В чужом теле

Очередной раз я увидела Султана Сулеймана на тренировке Мустафы, когда я наблюдала вместе с дочерьми, как мой сын ловко отражает нападение стражника. Стоял сентябрь, но было довольно тепло. Мальчику шёл тринадцатый год и он уже был одного со мной роста, девочкам же недавно исполнилось пять и три года соответственно, и больше всего они обожали своего брата, не давая ему прохода всякий раз, когда он был свободен от занятий. Несмотря на свой талант к музыке, Айшель быстро теряла интерес и больше любила подвижные игры, без проблем объездила первого пони, подаренного ей Султаном на пятый день рождения,– тогда я до поздней ночи не могла уложить дочь, настолько в восторге она была от целого дня вместе с отцом, когда обычно Михримах старалась перетянуть на себя всё его внимание. Девочка унаследовала характер Хюррем и из сестёр общалась только с тихими дочками Гюльфем, с Айшель же они не ладили. Однажды мы с Хюррем чувствовали себя одинаково неудобно, – что было редким моментом согласия, – когда свекровь услышала перебранку двух маленьких султанш : Михримах дерзко назвала сестру «хвостик черкешенки», Айшель же в ответ назвала задиру «русская дочь». Я объяснила дочери, что это неприемлемо, несмотря на некое внутреннее согласие, но весьма сомневалась, что славянка последовала моему примеру. Не то чтобы взбучка остановила девочек, правда потом – надо признать – они стали осторожнее. Моя старшая дочь отличалась сильным характером, а вот в Ясемин уже в три года я могла увидеть мечтательную девочку с явным талантом к рисованию, хотя разные характеры не мешали девочкам быть лучшими друзьями. Надо сказать, Мустафа ни в чём не мог отказать сестрам, а они в ответ были искренне привязаны к нему. Иногда я не могла удержаться от меланхолии и вспоминала, что детей могло быть пятеро, а то и шесть, если бы родился последний ребёнок,– позже мне таки удалось выведать у повитухи, что скорее всего я носила мальчика. Эх, столько всего могло сложиться несколько иначе! Однако потом заставляла себя улыбнуться, смотреть вперёд и не думать лишнего. Я настолько задумалась, что совсем пропустила объявление о приближении Сулеймана, и очнулась только когда мои дочери бегом бросились к отцу, стоило ему сделать одобрительный жест. Мустафа бросил тренировку и стоял рядом, видимо довольный похвалой, хотя не забыл бросить на меня внимательный взгляд. Тогда-то я присела в изящном реверансе и мягко улыбнулась, обрадовавшись, что сегодняшний фиолетовый наряд хорошо на мне смотрится: – Доброе утро, Повелитель. – Доброе утро, Махидевран,– ответил мне Падишах, по-прежнему не спуская дочерей с рук. Я чувствовала на себе его прожигающий взгляд, но усилием воли выдержала его с улыбкой и даже не дрогнула.– О чём твои мысли? – О том, как быстро проходит время. Минула весна, за ней лето, солнце греет в начале осени, но совсем не так, словно вот-вот уйдёт за тучи и пойдёт дождь. Смена времён года удивительно напоминает человеческую жизнь, не находите? – Не могу поспорить,– Султан пристально глядел на меня, пытаясь прочитать любой завуалированный намёк в моих словах, будто мог впрямь читать мысли. Только потом обратил внимание на книгу в моих руках.– Что ты читаешь? – Поэтический сборник Аттара Мантик-ут-тайр, что в переводе с персидского означает «Язык птиц», Повелитель. – Отличная книга,– улыбнулся мне Сулейман.– У тебя есть любимое место здесь? Я задумалась, не замечая, что я этот момент выглядела довольно мечтательно, как было всегда, когда я начинала декламировать стихи: – Не вечный образ твой, не преходящий. Лик подлинный свой человек не знает, Зрит облик в зеркале ненастоящий – Мираж, что гладь металла отражает. Пред зеркалами тяжело вздыхаешь, Поверхность гладкую дыханием туманя. Дыханье скрой – как если ты ныряешь, Подобно перл ловцу, в безбрежном океане. Разрушит даже малое движенье Мелькнувший в зеркале твой образ настоящий. Бездвижный и с дыханьем в затаеньи, Не мертвым будь, не бодрствующим, не спящим. Не будь ничем. Ведь то, чего желаешь, Что ты искал, все обойдя на свете, Обрящешь, только если потеряешь себя в Возлюбленном... Ты просто станешь этим. – Сила слова велика. Интересно, знаешь ли ты, что в своё время писатель был процветающим доктором и торговцем, и только один случай заставил его пойти по пути дервишей? Было это так: как-то раз Аттар сидел в своей процветающей лавке, окружённый лекарствами и духами, и погруженный в заботы пациентов, которых к нему наведывалось до пятисот человек в день. Вдруг у дверей появился странствующий дервиш и стал пристально смотреть на владельца лавки полными слез глазами. Фарид-aд-дин велел посетителю уйти. «Не беспокойся, мне-то нетрудно уйти, - сказал путник, - кроме этого рубища, у меня ничего нет. А вот как тебе уйти от всего этого дорогостоящего барахла? Вот о чем стоило бы тебе побеспокоиться». Слова дервиша что-то перевернули внутри Фарид-ад-дина - вскоре он оставил лавку и отправился по святым местам, останавливаясь в разных городах и учась у Мастеров. – Так он стал на путь суфиев, отец?– с интересом спросил Мустафа, дождавшись, пока Султан закончит рассказ.– Мой учитель упоминал Аттара на одном из уроков. Именно он был учителем Джалалуддина Руми. Старец передал ему суфийскую бараку, благословил и подарил одну из своих книг, сказав: «Этот отрок зажжет для мира огонь Божественного восторга». Впоследствии Руми писал о своем благодетеле: «Аттар обошел семь городов любви, а мы прошлись только по одной улице». – Именно так, Мустафа. Твой учитель хорошо с тобой поработал. Шехзаде должен уметь не только сражаться, но и развивать свой ум. Нет блага от правителя, который научился пользоваться оружием и сидеть в седле, но не питает душу и разум,– поучительно заметил мужчина, улыбаясь сыну. Я не могла не улыбаться, когда мы впервые общались после месяцев в одном дворце, но вдали друг от друга. Внезапно беседу прервала Ясемин, до сих пор находясь на руках у отца, видимо устав от обмена, который девочка не очень понимала: – Мама, я хочу есть! Ты обещала, что мне приготовят жареные каштаны! – Нельзя прерывать разговор такими глупостями! – громко прошептала ей Айшель, быстро глядя на отца. В её глазах явно читалось опасение, что тот разозлится и опять уйдёт. – Но твоя сестра права, моя дорогая султанша,– рассмеялся Сулейман, целуя девочку в лоб.– Почему бы нам всем вместе не позавтракать? – Да, пожалуйста! Спасибо, Повелитель!– сияла Айшель. Я улыбнулась дочери, всеми силами пытаясь забыть, как негодовала секунду назад, увидев насколько девочке не хватает внимания родного отца, которого она искренне обожала. Нет, я не могла испортить день своим детям, и сама, признаться, хотела провести лишнее время с мужчиной. Условившись взглядами, мы вместе направились к беседке, где вскоре слуги накрыли стол с нашими любимыми блюдами. Пару следующих часов мы провели в интересной беседе, дети смеялись и рядом с ними моя душа расцветала новыми красками. Позже, отправив дочерей вместе с братом в покои, я тоже собралась уходить, пока не почувствовала на своей ладони прикосновение Сулеймана. – Ты вновь расцвела, подобно розе, Гюльбахар-Махидевран. – Гюльбахар – красивое имя. Однако мне больше нравится моё второе имя, которым меня сейчас все называют – Махидевран. – Почему же? – «Вечная луна», не так ли? Век розы не очень долгий, но луна всегда появляется на небосклоне, Повелитель. Возможно, она не сияет яркими лучами, подобно солнцу, не обжигает, но ведь и от солнца временами хочется укрыться в тени, когда оно палит слишком сильно. Свет луны особенный, слишком интимный, личный, чтобы описать его должным образом, не смутившись,– ответила я низким шёпотом, ощущая искру, что пробежала между нами в тот момент. Воздух будто вибрировал, пока наши глаза не отрывались друг от друга. Рука Сулеймана почти жгла мою ладонь, большая и уютная, в которой легко помещалась моя маленькая ладонь. Казалось, вот-вот он меня поцелует прямо в саду, не стесняясь света дня и любого, кто может за нами наблюдать! Я готова была почувствовать его обжигающие губы, как я хотела этого, ведь с нашего последнего поцелуя прошло больше года! Настолько иначе всё было на том берегу в безмятежный денёк у реки, пока нас очередной раз не разорвали надвое потери, нейтрализуя уже достигнутое. Я жаждала опять потеряться в бесконечном омуте, на сей раз зная, что наверняка сумею вынырнуть и вдохнуть свежего воздуха : Сулейман, как никто другой, научил меня плавать самостоятельно, отпустив в бурю. Тем не менее на этот раз нас прервали, когда наши губы уже слегка коснулись друг друга, посылая искры по нашим конечностям. Султан почти зарычал, глядя на Сюмбюля, который в этот момент настолько сжался, что кажется хотел оказаться в любом другом месте, но только не здесь, ведь Падишах выглядел как дикий лев, вынужденный оторваться от своей добычи. – Что ещё, Сюмбюль?– на сей раз Падишах вправду рычал и даже я слегка вздрогнула, несмотря на то, что не мне нынче следовало опасаться возмездия. – Простите меня, Повелитель! Я вынужден был прервать Вас по приказу нашей светлейшей Валиде! Госпожа приказала мне сообщить, что династия пополнилась ещё одним крепким наследником! Фюлане-султан родила здорового сына! Вся ярость Падишаха мигом исчезла. Мужчина радостно рассмеялся и бросил евнуху мешок с золотом, а потом повернулся ко мне. Я успела мягко улыбнуться, маскируя явное разочарование по поводу того, что нас столь нагло прервали в самый интересный момент. – Пойдём, Махидевран! Я собираюсь дать имя своему сыну! – Примите мои поздравления, Повелитель!– я радостно улыбалась, хотя внутренне содрогалась от мысли, что крошечное дитя дало ещё одной ядовитой кобре силу, достаточную, дабы однажды попытаться уничтожить меня и моих детей.

***

Вся семья собралась в покоях Фюлане, чтобы дать имя новорождённому. Я почувствовала сразу два жалящих взгляда, один из которых исходил от Хюррем, явно не способной принять рождение сына у очередной соперницы. Прикрепляя амулет к колыбели, я едва не рассмеялась, ведь несмотря на то, что мы готовились к молитве, многие подумывали вознести молву вовсе не за благо. Валиде, хотя и рада была внуку, предвидела скорые бури и наверное скорее предпочла бы, чтобы ребёнок родился у Хюррем, нежели у Фюлане. Я не удивилась : хотя рыжая была опасна и в будущем может стать значительным противником, она не будет покушаться на детей, а вот опасные глаза матери нового наследника таили угрозу. Мы повязали платки и принялись молиться, а потом Сулейман трижды проговорил: – Твоё имя – Ибрагим. Наверное, все в покоях удивились выбору имени, в том числе и я сама. Не станет ли Ибрагим продвигать этого мальчика, бросив Мустафу, узнав, какую честь ему оказал царственный друг? Впрочем, я быстро отвергла такую мысль, искренне понадеявшись, что такого не произойдёт. Одна Айше-Хафса не стала скрывать выражение своего лица и откровенно хмуро сжала губы. Мол, сколько ещё ты этого раба из Парги продвигать будешь? Дал ему и должности, и сестру в придачу, позволил идолов в саду разместить, так ещё и сына теперь в его честь называет, когда надо было согласно традиции почтить одного из славных предков! А вот Хатидже, сегодня отсутствующая в Топ-Капы, хотя ещё вчера приезжала с дочерью навестить любимую матушку, наверняка очень обрадуется, тому, какой знак внимания брат оказал её любимому супругу, – подумалось мне, пока я наблюдала, как Султан качает на руках новорождённого шехзаде. Только став женой Сулеймана я смогла бы ещё раз познать радость материнства! Как мне хотелось вновь прижать к груди своё дитя! Будто чувствуя мою внутреннюю неуверенность, Хюррем произнесла слова, которые я совсем не ожидала услышать от неё в этот отрезок времени, очередной раз надеясь на канон, который слишком часто меняла: – Возможно не очень уместно сейчас говорить, но я подумала, что новости обрадуют моего Повелителя!– с ложной скромностью начала рыжая лиса, и заговорила, дождавшись любопытного кивка Сулеймана:– Скоро на свет появится ещё один наследник. Я вновь беременна, мой Падишах! – Всевышний действительно добр к нам в эти славные дни! Отличные новости, моя рыжеволосая госпожа!

***

Поздно вечером я вышла из детской, где долго пела неугомонным девочкам, пока те наконец не уснули после долгого дня. Мустафа постоянно был со мной, пока пожелав мне спокойной ночи наконец не отправился в свою собственную комнату. Служанки привычно оставили масляную лампу, разобрали постель и оставили около кровати стакан молока. Я принялась раздеваться, решив не тревожить служанок в этот поздний час. Именно тогда моё внимание привлёк футляр на низком столике, к которому был привязан лист. Внутри оказалось прелестное кольцо с лунным камнем, достаточно большое, но не излишне массивное, соответствующее моему вкусу в украшениях. Я с нетерпением стянула ленту с послания, догадываясь, кто именно отправил мне этот подарок. Мои чувства вспыхнули во мне с новой силой, а губы загорелись яркой улыбкой, стоило мне прочитать следующие строки: «Едва взглянув, могла бы без труда ты Постичь, как я люблю. Но ты отводишь взгляд. Глаза ль в моем недуге виноваты? Я - голос тростника! Я, право был бы рад,, Как соловей, сладчайших песен звуки Тебе дарить сто тысяч лун подряд. Когда душа, сгорая от разлуки, Как мотылек, в огне надежд дрожит, Не стоит удивляться этой муке. Извечно к Мекке обращен магнит, Мой взор к тебе прикован неотрывно, Так отчего ж душа моя болит? Вздыхаю, жду и плачу непрерывно: Ужели я с тобой не буду слит? Ужель умру от жажды этой дивной? » Неужели и впрямь он думал обо мне, пока писал этот стих? Был ли у меня вправду шанс стать главной, а главное единственной, если уж не в гареме, так в сердце Султана Сулеймана? Одно было мне совершенно ясно, когда, забыв об усталости, я прижимала к себе драгоценное письмо: рано или поздно я добьюсь своего и стану законной супругой Падишаха. Как бы я не жаждала опять оказаться в его страстных объятиях, он не получит меня без боя, как получил в своё время принцессу, практически моментально растеряв интерес, моя свобода не позволит мне отдаться ему, иначе я потеряю всякое уважение к себе,– именно так я планировала оправдать свой отказ, ежели возникнет необходимость. А уж в том, что он меня желает, сомнений теперь не было!