Жёстко

      Я выхожу в бар. Открылись чуть позже, но всем плевать. Танцовщицы уже на местах, музыка льёт старый добрый гранж, народ пьёт, я в новой футболке с логотипом, ту уже не спасти. Плечо болит жутко. Ноет. А ещё зудит всё тело и голова. Хочется вымыть её изнутри чистящим средством. С телом что-то происходит, оно будто не мне теперь принадлежит, не знаю, как такое возможно. Стоит рядом проявится чудовищу, оно реагирует, волоски дыбом, мурашки. Я чувствую его, даже не видя. Какое-то наваждение. Моя душа разбита.       Не могу так больше. До чего всё было просто, когда я всего лишь бегала от «бритоголовых». И дальше могла бегать и не страдать тем, чем страдаю сейчас. Болезнь. Это упадок. Здесь я качусь в пропасть. С ним я качусь в пропасть. Я набрала скорость, колесо не остановить, но можно сломать. Не могу и не хочу так больше. Уйду. Скроюсь, спрячусь, пропаду. Если не видеть его, не чувствовать его, не слышать, то должно отпустить. Буду скитаться до самого края земли, затеряюсь в самых непроходимых чащах, спрячусь на самых высоких вершинах, затаюсь на самом глубоком дне. Забуду. Вырву вредные корни из головы…       Мысль приходит мгновенно. Киваю Розе:       — Я в туалет.       Босса нет сейчас в баре. Иду сперва на лестницу, толкаю дверь, закрываю за собой. Рыщу в столе — ищу бабки. Нет. Открываю шкатулку, два косяка — забираю, это всё, что было, осматриваю, где можно прятать деньги. Пусто, даже сейфа нет. С кассы брать нельзя, Розу подставлю. Зато он вполне способен оплатить мой побег. Помню, Роза наличку в бухгалтерию таскала. В столе видела нож охотничий, чересчур весь из себя яркий, подарочный, наверное. Беру, заправляю в штаны за спиной, прячу под футболку, выхожу, толкаю двери. Охранник.       — Где бухгалтерия?       — Вторая дверь слева, — кивает в сторону коридора.       Распахиваю дверь — две тёти, одна напыщеннее и серьезнее другой. Хватаю за волосы одну и приставляю к её глотке яркий Боссовский нож. Странное ощущение спокойствия откуда-то.       — Только пикните, сделаю дуршлаг из ваших глоток. Сейф где? — в моих руках всхлипывает грузная дамочка, воняет бабскими духами, цветочками какими-то — ландышами. Бесит. Её высокая прическа щекочет щеку. Вторая трясущейся рукой показывает в сторону сейфа. — Открывай, дорогуша. Нет времени мямлить, я сегодня дерганая, рука может дрогнуть. — тащу за волосы бабу к столу другой.       Та подпрыгивающей походкой спешит к сейфу, где он, я так и не увидела. Ааа, вот он! Спрятали. Она жмёт кнопки своими пальцами с перстнями-каменьями, длинная комбинация, дверка пикает, замок щёлкает. Открывает дверь. Там пачки денег в резиночках. Подвожу бухгалтершу к сейфу, взгляд падает на сумку её коллеги.       — Вытряхни всё барахло из сумки и кидай бабки туда, и пореще, пожалуйста.       Спешит, снимает сумку со спинки стула, топает к сейфу, начинает вытряхивать, скидывает пачки в неё. Смотрю на её стол: фотка её и мужика, собак каких-то в рамке. Вместо детей что ли? Выхватываю свободной рукой сумку, второй тыкаю кончиком ножа в шею Ландыша.       — Сейчас я свалю отсюда, если в ближайшие полчаса наведете шорох, знаешь, куда я пойду первым делом? — мотает головой, стирает перстнями слезу. — Славные песики… Меня, если поймают, то простят, я Босса женщина, а вот за псинами твоими вернусь и выпотрошу, потом приду сюда и надену на тебя меховую шапку. Доступно? — кивает, трясется, всхлипывает. — А ты, Ландыш, если хочешь и завтра на работу выйти, лучше молчи в тряпку! Поняла? — рычу ей в ухо злобно. Кивает, дрожит.       Не моя злость, но по наитию как будто так и должно быть. Рык этот. Замашки известно, чьи. Нахваталась. В целом чувствую, что всё под контролем. Моим. Чувствую спокойствие и уверенность. Даже силу. Разворачиваюсь и спокойно иду из кабинета, выхожу через служебку. Иду мимо баков к дороге, закидываю аляпистую сумку бухгалтерши на плечо. Ловлю попутку.       — Куда едешь? — наваливаюсь на приоткрытое стекло. Чувство какой-то безнаказанности и вседозволенности.       — В Фичбридж… — водила в кепчонке, чешет щёку.       — Сойдёт, — для начала. Главное сейчас свалить отсюда, потеряться. Прощай, Босс. Долбаный псих. Мне тебя будет не хватать, урод, но я справлюсь. Как-нибудь. Сажусь на переднее. О Франке даже думать не хочу. Надеюсь только, что он жив. Понимаю, что не смогла бы предать его. Не смогла бы, чья бы жизнь на кону не стояла. Проклятый токсичный завод по производству отравлений. Владельцам приносит невероятный доход, а жителям только разрушения и болезни, но они продолжают жить рядом. Мазохисты.       Через час я в соседнем городишке. Стою на трассе, ловлю дальше.       — Здрасти, куда двигаетесь?       — На юг, в Лэдвилль.       — Подбросите?       — Садись.       Этот поразговорчивей, а мне всё веселей, чем я дальше, какая-то эйфория, азарт накрывают, мне легко. Я ощущаю внутренний подъем.       — У меня косячок есть, хотите, раскурим? — выуживаю с резинки трусов.       Водитель с сомнением поглядывает на скрутку, но я вижу — хочет.       — А если копы?       Отмахиваюсь.       — Я отвлеку их, а ты свалишь, мне всё равно терять нечего. Да и до меня не докопаются, я под крышей.       Подкуриваю, затягиваюсь, протягиваю косяк водителю. Делает затяжку. Вдыхает, держим. Выдыхаю, водитель закашливается.       — Хорошая трава, забористая, — посмеивается.       — Ещё бы, — у такого чтоб фуфло было.       Ещё через два часа я в Лэдвилле. А через день — в соседнем штате. Так-то лучше, сижу на кровати в мотеле, ем желейных мишек, смотрю телек, а в груди каша какая-то. Метка зудит и чешется. Кожа становится чувствительной, хочу, чтоб касался её, гладил, кусал. Закрываю глаза, и вижу его. Не рядом сутки, а будто год прошёл. Мне по-прежнему легко, я не стремлюсь назад, вот только ломка, как когда хочешь очень сладкого, а нет. Ты, вроде, и не хочешь, разумом понимаешь, что это дно, но ломает. Необходимо хотя бы чувствовать его присутствие, пусть даже не видя, улавливать носом его парфюм вперемешку с запахом Альфы, что остаётся после него шлейфом. Дерзким, как коготь динозавра. Скучаю по этому чудовищу. Я сама чудовище, раз хочу быть рядом с таким. Меня морит сон. Снятся серые циничные глаза, в них пляшет смешливо-весёлое и вместе с тем опасное пламя, он идет, идёт за мной, он рядом…       Подскакиваю на постели в холодном поту. Фууух, это сон. Никакого Босса. Я по-прежнему свободна. Нужно ещё дальше, как можно дальше от него. Нужно в другой штат, в другую страну, на другой континент. Никаких страданий, мне это не нужно. Не нужно! Прочь из моей головы!       Я слоняюсь ещё неделю, пересекаю ещё один штат, теперь мне нестерпимо хреново. Метка зудит, всё тело зудит, не могу, плохо, мне нужно ощущать его запах, его голос, видеть, трогать, хоть что-то почувствовать. Если поначалу был азарт, веселье, то сейчас конкретно ломает, перекрывает всё, хотя азарт, кажется, взвился ещё больше. Эти чувства накладываются друг на друга, перекрывают собой: то одно, то другое — разные ощущения. Надо просто перетерпеть, и всё забудется. Меня выворачивает наизнанку, под кожей и в голове зудит. Хочется содрать кожу, мясо, чтобы кости одни остались, и зуд ушел. Хочется вскрыть череп, вытащить всё, что зудит и забыться. Во сне хочу его, отдаюсь ему. Меня шторит, слышится его запах, его голос, он мерещится везде. Есть не могу, спать не могу, хочу приползти к нему, вдыхать его, слушать, валяться в ногах и молить о внимании. От таких желаний хочется засунуть голову в мясорубку. Настойчиво продолжаю глушить тягу. Мне не нужно это дерьмо. Как же я тебя ненавижу. Что ты со мной сделал, кем ты меня сделал? Это проклятая метка, или уже я? До его зубов я хотела его внимания, хоть и боялась, теперь же моя хотелка усилилась стократ, а здравый смысл и страх медленно и верно уходят в минус, и, даже если он будет меня убивать, я не буду бояться, лишь бросаться на нож с улыбкой. Как он того и хотел… Я ручная. Теперь его ручная зверушка. И буквально под кожей зудит, требует, чтобы я вернулась, чтобы сократила расстояние до минимума между нами. Нет! Нет! Зажимаю голову руками, сворачиваюсь в комок. Нельзя! Ни за что! Не дам ему эту власть! Нужно убраться как можно дальше!       Если повезёт, завтра смогу ехать на поезде. Надеюсь, контроллеры тоже любят бабки. Без доков я не попаду на поезд, главное, до границы добраться, а там буду искать пути через проволоку, или чем там обычно обозначают границы.       С мрачным настроением засыпаю посреди конфет, мармеладок и прочих сладостей, да бутылки рома. Только это способно на короткое мгновение заглушить потребность в чудовище рядом.       Горячая ладонь ложится мне на шею, кожа покрывается мурашками, нос окутывает самый нужный запах, я вдруг чувствую желание, моё и не только. Открываю сонно глаза — приятный сон. Вижу его.       — Доброй ночи, путешественница моя. Домой собираешься? — глаза циничные, улыбаются, злые-похотливые.       Меня будто плавит, кожа горит, чувствует его, нос хочет втянуть весь его запах, я становлюсь мокрой, даже волосы рады, я не могу сопротивляться, только не тогда, когда он так близко, когда весь контроль надо мной у него. Тянусь к нему руками, он усмехается, склоняется, больно кусает в шею.       — Ай…       Рычит на ухо, а руки сжимают больно:       — Ещё раз сбежишь от меня, придушу суку!       Киваю, обвиваю шею, его таз, вцепляюсь как утопающий в горячие плечи, в кожу вонзаю ногти, только чтобы не исчез, хочу ближе, целую колючую щеку, рычит, дергает трусы, рвётся ткань, кусает мои губы, чувствую солоноватый привкус крови, чувствую эрекцию, но раньше чувствую его желание — густое, текучее, терпкое. Грубо сжимает бедра, шире, толкается, порывисто рвет майку на груди руками, треск. Щипает больно соски, кусает шею, резко толкается, глубоко, больно. Он не старается доставить мне удовольствие, но я каким-то чудом кончаю, стону под ним, сжимаюсь и вся теку, он снова рычит и переворачивает на живот, поднимает за таз. Больно бьет по заднице. Отрезвляет. Шиплю. Подставляет, хочет мой зад, толкается, я мычу, ерзаю, отстраняюсь, сопротивляюсь, а ему плевать, он пришёл забрать своё. Бьёт ещё сильнее по второй ягодице, вскрикиваю. Злится, чувствую кожей его злость и одновременно удовлетворение. Подтягивает за таз ближе, смачивает слюной, толкается, больно, стону, дергаюсь, бьет еще по заднице, скриплю зубами, пытаюсь отползти, придавливает рукой голову к матрасу и трахает, рычит, чувствую его удовольствие, азарт сменяет злое веселье. Ощущение победы, трофея. Меня вдруг осеняет — это всё его эмоции, не мои! Он охотился… На меня…       Трахает меня грубо, мне хорошо от того, что он снова рядом, ломка и зуд ушли. Вообще не старается меня ласкать, он делает это только для себя, не хочет, чтобы кончала, он и того раза не хотел, но так вышло, наказывает меня за то, что сбежала от него, за своеволие. Я так скучала, что мне плевать, лишь бы чувствовать его и знать, что нужна ему… Стону в матрас. Засаживает глубоко, хватает за шею, крепко держит, толкает на себя и толкается на встречу. Рычит, терзает меня, склоняется, чтобы кусать. Боль и радость, я мазохистка, раз позволяю, я мазохистка, раз мне приносят эти ощущения эйфорию. Я больная, такая же, как и он. Хочу по-другому чтоб было — нормально, но он не хочет, он хочет так, как есть, а я хочу, чтоб он хотел хоть как-нибудь. Я без него сдохну. Проклятая метка… Или это я?       Кончает на задницу, рукой размазывает по ягодицам и бедрам, как всегда. Всю душу из меня вытрахал.       Едем домой, за нами прицепом ещё два джипа — охрана.       — На цепь посажу. — рот улыбается, а в голосе сталь. Глаза — серые ледяные глыбы. Молчу, в окно смотрю. Злится, а мне приятно. Чувствую моральное удовлетворение. Хочу долить масла.       — Что с Франком?       Ноздри раздулись, желваки заходили ходуном.       — Ещё раз спросишь или подумаешь про другого мужика, отправишься за ним. Но так и быть, Сорока, раз ты так беспокоишься, — он зло ухмыльнулся, — он и все, кто замышлял против меня, разодранные, валяются в лесах, их останки служат пищей диким животным. — смотрит на меня, а глаза злые-злые, губы кривятся в довольной ухмылке. Ему нравится, как я реагирую на те ужасные вещи, которые он творит. — Бабки все потратила?       — Ещё осталось, — отворачиваюсь, пытаясь унять тошноту от представленных картин.       — Отработаешь всё до цента. — протягивает руку. Поворачиваюсь, вздыхаю, отдаю сумку бухгалтерши. Кидает её на заднее, тормозит, склоняется ко мне, нависает, грубо шарит по карманам, вытаскивает ключи от моей халупы, кладет себе в карман, достаёт нычку — пару сотен, — забирает, лезет в задние, я нисколько не облегчаю ему задачу, сижу, как сидела, он наклоняет меня к себе, шарит, достаёт ещё пятьдесят баксов, забирает. Сует руку под футболку, дышу часто, неглубоко. Его касания к коже с ума сводят. Лезет в лифчик, выуживает оттуда ещё двадцатку, тоже кладет в карман. У меня теперь своего ничего нет, даже ключи отобрал. Я полностью его. Женщина? Вещь? Смотрит на меня непроницаемо, отворачивается. Я вздыхаю. Рука ложится мне на пах по-хозяйски. Смотрю на него — рулит, на дорогу смотрит. С виду нормальный человек. Так и не скажешь, что монстр. Если закрыть глаза, то можно представить, что мы нормальные. Что мы пара, что где-то в параллельной вселенной он заботится обо мне, готовит завтрак, нежно и долго любит, а я люблю его в ответ. Но мы не нормальные. Ни он, ни я. Рядом с ним я вообще не знаю, кто я. Знаю только то, что без него ломает, и с ним тоже.       — Я чуть не сдохла без тебя. — смотрю на него, жду реакции, хоть какой-нибудь. Надежда на взаимность всегда будет теплиться в груди.       Даже не поворачивается. Его рука тянется к магнитоле, включает. Из колонок орет громко Bullet for my Valentine. Едем дальше молча. В пути около суток, я сплю на заднем, просыпаюсь, перелезаю к нему. Едим в кафешках по дороге всей бандой, едем дальше.       Приезжаем к бару. Выходит, плетусь за ним.       — Я помыться хочу.       — Там есть душ.       Киваю, топаю следом. Уходит в кабинет, я встречаю охрану.       — Где душ?       Мне показывают пальцем. Иду туда. Открываю, раздевалка и ещё двери. Снимаю шмотки, оставляю на лавке, в белье иду к двери, тут несколько душевых, крючки, лавка. Полка с шампунями, гелями. Стираю трусы с лифчиком. Сушить негде, кидаю на лавку. Намываюсь, трогаю шрам от его зубов, болит до сих пор. Мылю тело, голову, лицо, хочу намылить мозг, вымыть его весь нахрен оттуда. Смываю пену, на полках жёсткие полотенца стопкой. Вытираюсь. Надеваю мокрый лифчик, натягиваю мокрые трусы, иду в раздевалку. Джинсы, футболка. Просушиваю волосы полотенцем, насколько могу. С мокрыми волосами иду обратно в зал. Футболка намокла, прилипла к лифчику. Беру снизу фирменную, присаживаюсь на корточки, прячась за баром, переодеваю. Время половина, через полчаса бар откроется. С кабинета по лестнице спускается Босс, не смотрит, выходит в служебную дверь.       Готовлю бар к работе, Роза заходит в зал, несёт поднос с бокалами, которые нужно натереть.       — Оо, привет, жива? — ставит на барку, обходит, встает возле меня, берёт бокал, начинает натирать.       Киваю, улыбаюсь. Тоже беру бокал.       — Я как феникс — восстаю из пепла.       — Феникс без мозгов… — хмурится. — Как ещё не убил тебя…       Пожимаю плечами.       — Нужна ему… наверное... — я фыркаю, наверняка, иначе, и правда, почему?       Роза усмехается.       — Девочка, такие, как он, не привязываются, ты живёшь в каком-то иллюзорном мире. Была бы умней, боялась бы его и обходила стороной.       Не вижу смысла ей что-то объяснять, всё равно не поймёт. Как бы я ни пыталась обходить, он не даёт. Почему? Ответ напрашивается один.       Словно в подтверждение её слов, дверь в зал открывается, и входит Босс, в руке цепь звенит, идёт к бару. Мы с Розой переглядываемся и просто следим за его действиями. Он заходит в бар, пристёгивает край цепи к металлической ножке стеллажа на замок, кидает цепь на пол, берет второй конец и идёт ко мне, звенья гремят по полу. Роза пятится в страхе, прижимается к барке, освобождая ему дорогу. Подходит ко мне, смотрит в глаза и присаживается на корточки у моих ног. Было бы сексуально, если бы не очевидно. Обхватывает вокруг ноги край цепи и, туго соединяя два звена, продевает замок, закрывает на ключ, поднимается, ключ кладёт в карман. Смотрит своими серыми льдинами.       — Сказал же, на цепь посажу. — разворачивается, уходит, останавливается, идёт обратно. Сердце бьётся словно птица в клетке. Какого хрена он делает со мной? Дрожу. Подходит, грубо берёт футболку за ворот двумя руками и рвёт почти до рукава, ткань сползает, открывая метку. Почему так тошно? Удовлетворенно окидывает меня взглядом и уходит.       Трясусь, не могу пошевелится. Роза отмирает, достаёт снизу бутылку рома, стакан, плескает половину, выпивает, снова плескает столько же, дрожащей рукой подает мне. Я окаменевшей рукой беру стакан и глотаю, глотаю, глотаю, пока не кончается. Роза сжимает губы и берется за стаканы, музыка заиграла громче. Сейчас посетители начнут заходить, а я в таком виде. Хватаю стакан и яростно натираю. Придумываю изощренные способы его пыток. Я бы пристегнула его к батарее и била, била бы ногами, царапала и целовала, просила любить меня, кричала бы, орала, визжала и снова бы била, требовала любить меня или убить, наконец. За что мне всё это…       Клиенты пьют у бара, сменяются, заказывают, дают чаевые, но все делают вид, что так и должно быть. Никто и виду не подал, что это странно, что я, как собака, на цепи, что свечу меткой. Все знают, чей это бар, все знают, что всё здесь происходит только с указки Босса. Проклятого Босса. Моего Босса. Моего Чудовища.       Я передвигаюсь по бару, гремя цепью. Ловлю взгляды на своём шраме. Только слепой и ленивый не обратили на меня своего внимания. Я мечусь как загнанное животное из одного конца бара в другой, наливаю алкоголь, рассчитываю, даю сдачу, а во мне кипят бури чувств — от ненависти до любви. От желания убить, до желания молить в ногах о пощаде. Мой злой, мой прекрасный Босс.       Триша слоняется по залу, подходит, говорим с ней о том, о сём, тему моей привязи не затрагиваем, она только хмуро смотрит, но и сама всё понимает, лишь удивляется, как я ещё дышу до сих пор. С моим умением влезать в неприятности и выводить из равновесия любого, вообще чудо, что я дожила до девятнадцати лет.       Босс периодически мелькает в окне, посматривает, мелькает в зале, на коленях у него опять какая-то шкура дергается. Все от него что-то хотят. Эти — бабок, другие — крышу, третьи — подсидеть. Всех хочу растолкать от него. Чтобы не тёрлись, не стояли рядом, не дышали его воздухом, его запахом, он мой. Только мой… Проклятая метка! Что ты со мной сделал, чудовище?! Что я делаю?! Не хочу это чувствовать, но чувствую, он добился своего, я его ручная кошка, собака, игрушка. Я схожу с ума. Чем больше рядом с ним, тем всё сильнее подпадаю под его влияние. Чёртов Босс. Я растворяюсь в воздухе частицами и хочу исчезнуть.       Хочу в туалет, прошу Розу отпросить меня, отрицательно машет головой.       — Не пойду я к нему, не проси, нет… Я его боюсь.       Цокаю, закатываю глаза.       — Да я прямо тут сейчас наделаю делов, ну же, Роза… Пожалуйста! Я и так как обезьянка для любопытных в таком виде, не хватало ещё с мокрыми штанами ходить! — негодую.       Вздыхает, плетется из бара, но не в сторону кабинета, а в сторону охраны. Охранник кивает, идет куда-то. Ну здорово, теперь весь персонал знает, что я хочу пописать. Супер. Из двери к бару идёт Джо. Плюс один к посвящённым в мое низменное желание.       Подходит, выуживает ключ из кармана, отстегивает с моей ноги цепь. Кивает, чтоб шла за ним. Серьёзно? В туалет с сопровождающим?! Киплю, скриплю зубами. Идём. Подходим к служебному туалету. Из него выходит бухгалтерша, таращит глаза, я резко дергаюсь на неё, топыря пальцы:       — Бу!       Она взвизгивает и убегает, Джо ржёт, хоть кому-то весело в этом сраном мире. Закрываюсь. Писаю.       — Эй, Джо?       — Чего тебе, Сорока?       — Косячок есть?       — У Босса разрешения сперва спроси.       Застегиваю штаны, смываю, открываю щеколду. Выхожу, опираюсь на дверь туалета. Смотрю на него — гора мышц возвышается надо мной, в нем футов пять, не меньше.       — Да ладно тебе, ты посмотри на меня, вообще никаких радостей в жизни, давай хоть подымим, а?       Хмыкает, соглашаясь.       — Ладно, — выуживает с кармашка самокрутку, подкуривает, затягивается, тянет мне.       Вот это другое дело. Всё не так паршиво будет. Затягиваюсь, держу, возвращаю косяк. Как-то уже и получше. Повеселее, пораслабленнее. Молчим, каждый думает о своём, курим косяк по очереди, обжигаю последней затяжкой пальцы, швыряю в унитаз.       — Спасибо, Джо.       — Идём, Сорока, а то за тебя и мне влетит.       — Ты не знаешь, чего он в меня так вцепился, а? — смелею, задаю мучивший меня вопрос, пока идем по коридорам к залу.       — Да поди его разбери… Я бы на его месте уже давно тебя прибил или постоянно красил бы лицо за твои выкрутасы.       Думаю. Что в его голове происходит? Подходим к бару, пристегивает меня обратно, уходит.       Делаю свою работу уже бодрей и веселей, даже улыбаюсь клиентам. Смена подходит к концу. Заканчиваем убирать бар. Роза уходит. Я жду, когда меня отстегнут. Босса давно не видно. Уже и музыка не играет. Смок, наверное, ушёл. А может, он тоже, как и я, на привязи по какой-то причине? Его же как не крикнешь, он всё время тут.       Хочу спать. Да где он?! В зал входит охранник.       — А Босс где?       Пожимает плечами.       — Ушел уже давно.       А кто меня отстегнет? Может Джо? Точно!       — А Джо позови?       — Так он вместе с Боссом уехал.       Ну супер! Злюсь. Скриплю суставами со злости и зубами, даже волосы скрипят в гневе.       — Тогда кто меня отстегнет?       — Извини, это только к Боссу, — уходит.       Сука. Дерьмо! Тварь! Урод! Ррррр! Как же я тебя ненавижу! Сука! Сука! Сукааааа! Ору, пинаю кегу с пивом, скулю от боли. Оседаю на пол, прислонившись к напольному холодильнику. Что он со мной делает??! На полу спать? Как собаке? Ну уж нет!       Встаю, беру стопку футболок снизу, кидаю на барную стойку, забираюсь сама, ложусь. Пипец. Твёрдо. Сука. Ну сука… Злобно мечтаю — придумываю, каким способом выбивать из него дурь.       Волшебно. Я, действительно, собака на привязи. Только не сторожевая, а карликовая, которых обычно богачи себе ради забавы заводят.