Три в самый раз

      Арсения всегда забавляла эта тонкая ирония: в осенне-зимний тур они катались по Сибири, как бешеные псы меняя города и виды транспорта, а весенний тур проходил в «обычных» городах со среднестатистической погодой (местами косящей под южный климат). О, эта логика, такая же непонятная и наверняка имеющая все основания, как и логика Арсения.       Димка больше предпочитал поезда. Серёжа — самолёты. Шаст предпочитал сидеть дома и ненавидел все эти перемещения. Ему, по большому счёту, всегда было параллельно, куда приложить свой лоб и где спать — в любых ситуациях он, в отличие от того же Серёжи, умел быстро отключаться. Арсений между Москвой и Владивостоком, конечно, предпочтёт самолёт, а вот между, скажем, Волгоградом и Воронежем — поезд. Всё-таки эстетика. Душевность. Ностальгия: болезненно-приятные воспоминания из детства, когда вещи и еду в дорогу собирала мама, а тебе оставалось только быть простым ребёнком и ни о чём не думать.       Теперь же думать приходилось постоянно: как о бытовых вещах, так и о тех, которые напрямую жизни не касались, но очень мешали спокойно существовать. Все эти мысли о чувствах и происходящем действовали как китайская пытка: по одной каждая из них безобидна, капля в море, но если бы ещё они прерывались… следуя одна за другой, мысли атаковали сознание, и всё это напряжение накладывалось на взаимоотношения с Серёжей, Антоном и Димой, чудом не отражалось на работе и совсем немного проскальзывало в концерты. На грани восторга не понявшей подтекста публики и хмурых лиц коллег/друзей/недолюбовников. Какие страсти. Арсений, ты настоящий драматический актёр, поздравляю. Пусть у тебя ограниченная публика (три альфы), но она тебе, безусловно, (не) очень благодарна.       С Серёжей так ничего и не наладилось. Арсений как старался избегать его, так и продолжает. Снова сделал вид, что это кто-то другой в последний эструс наскрёб в себе сил, чтобы не завалить Сергея рядом с собой и не заняться с ним сексом. Будь ему лет шестнадцать, может, инстинкты бы и победили, но всё же тут шоу тридцать пять плюс — здравый разум, вопреки реноме, у Арсения в некоторых количествах присутствовал и (очень редко) помогал избежать совсем очевидных глупостей. Поцелуем больше между ними, поцелуем меньше… что оно вообще всё значило, если их взаимодействие свелось к вопросам: «Ты скоро?», «Тебя разбудить?» и «Будешь есть?».       Арсений скучал по Серёже. Вот он — всегда рядом, мельтешит перед глазами его гулька, слышится тихое ворчание и недовольство, но в то же время никакой близости и никаких лишних взглядов. О касаниях лучше промолчать. Болото недосказанности, неловкости и недопонимания.       С Димой не лучше: тот сам избегал Арсения. Арс всё время повторял себе, что не имеет права обижаться на это. Не с его поведением. С таким раскладом дел закончилась холодная война между Сергеем и Димой или, возможно, она перешла в стадию заморозки: Арс одинаково не общался с ними двумя, и поэтому поводы для ревности устранились сами собой.       Арсений мастерски всё портил. Даже с Антоном, к которому можно было сбежать от сложных вопросов, прямых взглядов и духоты неопределённости. С Антоном-то как так вышло? В какой такой момент Арсений начал ловить себя на мысли, что его влекло к этому курящему и бухающему ребёнку с щетиной и грязным ртом, извергающему такие этажи мата, что Эмпайр-стейт-билдинг схлопывался от стыда за своё существование. (Вот кого мама в детстве по губам не била за плохие слова. «А тебя била, — напомнил мозг. — И где ты теперь?»)       Коллективная дружба, выстраивающаяся годами, пошла крупными трещинами и сколами. Всё из-за того, что Арсений не знал, как и кого ему выбрать, и насколько это будет правильно: такие отношения между коллегами. Всё из-за того, что в школе не учат грамотно вступать в отношения, а полигамию упоминают только на уроках биологии в адрес некоторых представителей фауны. Живи и мучайся тот долбоёб, что планировал никогда не остепеняться и не испытывать каких-то серьёзных чувств. Плати за все годы своей свободной жизни влечением сразу к трём альфам, грызи твёрдый камень вины и растерянности.       …в поездах, помимо прочего, уйма свободного времени. Мысли перебивали и орущую в наушниках музыку, и перестукивание колёс, и бубнёж людей, туда-сюда шатающихся по узенькому коридорчику.       Арсений повернул голову вправо — на верхней полке пусто, видимо, Шаст свалил курить. Давно ли? Дима внизу сидел, подтянув к груди одну ногу, и читал книгу. Почувствовав на себе взгляд, он оторвался от бумажных страниц и поднял голову вверх. Арсений продолжил смотреть. Сам не понимал, что бы хотел сказать Диме. Просто что-то хотел. Может, лучше вообще без слов — нырнуть под его руку, уложить щёку куда-то между грудью и шеей. Помолчать. Дима смотрел сухо, но в голове буквально слышался его голос: «Арсений, сука ты такая, все нервы из меня вытянул».       — Шаст пошёл курить, — тихо сказал Дима, обрывая их зрительный контакт и возвращаясь к книге.       Уже все из команды заметили, что Арсений стал больше времени проводить с Антоном. Ещё и потому, что даже после их пьяного ночного поцелуя тот не требовал никаких объяснений и не включал альфу с правами на обладание. Он только сказал на утро: «Классно вчера потусили» и хлопнул Арсения по плечу. Может, Шаст и сам толком не понимал, какого хуя между ними произошло, и что он вообще натворил, но у них друг к другу минимум претензий и максимум гасимого желания снова засосаться где-нибудь втихаря ото всех.       Неудивительно, что ни Сергей, ни Дима не ревновали Арсения к Антону: из-за слабовыраженного запаха и вечных подстёбов о неопытности и девственности последнего им бы и в голову не пришло, что этих двоих могло связать нечто большее, чем дружба. Они любили Антона как друга, но явно недооценивали его. Арсений убедился в этом той ночью, когда Шаст первым толкнул его к стене и налетел с таким возбуждающим поцелуем, что — господибоже — какая, к чёрту, неловкость? Шаст умел обращаться с чужим телом, пусть и контролировал себя намного хуже Димы и Серёжи.       Арсений спустился вниз, едва не стукнувшись головой о низкий потолок, сунул ноги в тапки и осмотрелся: Дима по-прежнему читал книгу, Серёжа на соседней полке уткнулся носом в стену, с головой накрывшись тонким байковым одеяльцем в белом пододеяльнике. Наверняка слушал музыку и безуспешно пытался подремать. Уж Арс-то знал, как Сергею тяжело давались все эти переезды и перелёты. Ему бы сейчас сесть рядом и погладить по плечу, поцеловать в заросшую щёку, пропустив мимо ушей ворчание, и предложить чего-нибудь вкусненького. Но рядом Дима, а минуту назад ты думал об Антоне. Пиздуй уже отсюда к своему Шасту и морочь себе голову поменьше.       В поездах, чтобы покурить, Шаст ныкался от проводниц и стукачей по тамбурам и туалетам. Поэтому, когда Арсений прошмыгнул в дребезжащий шумный тамбур, курящий Антон чуть не сжевал сигарету от страха.       — Спокуха, это я, — рассмеялся Арсений, осматривая Шаста, у которого в глазах мелькали первые признаки инсульта и заикания.       — Ты чё, блядь, ебалайка такая, творишь? — выдохнул Антон, сделав три коротких затяжки — для успокоения.       — Звезда «Импровизации» и причина мокрых ножек у девочек и мальчиков от нуля до ста лет боится злую проводницу?       — Ты, блядь, её видел вообще? Это пиздец полный. Скорее она станет причиной моих мокрых ляжек, потому что, во-первых, она альфа, а, во-вторых, каждый раз, когда она проходит мимо, я ссусь от страха. Я тебе говорил: она палит всех, кто курит, у неё прям чуйка. Суровая женщина.       — Ну ладно, — Арсений встал рядом с Антоном напротив крохотного окошка с двумя горизонтальными перекладинами, облокотился спиной на стену позади себя и вздохнул. — Если что, я тебя защищу от этой суровой женщины. Перед моим обаянием ещё никто не устоял.       (Печальный факт.)       Антон хмыкнул, сделал последнюю затяжку, потушил бычок о коробку сигарет и закинул его внутрь. И то правда: хуй перед Арсением устоишь (хотя как раз хуй ещё как стоял — даже стыдно считать, сколько раз Антон с тех пор успел подрочить на воспоминания о том поцелуе).       — А хули это ты меня всегда защищаешь вообще? — спросил Шаст, рассмотрев позитивную картинку на пачке сигарет: голый торс и опущенный вниз палец: «ИМПОТЕНЦИЯ». Ага, о ней только и мечтается. Даже не самая мерзкая фотография, уж во всяком случае получше всяких раков горла и мёртвых детишек. Коробок отправился в безразмерный карман худи.       — А почему нет? — Арсений улыбнулся, рассматривая вид за окном: зелёная густая трава и полоса деревьев, тянущаяся дальше, чем позволял увидеть глаз. Снаружи тепло, и лето словно бежало вдогонку за их поездом, только холодные ночи пока что давали понять, что ещё рано думать об отпуске и отдыхе.       — Ну, — Антон пожал плечами. «Ты омега, я альфа», — хотел ответить он, но проглотил эти слова, не разжёвывая. Не ему говорить об этих уёбищных стереотипах. К тому же, Антон никогда не считал Арсения той зефирной лёгкой нежностью, какой общество постоянно пыталось показать омег вне зависимости от пола, возраста и статуса. Арс, может, и не мог справиться в одного с каким-нибудь альфой, например, но его сила духа во много раз превосходила силу тела, и это всегда восхищало Антона.       — Ладно, — Арс всё понял (разве могло быть иначе?) и без продолжения. — Будем защищать друг друга по обстоятельствам.       Антон улыбнулся и согласно кивнул. Постояли в тишине несколько минут, рассматривая медленно плывущий и не меняющийся уже несколько часов вид за окном. Арсений опять провалился в свои нерадостные мысли, и Шаст оставил при себе шутку о невкусном бутерброде (или кое о чём другом). Вместо этого он потянулся рукой вперёд — подушечка его указательного пальца легла на самый кончик носа Арсения. Тот повернулся и по-лисьи фыркнул. В этот совсем маленький жест Антон вкладывал столько тепла и неопределённых, но очень позитивных чувств к Арсению, сколько мог. Он проделывал это частенько, особенно если видел, что Арс загрустил. У него, возможно, большая любовь к этой шлифованной пипке, и он совсем не понимал тех людей, которые называли нос Арса смешным: для Шаста это был самый красивый нос, который он когда-либо на ком-либо видел.       Арсений повернул голову, и Антон расставил руки в стороны. Дважды приглашать не нужно. Арсений подался вперёд и обнял Шаста за талию, вдохнул поглубже, но почувствовал только горький запах сигарет. Антон уложил свою щёку на его макушку, обнял за плечи и вздохнул:       — И ведь хуй ты мне чё расскажешь, да?       Арсений промолчал. Конечно, Антон неглупый, и начал сопоставлять в голове все факты: отстранённость Арса от всех, поутихшая конфронтация Димки с Серёжей, недовольство Стаса, долгие взгляды Окси. Он всё-таки не совсем тупой, даже если с виду мог таковым показаться.       — Ну и ладно, — спустя несколько секунд добавил Антон, поглаживая Арсения по плечу. — Молчи сколько влезет.       Арсений улыбнулся и прикрыл глаза. Ему стало так спокойно и хорошо, что в голове штилем улеглась благословенная тишина. Полная свобода от навязчивых мыслей на всё то время, пока Шаст ласково держал его в своих руках и целовал в макушку. Антон был альфой намного больше, чем думал сам, и дело заключалось не в запахе.

∞ ◆ ∞

      Арсений по-настоящему восхищался Димой: тем, как в нём умещалась образованность и немного воронежского гонора, как гармонично в одном человеке сочетались начитанность, насмотренность в разных сферах жизни, широкий кругозор и множество прочих достоинств. При этом всём здравомыслии, Поз стал для Арса идеалом холодного разума и контролируемых чувств. А ещё Дима умел играть на пианино, что стало контрольным выстрелом в сердце Арсения. (Больше пафоса Богу пафоса, Арсений Сергеевич!) Теперь уже сложно сказать, являлись ли все достоинства Поза первопричиной для чувств Арсения, или это чувства заставили так сильно восхищаться этим человеком. Арс пытался вспомнить, как относился к Диме до их конкретного сдвига (по фазе), но вдруг пришёл к выводу, что в глубине души всегда грел свой восторг к Позу, и ничего не появилось на пустом месте.       Но вернёмся к пианино. Если случалось выступать в каком-нибудь ДК, где стоял чаще всего старенький и пыльный, расстроившийся ещё в прошлом веке инструмент, Дима всегда за него садился. Он испытывал большой приступ удовлетворения, откидывая вверх скрипящую пыльную крышку и лаская пальцами клавиши, отзывавшиеся на его касания хрипящим скрипом мелодии. Дима за пианино — это легальная эротика, от которой у Арсения внутри лопался тугой ком эйфории.       В этот раз пианино должно быть: они уже выступали в этом городе, и ДК остался прежним, а судя по тому, что Димки среди них нет, он уже наверняка сидел за кулисами и перебирал клавиши. Арс тихо выскользнул из небольшой (крохотной) комнатки отдыха, проигнорировав тяжёлый взгляд Стаса, и пошёл вниз по коридору — туда, где должно было состояться единение Поза с гармонией музыкального инструмента.       Дима действительно нашёлся возле пианино. Сидел на старой банкетке с обтрёпанными углами, наигрывая знакомую мелодию. Арсений встал рядом, слегка опершись бедром о бок пыльной лакированной поверхности. Играло что-то очень знакомое, но узнавание никак не приходило.       — Дим, — тихо начал Арсений, — напой.       Дима усмехнулся, замер на секунду и тут же начал с того места, на котором остановился:       — …смеётся и злорадствует любовь. И мы с тобой попали под прицел…       Арс грустно улыбнулся. Дима, заметив это, остановился, и Арс покачал головой:       — Не-не, нормально. Я вспомнил, что это за песня. Продолжай.       Дима опустил взгляд на клавиши — его навыков не хватало для того, чтобы играть не глядя. Он скорее проговаривал слова, чем напевал, но песня и не требовала исключительных вокальных данных.       — Я же своей рукою сердце твоё прикрою, можешь лететь и не бояться больше ничего…       Арсений вздохнул, потеснил Диму на крохотной банкетке (та горько мяукнула под весом двух мужчин, но устояла) и подхватил припев:       — …сердце твоё двулико: сверху оно набито мягкой травой, а снизу каменное, каменное дно.       Дима закончил проигрыш между припевом и вторым куплетом, нажал на три последние клавиши и сложил руки на колени, замолчав. Арсений под боком грел своим телом и пах так приятно, что на хуй он вообще припёрся, скотина такая.       — Это про меня? — тихо спросил Арсений, рассматривая лицо Димы вблизи. Его морщины, седые волосы в отросшей щетине, мешки под глазами, выглядывающие из-за очков, поры кожи, отдельные чёрные волоски на виске, где стрижка переходила в щетину. И со стороны для кого-то в этом человеке совсем ничего особенного, но Арсений смотрел на Диму как нищий на вексель в своих руках: вроде и твоё по праву, но получить сразу нельзя. Да и не факт, что вообще получишь хоть что-то.       — Это просто песня, Арс.       — Ладно…       Арсений ткнулся лбом Димке в плечо, потёрся носом, засопел. Может, снова нужно что-то сказать, но язык как застрял в жопе, так оттуда и не вылезал, а по важным вопросам тем более.       — Ну чё ты как кот, блин, — проворчал Дима. Вроде даже недовольно, но Арсений-то слышал, что на самом деле ему приятно ничуть не меньше.       — Мур? — спросил Арсений, оторвавшись от Поза.       — Очень информативно, спасибо, — важно кивнул Дима.       «Сгорел сарай, гори и хата», — подумал Арс перед тем, как податься вперёд и поцеловать Диму. В любой момент их могли хватиться, в любой момент могли прийти ребята, чтобы начать, наконец, проверку звука, ради которой они и припёрлись в этот ДК перед концертом. Арс успокоил себя, что они точно услышат приближающиеся шаги, а после отключил голову и обхватил Диму за плечи ладонями, не давая отстраниться. Дима и не собирался — сидел в его руках послушно и смирно, целовал мягко и сухо, без лишних слюней и неподобающих звуков. Аккуратно оглаживал кончиком языка губы, сильно не напирая, но Арсений всё равно приоткрыл рот и позволил их языкам встретиться. Это намного приятнее, что-то совсем яркое и возбуждающее — руки Димы, лёгшие на голые колени Арса (а его ещё спрашивают: зачем такие большие дыры в штанцах, ха), его пальцы, забравшиеся под джинсы, оглаживающие косточки и впадинки. Щекотно-восхитительно, очаровательно и до мурашек приятно. В прямом смысле до мурашек: Арсений чувствовал, как волосы на всём теле встали дыбом.       — Арс! — раздался голос Антона из-за тяжёлой пыльно-бордовой шторы, отделяющей сцену от кулис. — Ай сука ёбано-отхлёбано, ебал я в рот это всё, нахуй! Арс, бляха-муха, ты где шароёбишься? Я курить хочу, сгоняй со мной!       Пришлось экстренно отстраниться друг от друга. Дима кивнул в ту сторону, откуда слышался голос Антона:       — Иди, там твой ребёнок без тебя и срать не сядет. И, похоже, он опять обо что-то пизданулся.       Арсений поцеловал Диму в уголок губ и закатил глаза. Поз сжал его предплечья и отстранился. Арс встал с банкетки и прокричал:       — Шаст! Я здесь.       Выходя к Антону, Арсений старался переключиться с губ-рук Димы на два метра Шаста, его громыхающие побрякушки и запах сигарет. Впервые Арсений настолько не понимал, что происходит. Тем хуже давалось осознание того, что причина бедлама в его жизни — он сам.