Поэзия леса

      Путь до «своей хижины» был по своему непростым, но ещё сложнее было поверить своим собственным наклёвывающимся заключениям. И это не говоря о том, что она планировала! Ведь первым делом было совершенно необходимо убедиться в: а) своей адекватности; б) адекватности мира вокруг. Потому что её, весьма вероятно, подводило либо одно, либо другое! В конце концов, ещё вчера она хромала на правую ногу, а сегодня — ни следа! Нет, постойте, даже не сегодня — вчера! И рука, рука! Ведь злосчастный корень она встретила рукой вперёд! Но нет, при ближайшем рассмотрении оказалось, что и на руке ничего нет — ни единого следа. Должен быть синяк, но нет даже покраснения.       Магия? Нет, нет-нет-нет, об этом даже смешно спрашивать! Одно дело — представления культурные, но совсем другое — верить в…       «Но ведь это не просто вопрос близкий к телу — это вопрос о моём теле. Буквально!»       Возможно, она просто забыла, что на её ушибы нанесли мазь из растения или, быть может, нескольких растений, о целительных способностях которого вне традиционной культуры позабыли. Да, это бы многое объяснило. Друиды же великие знатоки леса. Лес в значительной степени — растения. Вид, живущий с лесом в симбиозе, будет пытаться восполнить нужды через эти симбиотические отношения.       Но тогда вопрос о том, насколько адекватно её восприятие реальности не просто остаётся. Он обостряется. До предела. Ведь получается, что её память не вполне надёжна. Рука потянулась почесаться — ровно по тем местам, где нейроны мозга гоняли волны нарастающей паники. Однако долго это продолжаться попросту не могло.       А кто сказал, что этого не могли сделать, пока она спала?       Ещё тридцать шагов — и она оказалась там, куда уже не стремилась попасть.       — Что с твоим лицом? Ты как будто увидела рождение феи! — прозвучало слева от входа, снизу. Это был Лирмир. Вокруг него лежали подносы с травами, и он раскладывал травы по кучкам — причём травы, кажется, совершенно одинаковые — и с этого подноса они попадали…       …прямо в руки Даналя. Да, здесь был и Даналь. Он тоже сидел с подносами и что-то делал с теми же самыми травами и нитью, при этом совершенно не глядя на руки. Как часто он этим занимался? Видимо, достаточно, чтобы руки запомнили своё дело и не требовали помощи. Так точно не работали бы даже машины в сказках про магов.       Нужно было задать вопрос, не задавая вопроса.       — Лирмир. Даналь. Мне здесь довольно непривычно, но я рада, что я здесь не одна, — произнесла Линборэль, садясь напротив двух мужчин. — Мне… тяжело приходилось в последнее время. То бессонница, то странные сны. Не днями — месяцами! Я даже не заметила, как у меня не появилось синяка на руке после падения!       — Прости, — сказал Лирмир.       Тишина заполнила пространство — каким-то образом ещё более полная, чем до начала разговора. Затем Даналь начал давиться от смеха. Интуиция, а также полное отсутствие реакции Лирмира подсказывали — Лирмир и Даналь знали друг друга долго, и уже не могут ни удивить друг друга, ни по-настоящему рассердить.       — И это всё? Всё что ты можешь из себя выдавить, брат мой? Какой же ты сын Силанны, если так относишься к её возлюбленной дочери?       — Я не думаю, что в этом есть необходимость. Она не обманула нас, но скорее всего не сказала и всей правды. В её истории пропусков больше, чем в кружевах. И то, что она говорит, часто имеет мало смысла или не имеет его совсем.       — Как же грубо с твоей стороны, мой дорогой друг!       — Линборэль, ты помнишь дорогу домой? Настоящую дорогу домой.       Голос Лирмира звучал одновременно твёрдо и… грустно.       — Ты сможешь узнать своих родных в лицо? Ты помнишь, сколько тебе лет? Линборэль, ответь мне: в каком году ты родилась и сколько тебе лет?       — Я родилась в тысяча семьсот сорок первом году, мне сейчас сам можешь посчитать сколько лет.       Руки Даналя остановились.       Это плохо.       — Линборэль, прошу, скажи, какой сейчас год.       — Поскольку время назад не ходит, то… сейчас тысяча восемьсот тридцать девятый.       Даналь произнёс что-то, что лично Линборэль придержала бы при себе: что-то про мать всех драконов, её милость и тех, кто в этой милости нуждается. Его взгляд стал мягким, но как-то неприятно, каким-то сверхмягким, каким-то неестественно спокойным и сахарно-принимающим. Лирмир прикрыл глаза и выдохнул что-то про «тёмных эльфов». Очень интересно, если бы не было так страшно.       Насколько вероятно то, что они ожидали другого ответа?       Не говорите только, что они пользуются иными календарями!       — Линборэль… — выдохнул Даналь, но ничего к этому не прибавил. Только головой покачал.       Сколько Линборэль не всматривалась, она не могла понять даже и того, с какого «почему» ей начать. Почему их смущает год её рождения? Почему они жалеют её? Почему Лирмир упомянул тёмных эльфов? И причём здесь мать драконов?       — Хорошо, — наконец, разорвала молчание Лина, — а на какой ответ вы рассчитывали?       — Не говори.       — Девятьсот семнадцатый.       (описываем шок)       — Тебе лучше прилечь.       — Хорошо, давайте… давайте проведём эксперимент.       — Нет.       — Почему же нет? Лина, какой эксперимент? Я весь внимание!       — Мы выйдем в город — большой, настоящий город, — и спросим… о недавних важнейших событиях!       Нужно бежать отсюда!       — Конечно! Пожалуйста, посиди немного, подожди нас. Травы сами себя не перевяжут, а ведь их потом засушить надо и Ильмир передать. Она у нас на всё мастерица! К ней толпами из города идут, все со своими неизменно очень сложными проблемами. Там чего для бодрости, тут для силы, здесь для прояснения разума. Тонкая работа! Хотя травы нюхать изо дня в день… А они ведь ещё и горькие по обыкновению, иногда и вонючие. Хотя эти вот ничего так, неплохо пахнут.       Даналь взял в руку один стебелёк, оторвал от него узорчатый листик и потёр между пальцев. Вокруг запахло… мятой! На душе полегчало, как если бы она наконец-то встретила что-то понятное. Она оторвала один листик от стебелька в руках друида, растёрла его в пальцах, вдохнула…       …и почувствовала, что она ложится, её (опять?) накрывают шерстяным одеялом, а под волосы подкладывают что-то тканевое, непонятное… и всё кажется вдруг таким далёким… заботы — непонятными… спать…

***

      …Он летел по залу пущенной из длинного лука стрелой, словно бежал навстречу заклятому врагу. Многочисленные и разночинные слуги Верховного Короля расступались перед молодым мужчиной со знаками посланника — обручами на руках и вплетёнными в косу кожаными шнурами.       Вскоре рыжеволосый танцующий с клинками едва не влетел в распахнутые для него массивные двери приёмного зала, лишь сейчас сбавляя свой бесконечный бег сначала на рысцу, затем на шаг и, наконец, представ на почти неподобающем расстоянии от Верховного Короля — на забаву всей его пестролицей и остроязыкой свите.       — У меня послание для Его Верховного Величества короля Арниэля от Её Величества королевы Тарлада Туидханы.       Двор было всполошился, но едва поднялась рука монарха как всё смолкло. Негоже заставлять гонца ждать.       Некоторое время прошло в молчании, не прерываемом ни единым вздохом.       — И что же она говорит? — медленно произнёс Верховный Король.       — Она не собирается возвращаться в круг Вашего сияния, а также отказывается продолжать переговоры о возможности подобного воссоединения. Говорит, это не то, чего хочет её народ, это не то, к чему вопиёт кровь павших. Также, — здесь бравый воин, до этого смотревший на всех с живой дерзостью, на мгновенье отвёл взгляд: — она передаёт, что за столом Королей и так слишком тесно, так что ей удивительно, что кто-то всё ещё терпит эти неудобства.       — Дерзость!       — Предательница…       — После всей оказанной ей милости!..       Один жест, одно лёгкое движение, и начинавшийся шторм вновь стих — в скованные позы, широкие жесты, несдержанную мимику, в упрямые шепотки то тут, то там, в произнесённые одними только губами проклятия и робкие перешёптывания. Король всё оставался всё также спокойно и величественно восседать на своём троне. Ни единый мускул на его лице не выразил ни эмоции.       — Благодарю за службу. Можешь отдохнуть до зари. Я не думаю, что стоит торопиться с ответом. Стоит дать ей прочувствовать… цену своей свободы.       Его голос, сильный и властный, отразился не только снаружи, от стен огромного и богато украшенного зала, но и внутри истощённого телом молодого мужчины. Он наконец поклонился и позволил себе покинуть королевский двор, не задерживаясь для выслушивания речей, ему не адресованных.       Впереди его должен был ждать отдых от изнуряющего многодневного марафона. Бадья. Постель. Душистая настойка. В любом порядке. Его миссия была выполнена.       Тогда откуда была та дисгармония, что проникла в его разум?       То не были отголоски двора, так как они не могли смутить его уставшего сердца.       То не мог быть и сам Верховный Король, хотя быть вестником чужой дерзости приятного было мало даже для того, кому не привыкать быть горевестником, но то было позади, а он научился быстро отпускать то, что не нужно для выживания.       В попытке найти внутренний покой он решил оглядеть дворец, чтобы вконец утомить отдающие болью ноги и истощением прогнать смущающее чувство.       Стоя на дворцовом балконе и всматриваясь в проходящих внизу эльфов он не мог не начать радоваться тому, что из всех возможных мест его послали именно сюда. Не было города величественнее, чем этот. Не было города более густонаселённого, чем тот, что стоял на Матери Древ. Изумрудные шпили его играли отблесками в листве, а многочисленные статуи украшали переулки, указывая на путь к святыне всего их народа — путь к хранящейся в центре священной рощи статуе Силанны в её драконьей ипостаси.       Он, дитя простого ремесленника из окраин королевства, и должен был быть благодарен судьбе и за то, что ему удалось стать воином, и за то, что его долг завёл его в эту на удивление шумную столицу, покровительницу всех эльфийских искусств.       Так он бродил по доступной ему части дворца, мимо не менее неутомимых слуг и изумительной красоты деревянных статуй, затем по саду с его редкими цветами, ценными травами и изящными живыми арками, по замысловатым аллеям-ветвям под кроной Благословенной Бритигги. В конце концов и это не принесло в его сердце мир, и ничего лучше не придумав он решил просто продолжить идти туда, куда вели его беспокойные ноги.       Пение ветра в ветвях Матери Древ, не раз успокаивавшее душу раньше, на этот раз не спасало мужчину от напавшей на него меланхолии, и в груди лишь ещё больше тяжелело. Никак нельзя было придумать отчего.       Едва он вышел к окраине рыночной площади, он остановился. Рядом с домами охотников ему начал чудиться странный, непривычный и неподобающий этому месту запах. Через тонкий аромат испаряющейся с деревьев влаги, специи рынка, духи проходящих мимо властных женщин и пот братьев по оружию чудился призрак чего-то невозможного. Нет, не запах костра. Запах катастрофы.       Ноги сорвались в бег ещё до того, как разум убедил его в обратном. Он побежал туда, куда вели его ноги, снова, чтобы убедиться, что он ошибается, что этого нет, потому что никогда, никогда не может этого быть.       Но прибежав на ближайший пост, распугав всех от себя вплетённым в косу знаком отличия, он заметил лишь смерть и пламя.       Разум вновь вспыхивает, и он бежит, бежит к Верховному Королю, бежит так, что горят уже настрадавшиеся лёгкие и предупреждает первого попавшегося стражника.       Тот не верит ему. Репутация молодых танцующих с клинками застилала тому глаза, и лишь демонстрация знаков отличия заставила хотя бы прислушаться к звуку его голоса.       — Мы умираем, а ты смеёшься надо мной!       — Ваш брат всегда был шаловливым. Я не скажу об этом никому…       Но Таланар берёт того за плечи и встряхивает, угрожая и поддевая, едва не доводя дело до драки и лишь мысль о том, что он тратит своё время зря, отрезвляет его.       Он бежит, бежит дальше, во дворец, кричит, что они горят, что город в огне.       Он кричит!       — Я передам Королю, — наконец, вызывается страж. — Но будь ты проклят, если это твоя блажь.       — Как бы я желал этого… — выдыхает он в ответ.       Он думает присоединиться к тем, кто пытался тушить пожар — если понадобится, то погибнуть с ними, но вышедший из дворца Арниэль решает иначе.       — Пока я окружён величайшими друидами своей земли, мы можем призывать дожди и бури. Пока я окружён моими отважными эльфами, мы в безопасности. Тебя ждёт иная задача. Предупреди моего сына, скажи ему, что мы получили истинный ответ Туидханы.       Так ответствовал Верховный Король. Таланар верил своему королю, и бежал прочь, попросив лишь одного из друидов о том, чтобы кожа его стала камнем — во исполнение воли монарха. Едва почувствовав прикосновение магии, он вновь сорвался с места, не хуже огненного вихря сметая препятствия на своём пути.       Он вновь сорвался из центра всего Лесного Союза, всего эльфийского мира, в периферию — сначала дворца, затем города, и наконец преодолел огненный коридор в пятнадцать вдохов, выбегая с другой стороны, остановился, лишь очутившись у озера под величественной дымящейся кроной Матери, чтобы в последний раз окинуть некогда блистательную столицу взглядом.       Огонь распространялся с неестественной скоростью, не вылизывая Мать Древ, но едва ли не набрасываясь на новые ветви. Он огляделся, но не увидел ни единой живой души. Только огненные слёзы падали с ветвей Благословенной Матери, опаляя и то, что было под ними. Казалось, он единственный во всём мире, кому придётся пережить это. Падение его столицы под натиском стихии. Гибель священной Бритигги.       Он не мог отвернуться. Жар жёг глаза, уже обильно слезившиеся. Всё вокруг также охватывал огонь — противоестественно быстрый, беспощадный, бесконечно голодный. От озера вокруг поднимался пар, и он поторопился бежать через мост, удаляясь от погибающих братьев и сестёр, навстречу тому, кто найдёт виновных, настигнет предателей.       Он знал, понимал всем своим существом, что лучшие воины не справятся.       Он не верил, что дожди друидов, лишь теперь робко накрапывавшие на него, смогут что-либо изменить в том огненном аде, в который превращалась столица.       И всё-таки уже по ту сторону он в последний раз остановился и обернулся. Теперь даже отсюда были слышны приглушённые треском огня крики слишком поздно осознавших свою судьбу жителей, и в какой-то момент мужчина понял, принял для себя, что что бы он ни сделал, что бы не произошло дальше, это ничего не изменит.       И впитывал картину умирающего города, не смея отвернуться или отвести взгляд, заткнуть уши, защемить нос.       Он будет помнить. Он обязан запомнить это…

***

      Она проснулась ни свет ни заря. Этот час раньше называли часом ведьм, правда, не здесь и не теперь — в Империи Единорога. И что-то, сказать по правде, в этом действительно было пограничное. Что-то поднималось из самых глубин у каждого, волей случая проснувшегося до восхода глаза Ургаша. Или тогда — теперь? сейчас? — считали, что это Эльрат, что это его топазовый глаз? Но разве разумно равнять сына с лунной Божественной Матерью, существом совершенно другого порядка? Или солнце по отношению к луне у древних было второстепенно, как у антифантастов, писавших целый мир населённый исключительно людьми?       Несмотря на заевший в голове кошмар и в целом нежизнерадостные перспективы, Линборэль чувствовала себя на удивление бодро. Это не улучшало её положения, но располагало мыслить чуть более позитивно.       «Итак, я всё ещё здесь, — думала она в тишине своего разума. — Я либо сошла с ума, либо…»       Она перевернулась на другой бок, чтобы сосредоточенно думать в стену. Разумеется, в общей комнате она спала не одна — на то она и общая! Но теперь это заставило её двигаться, пусть даже и на своём спальном месте, так, будто они, то есть спящие, не взрослые эльфы, а младенцы — много-много младенцев, и, если их разбудить, то они все, как один, начнут плакать, а её обвинят в жестоком обращении с детьми. Внутри начинало беспокоиться. Нет, они ей… наверное… не вредили до сих пор, что, вероятно, что-то значит, но чем больше прояснялось сознание, тем меньше скрывал туман посткошмара — обнажались какие-то такие углы-вопросы, от которых волоски на голове шевелились.       «Допустим, всё это нереально. Допустим также, что я персонаж. Просто допустим! Тогда у меня должен быть набор функций. Если я фольклорный персонаж, конечно. Под какой образ меня бы подверстали? Хочется верить, что я — мудрая русалка-царевна, дочь царя-водяного. Хотя это всё пустые мечты, конечно. Чтобы быть символом власти, нужен определённый статус. Если я — герой, то всё более-менее ясно: мне нужно выдержать семь проверок и тогда я смогу получить сверхдостачу. Вернуться, например, домой.       Если же я литературный герой… — Лина сглотнула. — Если я литературный герой, то всё плохо. Если это сказка, то ещё туда-сюда, но если это что-то из современного, то вполне быть может, что я уже умерла, и это всё чьи-то воспоминания обо мне. Зато тогда можно будет сказать, что меня убил постмодернизм. Или уже неомодернизм?       Может, это магический реализм? Или просто реалистичная «магия»?       Возможно, я второстепенный персонаж, который будет использован для продвижения сюжета. Кто-то вроде помощника для главного героя. Интересно, я его уже встретила? Это должен быть кто-то, за кем будет интересно наблюдать, кто-то решительный и полный сил, разрушительный и непобедимый, кто-то, кто сам себе господин. Потому что на Фею Крёстную, способную решить проблемы силой своей дизайнерской магии, я не тяну.       Или и вовсе буду первой жертвой детектива? Не следователя же мне играть! Какой из меня Мерлок?       А может, я буду ревнивой женой какого-то героя, которую все будут ненавидеть просто оттого, что она не за того замуж вышла?       А может, это фанатская работа? — Лина содрогнулась. — Лишь бы не Файдаэна Эривелского!       Линборэль решила оборвать импровизированный «обзор теории» и перейти к тому, чтобы действовать наиболее безопасным образом — просто исходить из того, что это может быть реальным, а потому ей стоит быть осторожнее. В том числе с исследованием более осознанной части окружения.       Каковы критерии истинности происходящего?       А этот вопрос сейчас является приоритетным? Или это, как говорят психологи, эскапизм?       «Нет, — подумала Лина, — сейчас нужно просто разобраться с тем, как вести себя на практике. Не будем прикидываться философами. Особенно в ситуации, которая как бы намекает, что тебе нужен психиатр. Назовём это, гм, мышлением от обратного.»       Линборэль задумчиво почесала за ухом и на всякий случай провела указательным пальцем по крылу носа. Суеверие, конечно, но этот детский жест всё ещё по-своему работает.       «Допустим, что если я чувствую боль, значит, вне зависимости от того, верю я в реальность происходящего или нет, я буду стараться прекратить боль. Это разумно хотя бы потому, что от этого нет никакого вреда, кроме пользы. Потому, если допустить, что всё это реально, то это рабочая стратегия.»       И если это реально, то ей нужно и вести себя соответствующе.       Она в лесу. Вокруг друиды, которые живут очень по-своему. Их община живёт своим трудом, где каждый друг другу нужен. Неподалёку город.       «Буду сильно тревожиться, буду ошибаться — наврежу исключительно себе самой. Чем спокойнее я буду, тем меньше будет поводов для тревог. Обхитрить их нельзя, обхитрить их я пока попросту не в состоянии, как и для многого другого, но я всё ещё могу не опускаться ниже сумасшедшей. В конце концов, можно опереться на усталость, боли и… сны!»       Линборэль улыбнулась. Не всё безумие — безумие! Такова реальность мира друидов, не так ли? Священное безумие — дар, и он ценится наравне с гениальностью, если не выше неё.       В конце концов в древности повторения чего-либо часто считали знаками.       Стоит попробовать.       Она завершила цепочку своих мыслей и осталась ей довольна. Последний тёмный час, будто в награду за старания, благословил её кратким покоем без сновидений.