В чужом теле

На ноги я окончательно встала только к концу ноября. Лекари с небывалым усердием сновали вокруг меня и убеждали пить разные настойки, а Гюльшах приносила целые подносы еды, выговаривая мне, что я совсем исхудала – то было правдой, потому что все платья стали мне велики и пришлось сшить несколько новых, чтобы не выглядеть смешно; откровенно говоря мне было наплевать, как я выгляжу, моих сыновей к жизни мой цветущий вид не вернёт. Ко мне приходила свекровь и убеждала принять потерю и не погружаться в своё горе, давала советы, основываясь на своём опыте; зашла и переживающая потерю сына Хатидже – султанша выглядела бледной в своём чёрном платье и похоже часто плакала, но дочь скрашивала будни госпожи и она не помышляла о самоубийстве; к тому же, вовсе не она убила своего сына, а болезнь, что не было такой уж редкостью – сама Айше Хафса потеряла таким образом троих сыновей. Сулейман своё обещание выполнил и позволил мне общаться с детьми, что было впрочем естественно, раз я опять была во дворце. Я обретала удивительное спокойствие рядом с ними : пока я была совсем нездорова и лежала в постели мои дочери тихо прижимались ко мне, позволяя их обнимать, а Мустафа – внимательный и серьёзный для своих двенадцати лет мальчик – читал мне вслух, либо приносил вкусности ; позже мы начали иногда выходить в сад, но если мои девочки искренне веселились и бегали, как собственно и должно быть в их возрасте, Мустафа постоянно смотрел по сторонам, будто ждал, что кто-то придёт и нарушит наше уединение. Позже я узнала, что Хюррем строго запретили подходить ко мне, и именно рыжеволосую фаворитку отца высматривал мой сын в саду. Неужели у него есть повод не любить женщину помимо того, что она была наложницей Сулеймана и соответственно моей соперницей? Мне очень хотелось узнать, что происходило во дворце в моё отсутствие, но что-то подсказывало, что не удастся, ибо если и было что, никто не захочет опять ворошить грязное бельё. Не знай я об эпидемии, наверное решила бы, что именно Хюррем причастна к убийству моих сыновей, тогда уж я наверняка предоставила Ибрагиму доказательства измены женщины и только наблюдала за её падением. – Кого ты ищешь, Мустафа?– спросила я однажды, когда заметила, что он опять осматривается по сторонам, пока мы медленно шли по дорожкам сада одним ясным декабрьским утром. Я не могла не улыбаться, глядя на него, ведь он рос настолько большим, что уже сейчас немного возвышался надо мной. – Никого, матушка,– не очень правдоподобно оправдался мой сын.– Может пойдём внутрь? Становится холодно, я не хочу, чтобы вы утомились.– Нахмурившись, он выдал после паузы :– Мне жаль, что я не сумел сохранить братьев, нарушив моё вам обещание следить за ними. Я обещаю вам, мама, что вы и мои сёстры всегда будете в безопасности, пока я рядом с вами. Я не позволю никому обидеть или унизить вас. Я как всегда поникла, когда речь зашла о потерянных мальчиках, слишком недавней была боль, чтобы я могла спокойно говорить о случившемся, тем не менее мой долг матери обязывал успокоить и защитить моего сына, даже если защищать его нужно было от самого себя – уж я знала какие последствия может вызвать его конфликт с Сулейманом, если Мустафа вдруг решит, что защитить меня нужно от его отца. – Мустафа,– я опустила одну руку на его плечо, а другой приподняла подбородок, чтобы он смотрел прямо мне в глаза,– нет больше в мире сына, лучшего, чем ты. Любая мать жаждала бы видеть тебя своим ребёнком. Поверь, что нет твоей вины в случившемся, ты не мог переломить того, что было предначертано. Я счастлива иметь такого хорошего защитника. Но помни, что в своей защите ты должен быть благоразумным и заранее просчитывать возможные последствия, руководствуясь превыше всего холодным умом. Понимаешь меня, сынок? Я сама испугалась своих слов, когда осознала, что сказала. Нельзя переломить того, что было предначертано. А что сделала я? Изменила судьбы многих живущих в этой реальности людей, даже не задумываясь о последствиях. Теперь я не знаю, чего ждать от жизни здесь. Впрочем, последнее выглядит более честным, нежели раньше: хотя я знаю, чего можно ждать от каждого человека, я не могу наверняка знать его судьбу. Но к чему меня приведёт эта игра? – Я понимаю, мама. Обещаю никогда вас не расстраивать,– торжественно пообещал мальчик. Обняв сына, я мягко улыбнулась и прошептала: – Теперь ты скажешь, чего так боишься? Что от меня скрывают? Лучше горькая правда, нежели ложь, а уж неведение куда хуже даже худшей лжи. – Хюррем-султан может потешаться над вами, она всегда вас расстраивала. Служанки Хюррем-султан говорят, что скоро вас снова отправят куда подальше и разрешают вам жить здесь только из жалости, ведь вы свободная женщина и в гареме вам не место. Может быть, если я попрошу отца, вам не нужно будет уезжать? Вы мне нужны. Мои сёстры тоже нуждаются в матери. Почему мои братья и сестры живут со своими мамами, а мы должны быть разлучены? – Ах, Мустафа!– моё сердце разбилось и я прижала к себе голову мальчика.– Я обещаю тебе, что сделаю всё только бы остаться рядом с вами! Будь моя воля, я не оставила бы вас ни на минуту! Не волнуйся, твоя мать может себя защитить, тебе не надо говорить с Повелителем. Вся моя суть полнилась болью и негодованием от мыслей, что мои дети опять могут остаться одинокими и без защиты в этом дворце, напоминающем бездонную пропасть для душ. Мне не вернуть тех, кого потеряла, но у меня оставались Мустафа, Айшель и Ясемин,– ради их будущего мне предстояло усмирить свою гордость и смотреть в оба, чтобы сохранить им жизнь и добрую милость их отца. Если Сулейман и впрямь решил опять оставить меня, я справлюсь, у меня достаточно разума, чтобы закрыть в дальних уголках сердца всю свою любовь и обиду на этого человека, если это значило лучшую жизнь для моих детей. Выход был только один: в будущем именно Мустафа должен занять Османский трон. Моя душа кричала и тосковала по участию Сулеймана, а разум жёстко твердил, что он вновь меня оставит и не знает любви, ибо Султан способен любить лишь самого себя, но я медленно выходила из состояния амёбы. Жизнь продолжалась, солнце показывалось на небе день за днём, я прятала свою тоску и взамен чёрных одежд приказала слугам раздать в городе милостыню в несколько раз больше, нежели раньше. Боль никуда не ушла, но слёз больше не осталось, как и желания существовать в непроглядной тьме. С наступлением зимы, оказавшейся в этом году невероятно холодной с первых дней, я проводила как можно больше времени с детьми и затаилась в своём маленьком мирке, в надежде обрести подобие покоя и гармонии. Я целенаправленно избегала встреч с рыжей, а когда мы таки оказывались в одном помещении, поднимала голову высоко и держалась с гордым изяществом, не реагируя на всяческие попытки женщины начать конфликт. Такое положение вещей продолжалось вплоть до февраля 1528 года,– именно тогда моя жизнь в очередной раз круто изменилась.