Жёстко

      Стою у витрины, смотрю на модные френды. Стоят сотню! Жалко столько, а пофиг! Потрахает — ещё даст, а не даст, сама возьму. В том, что он снова полезет, не сомневаюсь. Даже с каким-то мазохизмом жду. Злобно кривлюсь, пытаясь прогнать воспоминание. На рожу ангел, а внутри…       Захожу в магазин. Продавщицы, две феи, смотрят на меня с неприязнью. Думают, поглазеть пришла.       — Хочу померить те джинсы, — тыкаю пальцем в витрину. — Размер сорок два, — одна нехотя идет к вешалке, снимает мой размер и несет в примерочную. По пути вижу шикарные лакированные шпильки. Их тоже хочу. А куда я их? На работу, что ли? Да я до полуночи не доживу. Смотрю ещё обувь. — И вот эти кеды, тридцать седьмой размер.       Вторая так же неохотно идет доставать мой размер. Примеряю. Отлично! Шнурую красные кожаные кеды с клёпками. Смотрю на себя. Идеально.       — А дайте ещё какую-нибудь футболку к этим джинсам! — вещаю из примерочной. Мне подают футболку с короткими рукавами и растянутым воротом.       Да, отлично. Вытаскиваю всё барахло из карманов, перекладываю в новые джинсы. Выхожу в зал. Иду к кассе.       — Сколько с меня?       — Четыреста восемьдесят пять долларов.       Присвистываю, отсчитываю. У меня семьсот. Оборачиваюсь, вижу кожанку на манекене, тоже с клёпками.       — Сколько?       — Двести.       — Её тоже.       Складываю на кассу семь сотен. Отрываю этикетку зубами, натягиваю, иду к зеркалу. Бомба! Убираю сдачу в лифчик. Выхожу на улицу, настрой получше. Прикуриваю. Так, у меня где-то мелочь на автобус есть, иду на остановку. Сзади неожиданно:       — Попалась, сучка! — меня хватают поперек талии и тащат куда-то, хочу завизжать, но рот зажат, кусаю руку.       — Ай, сука, больно! — заталкивают в тачку. «Бритоголовые»! Вырываюсь, визжу. — Заткнись, тебе это не поможет! Давай бабки! Уже с процентами! — Череп, шестёрка босса.       Рыщут по карманам, там мелочь, ключи, зажигалка, счастливый билетик.       — Мелочь? Где бабки, Тернер? — а это Зеро, ноль на палке, тоже шестёрка. — Ходишь, модная вагина, по магазинам, значит, и на долг есть! С процентами пол штуки набежало!       — А рожа не треснет? — мне летит хлесткая оплеуха. Печатка ублюдка рассекает губу. — Я теперь под «волками», не трогайте меня, иначе вас разматают! — слизываю кровь.       — Кому ты пиздишь? Под «волками» она. Ты ж проныра, они такой сброд не принимают! Где бабки?!       — Пошел на…       Куда-то в дыхалку. Мне конец.       Меня выбрасывают с тачки на окраине района возле машинной свалки и хорошенько проходятся дробью пинков. Обещают наведаться через пару дней и ещё больше вставить, только по-другому, если не отдам уже штуку. Я минут тридцать просто лежу в позе эмбриона, пытаюсь вернуть дыхание и возможность двигаться. Поворачиваюсь на живот, кашляю с кровью. Отбили что-то, надеюсь, заживет само — страховки нет. Или это зуб? Только не зуб! Щупаю зубы. На месте. А да, кровь со рта, губа, кажется. Кое-как встаю. В автобус не пустят, в такси не возьмут. Я вся грязная. Но я пробую словить тачку. Спустя минут двадцать останавливается фургон.       — В кабину не пущу. Бабки давай.       Достаю с лифчика, сую ему в руку пятнашку. Выходит, открывает фургон. Тут ящики какие-то, коробки. Плевать, лишь бы до дому довез.       — Ривер-сайз, 22.       Мужик закрывает фургон. Трясет, меня начинает мутить, и башка трещит. Несколько раз по затылку прилетело. Твари.       — Эй, спящая красавица, вываливайся, приехали.       Я, в буквальном смысле, вываливаюсь и бреду к дому. Открываю дверь с третьей попытки. Падаю на диван. Аут. Бам-бам-бам! Бам-бам-бам!       Открываю глаза. Глаз. Один не хочет. Бам-бам-бам! Бам-бам-бам!       Сползаю с дивана, прижимаю руку к ребру, болит жёстко.       — Кто? — хриплю.       — Мия, открывай, это Тэд!       — Проваливай! — хороша крыша. Отметелили, стоило только на улицу выйти.       — Босс за тобой отправил, сказал, сама не пойдешь — волоком тащить. В Тришу вцепился, так что давай-ка.       — Передай ему, чтоб сам себе наливал. Я уволилась, а Тришу ему не за что прессовать, и он это знает. Всё, нет меня.       Иду снова на диван. Тэд ещё ломится, орёт что-то, а мне плевать. Болит всё, и без него тошно.       Сквозь сон слышу треск, открываю глаза. Глаз. Кто-то вваливается в мою халупу. Хватает.       — Ай… Пустите!       Тащат.       — Чё за нахер? На биту упала? — какие-то два мужика. Ржут.       — Вы кто? У меня ничего нет!       — Шагай давай!       Ведут, держат за руки, я еле плетусь. Болит всё. Сажают в тачку. Теперь мне точно конец. Какая-то усталость наваливается. Выживать надоело. Пусть забьют. Грёбаный мир, тут не место слабакам. А я больше не могу быть сильной.       Приезжаем к бару. Понимание. Босс. Тащат в бар через служебный вход, по коридорам. Выводят к лестнице, плетусь, вздыхаю. Опять этот кабинет. Что на этот раз тут произойдёт? Вталкивают в дверь, стоят сзади. Босс за столом сидит — рожа недовольная, видит меня, в лице меняется. Кивает этим, они выходят. Звук закрывающейся двери. Прижимаю руку к ноющему ребру.       — Что с тобой? — смотрит странно, непроницаемо.       — Простыла, как видишь.       Встаёт, обходит, поворачивает за подбородок туда-сюда. Осматривает. Я, как обычно, в грязном. Опять стыдно. Да что такое? Плевать!       — Кто это сделал?       Я смотрю на него, думаю. Если вывалить на него, что его крыша фуфло, он сильно меня отделает?       — «Бритоголовые».       Он кивает каким-то своим мыслям.       — Джо! — неожиданный оклик. Дверь открывается, входит один из тех, кто привёл меня сюда.       — Да, Босс.       — Отвези по первому адресу, скажи Оуэнсу, что я отправил. Пусть позовет дока.       — Понял, Босс.       Смотрит на меня.       — Иди, Сорока, больничный тебе.       Смотрю в его ледяные куски, не отвожу взгляд. Слова пропадают. Обида где-то оседает пластом и припорошивается пылью. Отворачиваюсь, ковыляю за Джо.       Меня привозят за город — маленький домик, вокруг лес. На двери граффити волка. Выходим, топаем по дорожке к крыльцу, дверь отворяется, на пороге старик. Сухощавый, высокий, в охотничьей одежде. Где мы, и зачем здесь… Джо доводит меня до крыльца. Они здороваются.       — Вот, Босс просил передать. — кивает на меня.       Я им что, посылка? Дед осматривает меня, как ружье в магазине, кивает, освобождает проход в дом, жестом указывает входить. Иду. Слышу шаги, Джо сваливает к машине. Эй… А я? Чего мне тут делать?       — А…       — Заходи. Есть хочешь?       Киваю. Это я всегда хочу. Хоть армагеддон, хоть апокалипсис. Захожу внутрь. Небольшая гостиная: слева — диван, камин, справа — небольшая кухонька — стол со стульями, по центру — лестница на второй этаж. За лестницей — дверь. Наверное, туалет. Дед пошел на кухню греметь посудой. А я по лестнице наверх. Интересно же. Поднимаюсь ровно, чтоб голова показалась над вторым этажом. Смотрю. Тут только кровать у большого окна, шкаф и зеркало, стул. Открытая дверь, там душ небольшой. Спускаюсь. Иду на кухню, дед поставил тарелку с чем-то дымящимся. На жаркое похоже. Беру ложку. Дую, ребро болит справа. Прижимаю рукой — полегче. Ложку тогда в левую. Ем. Вкусно, аж слезы наворачиваются, а дед выходит куда-то на улицу.       Я отставляю тарелку, сижу, рассматриваю всё. Аскетично тут, просто, но уютно. Зачем я здесь, а и пофиг. Кормят, крыша над головой, работать не надо, видеть эту харю нет желания.       Кто-то поднимается по ступеням, дверь открывается, входит дед и ещё какой-то мужик с чемоданом. Напрягаюсь. Кто такой, зачем? Что они делать собрались? Дед на меня показывает. Мужик с чемоданом кивает мне в сторону дивана, идёт туда. Я встаю, мысленно сканирую возможные пути отступления.       — Чего застыла? Не бои́сь, это лекарь, осмотрит тебя. Иди, — дед подталкивает меня в спину.       Иду с опаской к дивану. Мужик на столике раскладывает чемодан, там всякие штуки, приспособы.       — Садись. — сажусь.       Он встает рядом, осматривает глаз — опух и не полностью открывается. Губу, скулу. Берёт какие-то палочки ватные, жидкость, прочищает глаз, мажет чем-то. Губу обрабатывает.       — Показывай, где болит, что беспокоит.       — Бок болит, поясница. Голова.       Он присаживается рядом, осматривает голову, заглядывает фонариком в глаза, просит смотреть в сторону, потом на фонарь.       — Показывай бок.       Задираю футболку. Мать моя женщина. Там синячина огромный, фиолетовый. Док хмурится. Ощупывает рёбра, доходит до того самого, скулю. Смотрит на мою реакцию, ощупывает именно его, пальцы аж под ребро заходят, дергаюсь, шиплю, стону. Достает какой-то агрегат из чехла и планшет.       — Вдохни и не шевелись, — делаю как говорит. Подносит какую-то черную ткань к рёбрам, на неё направляет штуку, пикает кнопкой. На планшете появляется картинка моих костей. Рассматривает. — Перелома нет, трещина. Дам таблетки и мазь, таблетки утром и вечером, мазь три раза в день. Сейчас и начнёшь. Убирает технику в чемодан, достаёт таблетки, протягивает, мазь открывает, мажет, сверху стягивает ребра эластичным бинтом. — Покой в течении недели, а лучше двух. Никаких нагрузок. Лежать и восстанавливаться. — он прокашливается. — Есть ещё какие-то повреждения? Внутренние?       Я вылупилась на него, смотрю. Не понимаю. Аааа!       — Нет, только это.       — Хорошо. Поворачивайся, — осматривает поясницу. Мажет мазью. — Беспокоит? Почки? По-женски? — мотаю головой. — Там синяк, мажь мазью, ничего серьёзного. Вот ещё эти таблетки, анальгетик, если болеть сильно будет.       Он встаёт, собирает чемодан, достаёт телефон, идёт на выход.       — Осмотрел. Да, трещина. Нет, только внешние. Хорошо.       Дверь хлопает. Осматриваюсь. Дед пошел с ним. Откидываюсь на спинку дивана, глотаю две разных таблетки, смотрю, как огонь лижет поленья. Расслабляет от еды и тепла.       Будят. Дед. Протираю глаз. Смотрю.       — Наверх топай, в кровать. Есть захочешь, на плите кастрюля, — он протягивает руку с вещами. — Вот, нашел что-то на сменку.       Киваю, беру вещи, плетусь наверх. В руке штаны на завязках, мужские, футболка мужская. Всё старенькое, но чистое. Кидаю вещи на стул, иду в душ. Кое-как моюсь, гель для душа пахнет ментолом. Стираю трусы, вешаю на раковину, больше некуда. Вытираюсь как получается, выхожу в комнату в полотенце. Глотаю таблетки, мажу спину и ребро, обматываюсь, скрепя зубами, натягиваю футболку и в кровать, под одеяло.       Оуэнс, этот дед, сварганил кашу, очень вкусно, уплетаю за обе щеки, собираю ложкой всё с тарелки, ни крошечки не оставляю. Мою одной рукой. Слышу шум колёс, кто-то приехал. Дед выходит на улицу. Подхожу к окну. Неужто… А нет, это Джо. Здоровается, идет к багажнику, открывает, достаёт пакеты, даёт деду. Тот входит в дом, ставит пакеты на стол. Продукты.       — Иди, там тебе что-то привезли.       Я приятно удивлена. Интересно. Иду на улицу, выхожу на крыльцо, спускаюсь.       — Здоро́во, Сорока, тебе тут Босс подарок передал.       Босс? Мне? Подарок? Детское возбуждение от ожидания подарка. Он хоть и скотина, а подарки я люблю! Джо вытаскивает с багажника какой-то тёмный мешок и переворачивает его…       Это… Это… Всматриваюсь… Улыбка сползает с лица, её место занимает оскал ужаса. Это две оторванные… Отрубленные… Откусанные? Головы! Человеческие две головы! Череп и Зеро!       Пячусь. Воздух сперает, дышу громко с голосом, сиплю, скулю, кричу, визжу, утыкаюсь пятками в ступеньки и падаю, жмурюсь и вою. Слёзы бегут. Я никогда, никогда не видела такого ужаса. Меня оглушает и парализует. Джо усмехается, довольный произведенным эффектом. Хватает головы за волосы и складывает обратно в мешок. Закидывает в багажник и уезжает, шлифуя по гравию. Я не могу выкинуть увиденное из головы, из памяти, выражение лица застревает в немом крике. Меня трясёт.       Проходит ещё четыре дня, я тут. Ем, лежу, прогуливаюсь по лесу у дома, пялюсь в потолок, думаю.       Открываю глаза, отек со второго спал вчера, а вот синяк зажелтел-зазеленел. Зацвел, короче. Ребро уже не так беспокоит. Поясница не болит. Ужасная картина затуманилась, но всё ещё жива в памяти. Зверь. Хищник. Не даром его все боятся. Поднимаюсь на постели. Слазаю, ступаю босыми ногами по дощатому полу. В доме тихо. Оуэнс опять где-то по лесу бродит. Спускаюсь вниз, подхожу к окну. У дома стоит джип. Опять кто-то приехал? Осматриваю двор. Никого. Может, Оуэнс переставил свою тачку. Пожимаю плечами, иду на кухню. Каша остыла. Беру ложку, ем прямо с кастрюльки. Пью воду с остывшего чайника, выхожу на крыльцо.       Солнце освещает поляну перед домом, птицы щебечут, насекомые летают, жужжат, слышу, как шумит листва деревьев. Хорошо тут. Вот бы всю жизнь так. Ничего не опасаться, еда сама собой берется, ничего не нужно. Кайф. Слышу сбоку откуда-то шорох, поворачиваю голову, и сердце ухает где-то в груди. Замирает. Из леса, обнаженный, весь перепачканный в крови, выходит… Босс. Тащит в руке тушу мертвого здорового кабана. Мышцы на мощных бедрах перетекают из одного состояния в другое при ходьбе, косые выпирают, рельефная грудь и пресс блестят от пота, руки напряжены после охоты, брызги крови на его теле не отталкивают, а, наоборот, делают его каким-то мифическим божеством войны и охоты. Нервно сглатываю. Он поднимает голову и видит меня. Ледяной, и в то же время притягательный взгляд упирается в моё лицо, спускается ниже, застревает на голых ногах. Меняется, мутнеет, становится каким-то хищным, плотоядным, голодным. Я поёживаюсь. Штаны-то висят на стуле наверху! Резко разворачиваюсь и отворяю дверь, краем глаза вижу, как он отпускает ноги туши и бежит за мной. Захлопываю. Замка нет! Замка нет!!! Несусь к ступеням, сзади распахивается дверь. Я бегу по лестнице вверх, чувствую крепкую хватку на щиколотке, падаю. Бок отдает болью, сквозь неё руками подтягиваюсь за лесенки вверх, но меня тащит превосходящей силой вниз. Рык.       Переворачивает. Заползает сверху, ступени давят на спину, он давит своим весом на меня, держит рукой запястья, хищно улыбается оскалом, глаза сверкают. Стягивает с меня трусы, верчусь, пытаюсь скинуть чудовище с себя — не выходит, а его только задорит это. Кусает мои губы — верчусь, кусает подбородок, шею — больно, вскрикиваю.       — Никуда не денешься, Сорока… — хриплый голос на ухо, кусает снова.       Шиплю, меж ног моих улегся, пытаюсь ерзать под ним, выскользнуть, а он хватает за бедро, сильно сдавливая пальцами, и пристраивается.       — Нет! — кричу.       — Да… — рычит.       — Нет! Пусти! — хнычу.       Выпускает руки, крепко вцепляется в таз рукой и направляет в меня, толкается. Царапаю его плечи, вонзаю ногти, ёрзаю тазом, не даю, но он насаживает и рычит:       — Не дергайся!       Скулю в его шею и чувствую возбуждение. Сука, за что?       — Ненавижу тебя! Ненавижу! — ору в ухо со злостью, чтоб оглох и умер.       Зажимает мне рот ладонью и трахает — грубо, жёстко, а я плыву. Ненавижу себя!!! Мычу в его руку, кусаю, ёрзаю, он делает своё дело, делает умело, так, что ноги сводит, а пальцы подгибаются. Рвёт на мне футболку зубами, дергает головой, сдирает с меня свободной рукой ткань и кусает соски, а меня выгибает от желания, сопротивляюсь — нет, не хочу! Не хочу! Животное! Ублюдок! Ненавижу!       Хватает за горло рукой, не душит, но держит крепко, не повернуть. Толкается глубже, теку, не могу больше сопротивляться. Плачу и обхватываю его зад ногами, сильнее сжимая, хочу свою половину экстаза. Ухмыляется.       — Дикая кошка, скоро совсем ручной станешь… — хрипит в ухо, кусает до боли.       Ненавижу его! Сдерживаю стон, он обхватывает меня за шею, сжимает больно ягодицу до синяков, насаживает на себя сильнее и резче, стоны рвутся из груди. Ребро больно — плевать. Рычит, дышит громко, кусает за щеку — больно!       Я чувствую приближение экстаза, непроизвольно сжимаюсь, всё тело концентрирует тягу в одном месте — внизу, там, где сейчас меня имеет это животное, ещё толчок, и всё рвётся, взрывается, ослепляет и погружает в черноту, а после расслабляет настолько, что я безвольная в его руках. Он продолжает терзать моё тело и выворачивать душу своим напором, своей животной грубостью, своей жаждой. Вынимает резко и кончает на живот, размазывает по мне, я боюсь открыть глаза. Но открываю. Стоит на коленях, возвышаясь надо мной, рукой водит по животу и груди, спускается на лобок. Убирает руку, любуется проделанной работой. Я переворачиваюсь, постанывая. Спину не чувствую, болит от досок, что упирались в неё. Хватаю трусы со ступеньки, ползу на карачках наверх. Встаю, включаю свет в душе.       — Смоешь, ещё раз испачкаю, — хриплый голос снизу.       Сжимаю челюсть. Нахожу на стуле свою футболку, стучу зубами от злости и нервов, натягиваю. Слышу снова.       — Собирайся, ты возвращаешься.       Натягиваю трусы дёргаными движениями, джинсы, всё постирано и высушено мной на днях. Натягиваю кеды, беру кожанку, иду к лестнице. Стоит у холодильника, пьёт сок из коробки.       — Садись в машину. Сейчас выйду.       Плетусь на выход молча, спускаюсь с крыльца, открываю пассажирскую дверь, сажусь. Здесь пахнет им, вдыхаю полной грудью и ненавижу. Себя. И его.       Он выходит спустя минут десять, всё ещё голый, но уже чистый. Идет к лесу, хватает тушу, тащит к крыльцу. Возвращается, открывает заднюю дверь, одевается. Садится за руль, заводит. С колонок орёт «Disturbed».