, и все влюбляются моментально, по крайней мере, до некоторой степени, а ты ведёшь себя совершенно беззаботно и собираешь внимание просто походя. И это от людей, которые даже не спали с тобой! Знаешь, Маа - ты излучаешь тепло и уверенность. Рядом с тобой спокойно и радостно. Я знаю, ты всегда можешь помочь, не ожидая ничего взамен… - Ал склоняет голову к другому плечу, всё так же пристально меня разглядывая. Я жду, затаив машинально дыхание, будет ли он продолжать. Но, видно, он настроен на разговор. Александр смотрит теперь перед собой или куда-то в себя. Он точно знает, что я не пропущу ни слова из сказанного тихим уверенным голосом. - Ты всегда позволяешь мне быть тем, кто я есть, даже если тебе не нравится то, что я делаю. Потому что Майлз Питер Кейн любит меня, когда я просто являюсь самим собой. И осознание этого пожирает меня, но так нежно, как ласковый лучик солнца, проникнувший сквозь стекло и зародивший адский пожар... Ты принимаешь меня со всеми моими проблемами. С нервными тиками, заебонами, постоянно меняющимся настроением и неизменно упрямым отношением к людям, к работе. Я чувствую себя невероятно глупым, потому что не думал об этом раньше, а на самом деле это было всегда. Это так банально и, возможно, даже слащаво, но на самом деле нет никакого другого способа описать, как ты заставляешь меня себя чувствовать. Я вдруг обнаружил, что моё сердце может разбиться о такого нежного доброго человека, который мог бы заменить мне солнце, и даже если бы он это сделал, то только для того, чтобы ярко сиять для меня одного... Ал совершенно смутил меня этой фразой. Я чувствую, как меня заливает стыдливым, но в то же время наполняющим радостью счастья пламенем. Александр признаётся в любви. Снова. Это было всего лишь единожды за всю мою жизнь. И вот сейчас… Алекс наконец переводит свой взгляд на меня. Смотрит не отрываясь, и яркие золотистые искорки оттенка кадайской специи продолжают скакать в карих ирисах его глаз. - Ты так много мне отдаёшь… Так много проклятой привязанности и бескорыстия. Так много любви… И я… Я… Почему? Чем я заслужил это? – Ал смотрит действительно непонимающе и даже покачивает в изумлении головой. Я, рывком подтянувшись, вытаскиваю себя из бассейна и усаживаюсь рядом с ним. Убираю его растрепавшиеся пряди волос. Он льнёт лицом к моим пальцам, и я позволяю ему их поцеловать. - Знаешь, Ал. Я чувствую себя грубым и оскорбительным, используя такое простое и приземлённое слово, как "чувство", чтобы описать то, что заполняет меня целиком. Каждый микрон моего существа. Зачем ты задал мне этот вопрос? Что ты хочешь услышать? На самом деле ты же не думаешь, что я смогу дать ответ? Тёрнер по-хозяйски укладывается щекой мне в ладонь. - У тебя был кто-то ещё, Маа? Ответишь мне правду? Она ничего не изменит, а может, изменит всё... Я пожимаю плечами в недоумении. Он же не думает, что я соблюдал целибат. - Конечно. В Лондоне. - Что-то серьёзное? - Ал отрывается от ладони и смотрит встревоженно. Я про себя фыркаю – «Вот же ж чертов эгоцентрист», - но, как оказалось, я ошибаюсь. – И тут я тебе подгадил? - взволнованно и обречённо шепчет он, враз помертвев. - Тебе пришлось оставить дорогого человека? - Нееет. Не волнуйся, – я треплю его по затылку и, подвигаясь ближе, обнимаю его за плечо, прижимая. – Так… Одноразовые кавалеры время от времени. Ничего выдающегося не встретил. И Ал вздыхает и прижимается, успокоившись. - Я тебе не звонил потому, что боялся. Боялся узнать, что ты влюбился в кого-то ещё. И боялся, что ты никого так и не встретил, и всё ещё любишь и хочешь только меня. Не знаю даже, что меня больше пугало. И от того, и от другого мне было бы больно, и я просто спрятался, как нашкодивший ребёнок, делающий вид, что в том, что случилось, виноват кто-то другой. А ещё я до жути боялся, что ты сам позвонишь, потому что я по тебе тосковал, но был уверен, что нам будет легче в разлуке, и всё равно я бы тебя стал тебя умолять вернуться ко мне. А если бы ты и вправду вернулся, я бы извёлся… совсем. Алтия… Прости… - Тёрнер поглядывает на меня встревоженно и виновато. Я лишь киваю ему поощрительно. Он хочет выговориться. Я понимаю это его желание. Я готов выслушать. Пусть говорит. И он продолжает, нервно сбиваясь: - Алтия… Она твоя полная противоположность. Была… Ты - мой якорь, ты - корни, ты мой дом, а она - ураган. Смерч, торнадо, пожар. Я тогда словно факелом вспыхнул, взлетел, и меня унесло. Оторвало меня от корней и разрушило дом до пепелища… Я тебе никогда не лгал и не буду этого делать. Я не жалею о том, что встретил её - я жалею о том, что причинил тебе боль и обидел. Получилось, что я тебя променял. Двадцать лет твоего постоянства не смогли меня удержать… Мне нужна была эта авария и нужна была боль, потому что я заслужил… Эти тёрнеровские слова пугают меня до дрожи в коленях. Что за бред он надумал себе? Что за нравственное самобичевание? Не ожидал от него самоедства. Это совсем не в его характере… Было… И я причина всех этих мыслей? Да. Признаюсь, я частенько мечтал, будучи в Лондоне, о том, что Тёрнера мучает совесть, наличия которой у него отродясь не наблюдалось. Ну, вот такой он моральный урод, зацикленный лишь на себе. А тут вдруг такое. Не хватало мне стать причиной духовного мазохизма в тёрнеровском исполнении. Я отлепляю его от себя и, крепко встряхнув за плечи, отталкиваю и держу на расстоянии вытянутых рук. Смотрю требовательно и жёстко в глаза. - Алекс, - произношу я зло и напористо, – не смей меня приплетать. К аварии я непричастен и боли твоей я не хотел. Не смей винить себя в том, что случилось. Ты был влюблён и очарован. Такое бывает, знаешь ли. Иногда влюблённость проходит, а иногда перерастает в любовь. Твоя не успела. Всё. Отпусти себя и не наказывай. Мне ты можешь быть благодарен за то, что я тебя поддержал, но я сам хотел. Сам. Не дай Бог тебе думать, что ты должен мне чувство. Если я это пойму, я уеду и больше уже не вернусь. Никогда. Обещаю. Ты знаешь меня. Понял? – и я снова встряхиваю его крепко за плечи. Он смотрит на меня исподлобья, явно не ожидавший ни моих слов, ни моих действий. Я смотрю на него пристально, пытаясь понять, что он думает, и очень надеюсь, что он услышал меня. Осознал сказанные слова. Он закусывает с силой нижнюю губу и пожёвывает, а потом поднимает лицо и кивает резко и коротко несколько раз. Надеюсь, он действительно пересмотрит свою позицию. Мне не нужна любовь, как плата за долг. Мне нужно, чтобы она росла из его сердца. - Всё, – я выпускаю его плечи и поднимаюсь. – Зови Дака. Я есть хочу. Встретимся в столовой через двадцать минут. И я ухожу, не оглядываясь. ***** Блять. Блять. Блять. Он опять это сделал. Наглый говнюк. Он опять взялся за старое и превратил заседание суда в шоу, в фарс, в панталонаду. Начал с того, что перепутал руку на Библии и, положив на неё правую, после замечания по этому поводу начал дискуссию с судьёй. - Неужели настолько важно, какая именно рука? - вопрошал Александр, делая дурашливое лицо. - Неужели Богу не положить на такие детали? Предположим, я всё оставлю как есть - это будет считаться? Или Бог скажет: “Нет, это была не та рука, переделывай». Люди будут врать в суде, и они это делают постоянно! Постоянно! - произносит Ал убеждённо без тени сомнения. - И самое печальное - они даже и не знают, что клясться грешно! Согласно Евангелию от Матфея, Иисус говорил: “Не клянись вовсе: ни небом, потому что оно престол Божий...” Получается, исполнив этот ритуал, я нарушу Священное Писание!.. Этим высказыванием Тёрнер поднимает настолько сильный шум в зале, что судье приходится призвать всех к порядку ударами молотка. А потом Тёрнер вообще наотрез отказывается поклясться на Библии, мотивируя это тем, что он атеист и не может клясться тому, в существование кого он не верит. Ошарашенному таким поворотом судье приходится на ходу перестраивать принятую в суде процедуру, и с Алекса просто берут слово, что он будет говорить только правду. С этим он соглашается, важно кивнув головой. Пижон чёртов. А потом начинается представление… Наша с Айзекманом стратегия защиты в зале суда была выстроена таким образом, чтобы доказать присяжным, что статья - это шутка, розыгрыш. И нам это почти удалось. Алан поработал отлично. Парой верно подобранных фраз он подтолкнул Брэнсона в нужном нам направлении. Проповедник расцвёл и, сияя масленым самодовольством на пухлом лице, разразился прочувствованной продолжительной речью, полной пафосной саморекламы и перечислением личных заслуг перед обществом. Так же толстяк не забыл упомянуть о своей национальной незыблемой репутации, рейтингах, популярности и почитании его согражданами. - Вы имели секс со свиньёй? - перебил его пространную, полную самолюбования болтовню Айзекман. От неожиданного вопроса проповедник поперхнулся. Сглотнул, покраснел и, брызжа слюной, заорал, что вопрос оскорбителен и отвратителен по своей сути. Но Алан пресёк его вопли стальным, отметающим все возражения голосом: - Отвечайте на мой вопрос. Вы в зале суда. - И проповедник сдулся, как лопнувший презерватив. - Нет, конечно. Кто мог бы предположить такую мерзкую, гнусную вещь! - В течение получаса мы слушали о Ваших заслугах и популярности, – продолжает неспешно наш адвокат. – Вас можно назвать человеком публичным, ведь так? Я слышал от Вас, что, по опросам общественности, Вы признаны самым почитаемым гражданином после самого Рейгана? Толстяк самодовольно кивает. Он пока не понимает, куда ведёт Айзекман, а вот адвокат Брэнсона в зале напрягся. Он чует подвох, но пока не врубается, куда дует ветер. - Скажите - зная Вас, как высокоморального, истинно верующего человека с кристально чистой репутацией, хоть кто-нибудь в нашей стране мог бы представить, что Вы с собственным дядей имели на ранчо свинью? - Протестую!! Вопрос не относится к делу! – адвокат проповедника наконец понял, что Алан задумал. - Отклоняется. – Видно, судье самому интересно, куда вырулит Айзекман. – Отвечайте на вопрос. - Нет, конечно! Это чистейший бред! - Руперт Джей Брэнсон загоняет себя в ловушку. - В таком случае, я напомню присяжным рекомендацию, что они получили в начале слушания от судьи Бэйкера. Дословно. – И Алан зачитывает с листа: – "Если по какой-то причине в ходе разбирательства будет установлено, что разумный человек не мог поверить, что журнал «Molester» описывает истинные факты, касающиеся Руперта Брэнсона, вы должны будете снять с Алекса Тёрнера обвинение в клевете..." В зале снова поднимается шум. Мы почти выиграли. Почти… А потом адвокат Брэнсона вызвал Тёрнера… - Вы хотели сделать преподобного Брэнсона объектом насмешек? - Скорее, презрения. - Вы пытались выставить значимую общественную фигуру в нелепом виде? С какой же целью? - Брэнсон - ханжа и лицемер. Религия для него - это бизнес, такой же бизнес, как мой. Алекс вальяжно откинулся в кресле. В Тёрнере напрочь отсутствует уважение к суду и присяжным. Он улыбается нагло, презрительно и надменно. Его не волнует, какое он производит на всех впечатление. Я готов его удавить. - Он делает деньги, святоша. Он делает деньги, паразитируя на других, прикрываясь религией, верой. Даже на моём грязном журнале он умудряется наварить себе кучу баксов, обвиняя публично в растлении умов, похоти, алчности и всех смертных грехах. Я хочу выпустить воздух из этой надутой рясы и сбросить его с пьедестала. Он такой же, как мы все. Ничуть не лучше. - Вы считаете, что имеете право насмехаться над лидерами великих религиозных движений? - О даа, – Алекс улыбается, хищно скалясь. - Свобода самовыражения - это моё право. И первая поправка к Конституции защищает такой мешок с дерьмом, как я, несмотря на то, что я - самый огромный и грязный мешок с дерьмом, и имя мне Непристойность. - Как вы относитесь к религии в целом? Сука, это вопрос не для Тёрнера, и я толкаю Алана сзади в плечо. - Ваша честь! Я возражаю! – Алан вскакивает. - Этот вопрос не по существу, и… - Отклоняется, – Судья, похоже, на стороне благопристойности. - Идите на хуй, бога нет! Я так и знал, что он всё испоганит. – И у меня есть послание ко всем добрым христианам, которые жалуются, что груди и влагалища непристойны. Не жалуйтесь на это мне, жалуйтесь создателю нашему, господу Иисусу Христу! Суд присяжных в Линчберге, штат Вирджиния, вынес странный вердикт. С Тёрнера сняли обвинение в клевете, но признали виновным в намеренном причинении эмоционального ущерба и присудили выплатить Брэнсону всего триста тысяч. Пресса взвыла. Алекс тоже. - Ал, прекрати уже. Я морщусь. Он достал меня своей наглой самоуверенностью, упёртостью и непоколебимой верой в свою правоту. – Хватит. Мы обошлись малой кровью. Забудь. Оставь проповедника. Что ты вцепился в него, словно клещ! Но внутри я всё же чувствую, что Алекс прав. Брэнсон и его паства общим числом в шесть миллионов объявили крестовый поход против Тёрнера. Проповедник взял за моду в каждом своем выступлении поносить Ала лично и обещать ему посмертные муки. А Тёрнер рядом с долготерпением и христианским смирением и мимо не проходил никогда. - Хватит на сегодня скандалов. Ну правда, Ал. Достаточно и того, что на днях ты, никого не поставив в известность, инвестировал в компанию Pineapple Express по производству марихуаны. Дай нам всем передышку. - Маа, ты же знаешь моё отношение к происходящему. Правительство тянет с легалайзом из-за алкогольных и фармацевтических корпораций, которые не хотят терять свои прибыли, – Алекс зол и в этом балансировании на грани нервного срыва безумно, чудовищно, несравнимо ни с чем меня привлекает. - А с Брэнсоном надо решать. Я хочу, чтобы ты лично меня представлял в Верховном суде. - Я не адвокат… - А мне насрать!! Если я могу представлять себя сам по закону, то я не вижу причин, запрещающих представлять меня там тебе. Я даю тебе это право потому, что верю в тебя так, как не верю даже себе. ***** Вынесенный вердикт по делу «Журнал «Molester» против Руперта Джея Брэнсона» гласил: «Известная публичная фигура, каковой является Руперт Джей Брэнсон, не может ограничивать свободу слова Алекса Тёрнера в рамках Первой поправки». Мы победили. Верховный суд США вынес решение в пользу Ала. Этот процесс вошёл во все учебники по юриспруденции. Мой несравненный «король порока» выиграл битву. Он победил. Я смотрю, как он радуется, словно ребёнок, и думаю, что он из тех, к кому никто не относится равнодушно. Тёрнера либо любят, либо мешают злобно с дерьмом. Он такой неуёмный засранец, что походя сможет при встрече с Всевышним накачать того виски или пыхнуть травой прямо в рожу оторопевшему Сатане, очевидно, нехило смутив последнего. Правда, если верить ревнителям нравственности, Тёрнер продал свою душу хозяину огненной бездны чуть ли не с самого своего рождения. Возможно, это и так. Меня он не приглашал поприсутствовать. Ничто не вечно под этой луной, не вечен и Тёрнер. Куда он попадет после смерти, мне знать не дано, но на грешной земле без него жизнь станет мне не нужна. И я буду с ним, куда бы он ни последовал. Его стойкий оловянный солдатик…