В чужом теле

Я проснулась от того, что двое евнухов вытащили меня из кровати прямо в сорочке, едва дав возможность обуть на ноги лёгкие туфли. Из комнаты прислуги вышли ничего не понимающие служанки, до сих пор в халатах, из детской выбежали мои дочери, тоже в ночной одежде, начиная звать меня,– их явно напугало, что ни свет ни заря маму грубо схватили и увели в неизвестном направлении. Вся взъерошенная и сонная, я с трудом вначале даже сообразила, что происходит, и только потом начала возмущаться, требуя объяснений, с чего это меня, между прочим законную жену Падишаха, свободную женщину, смеют столь бесцеремонно хватать, в подобном виде, не проявляя малейшего уважения, да так, что оставляют синяки на руках, и куда-то тащить рано утром. На мои возмущения один из евнухов заявил, что действуют они по приказу самого Повелителя, который и велел меня наказать за совершенный проступок. В уме мелькают самые безумные мысли, я не могу поверить своим ушам, что Сулейман, ещё недавно называвший меня вполне уверенно любимой женой, мог приказать так унизить меня. Между тем евнухи притащили меня в какое-то дальнее помещение и уложили животом вниз на какую-то скамейку, привязали несмотря на мои попытки вырваться. Я кричу, требую отпустить меня, утверждаю, что всё – глупая ошибка, требую позвать Султана, но евнухи объявляют, что за драку и дебош в гареме, согласно Корану, мне предстоит получить тридцать ударов плетью. Я слышу свист плети и холодею от ужаса, не соображаю даже, где нахожусь от резкой боли, когда плеть холодной змейкой впервые ложится на спину. Снова и снова инструмент наказания заносят над моими телом, расписывают от плеч до самых икр, а я всё кусаю губы, лишь бы не кричать, хотя хочется орать в голос от боли: как моральной, так и физической. Инстинктивно пытаюсь вырваться из пут, но верёвки крепкие, никак не рвутся, дело сделано на славу,– от осознания слёзы только сильнее жгут глаза. В какой-то момент, когда я уже мало соображаю, меня вдруг поднимают, хотя всё тело протестует против движения, но не помогают дойти в покои, что я определённо не в состоянии сделать самостоятельно, а бросают в холодный бассейн и удерживают там. Я начинаю барахтаться, пытаюсь всплыть и сделать хотя бы один вдох, но даже вода вокруг становится неожиданно тяжёлой, перед глазами темнеет и я отключаюсь. — Госпожа! Госпожа, откройте глаза!– зовёт меня настойчивый голос, в котором я узнаю Гюльшах. Кажется, женщина трясёт меня за плечи. Я открываю глаза и резко сажусь в кровати, что голова идёт кругом, но вдруг понимаю, что нет боли, какая несомненно была бы, если бы мне разукрасили плетью половину тела. – О, Аллах! Вы так меня напугали, госпожа! Кричали, плакали во сне, просили позвать Повелителя. Я догадалась вовремя отправить других из комнаты, но начинала сомневаться, не позвать ли лекаря, никак вас не удавалось разбудить. — Это был сон...– прошептала я скорее сама себе, но и Гюльшах сказала то же самое, только громче:– Не бери в голову, просто плохой сон. Конечно же, сон! Не прикажет ведь Сулейман и впрямь выпороть меня, проступок не тот, да и не станет так позориться! Да, пару раз такое бывало с Хюррем, но у неё и проступки были не ровня моим, и даже тогда женщину наказали только по пяткам! Как тогда он меня накажет? В ссылку отправит? А как же близнецы, которым и полгода не исполнилось? Что с Джихангиром, который так привязался ко мне? Не было и речи прервать удачное лечение ребёнка, или лишить его материнской фигуры, когда родную мать он уже потерял и даже вспомнить не сможет. Даже решив, что практически взрослый Мустафа, или даже Айшель и Ясемин, которые уже оставались надолго без моей заботы, без матери справятся, Сулейман не станет отрицать, что выслать меня из дворца,– плохая идея. Значит будет давить морально! Ведь это его любимый метод воздействия: довести человека до желания по своей собственной воле биться об стену головой. Совсем мне было не до веселья, если вспомнить, что вчера пришлось пережить, и какую истерику я умудрилась устроить в гареме, помнится даже дралась с фавориткой моего мужа на глазах у половины дворца! Меня даже не удивило возмущение Сулеймана, хотя его равнодушие к моему психическому здоровью, а тем более – попытка обвинить меня во всём случившемся, очень сильно обидела и задела. Как же так! Не зря я волновалась, а теперь Сулейман и против наших сыновей может ополчиться, помня, что их мать якобы предала его доверие! А что скажут в городе, кто захочет принимать участие в моих проектах и даже уважать меня после такого? Ещё решат, что такая мать ничему хорошему наследников не научит! Вдруг слухи дойдут до иностранных представителей? Тогда весь мир будет знать, что Хасеки Махидевран опускается до истерик и рукоприкладства! Впрочем, если узнают обо мне, несомненно узнают и о причинах срыва. На крайний случай, я успокаивала себя тем, что у меня есть возможность пустить другие слухи, а в гареме и вовсе не посмеют перечить, стоит только дать мешочек золотых кому следует. Судя по лицу моей служанки, ей было очень любопытно узнать, о чём я думаю, хотя спросить не решалась. Я подумала, что после вчерашнего, когда её оперативность спасла меня (ведь Фюлане и оговорить меня могла, выставить безумной, как видимо и планировала, если бы не "козырь" в моём рукаве), верная пейк имеет право на здоровую долю любопытства: – Повелитель приходил ко мне ночью. Он считает меня виноватой во всём, даже заподозрил, что я нарочно никому ничего не говорила, чтобы избавиться от детей! – Как же так, госпожа? Но ничего такого не было и в помине! Как Повелитель может сомневаться, разве дали вы ему повод хотя бы раз?– сразу возмутилась служанка, и на душе у меня невольно стало легче. — Не знаю, что теперь будет, боюсь даже представить, какой урон я нанесла нашим семейным отношениям своим срывом. – Не терзайте себя, ведь вы поступили так совсем не со зла. Та женщина опасна и благодаря вам скоро получит своё наказание! А Повелитель всё поймёт! – Твоими бы словами, Гюльшах, твоими бы словами. Чуть позже до меня дошли шокирующие новости: ночью Фюлане каким-то неведомым образом удалось выбраться из темницы, после чего женщина попыталась сбежать вместе с сыном, но в последний момент, уже когда покинула территорию дворца, была поймана; ребёнка у неё отняли, но по ходу борьбы женщина случайно лишила себя жизни. Гарем гудел от новостей ещё не один день после произошедшего.

***

Я оказалась права: в качестве наказания Сулейман решил всячески меня игнорировать, но и свекровь последовала примеру сына, затаив на меня обиду из-за моего молчания. С Хатидже мне удалось поладить лучше, однако сестра мужа жила не в Топкапы, да и волновалась и хотела обсуждать чаще всего Ибрагима, даже собственные долгожданные дети,– Фюлане-Ханым, Хуриджихан и Осман,— отходили на второй план, когда их мать начинала очередной "сеанс тоски", пока муж отсутствует, или они в ссоре. Похоже, теперь было второе, потому что супруги были не в ладах после возвращения Ибрагима в столицу, на что всячески сетовала Хатидже. Имея множество собственных проблем, я не особенно вникала, не могу же я постоянно лезть в супружеские отношения! «Небось, развлечения себе решил устроить, потому и не спешил вернуться!– возмущенно думала я. Но сдержалась и вполне вежливо поговорила с Ибрагимом. Во дворце же меня приводили в бессильное уныние постоянно закрытые двери и настойчивое избегание меня – "главной преступницы". Пока я была в опале, к моему мужу начали практически каждый день ходить наложницы, и радовало только то, что никто из них не задерживался надолго. Не раз задавала себе вопрос, почему же все камни обрушились именно на меня ! Правильно говорят: гонца с плохими вестями полагается казнить. Стоит сказать, к дочери Михримах Падишах относился очень тепло и даже уделял ей в разы больше внимания после того происшествия. Я всячески ругала себя, когда хотелось возмутиться: девочка не виновата, что её всячески накрутили, да ещё напоили какой-то гадостью, недавно пережила большие потери, и она дочь Сулеймана, которой нужны гарантии его любви. Тем более, явно по приказу отца после своего выздоровления девочка пришла извиниться. Понимая, что нам обоим разговор не очень приятен, я не стала мучить Михримах и быстро сказала, что история забыта. «А ведь она совсем ещё ребёнок, только восемь лет исполнилось,— не подросток даже по меркам шестнадцатого века. Только пытается строить из себя взрослую султаншу. Если и будут от неё проблемы, то уже куда позже, тогда и разберёмся. Так настроила себя на противостояние с Хюррем, которой и нет уже на этом свете, что забыла, что передо мной ребёнок. Полюбила же я Джихангира, как своего, так почему с его сестрой так не получается?» Надо заметить, что Мустафа был уже вполне взрослым и понимал даже больше, нежели раньше, и если младших детей я всячески старалась оберегать от слухов и конфликтов взрослых, старший сын слышал и знал многое, как и то, что по дворцу пошёл слух, что Султан свою законную жену знать не желает, даже в четверг. Да, в первый «супружеский день» я переступила через свою гордость и решила первая пойти навстречу, тем более я тоже была виновата, что сразу не рассказала ничего; опасения – это одно, но какая-то вина есть; однако мне даже войти не разрешили и пришлось под взглядами зевак возвращаться в свои покои. Неоднократно приходилось отговаривать сына от идеи пойти и разобраться с отцом. – Пойми, Мустафа, наши отношения с Повелителем никак не касаются твоих с ним отношений. Твоя репутация должна оставаться безупречной!– толковала я сыну, прогуливаясь с ним под руку по саду одним мартовским днём. Перед этим мы наблюдали за уроком верховой езды моей дочери Айшель. Несмотря на нашу ссору, Сулейман пришёл посмотреть на успехи дочери и обещал ей новую лошадь к Рамадану. Айшель была в восторге, но со мной муж не заговорил, даже не посмотрел в мою сторону, будто я пустое место. Как унизительно, что перед кучей свидетелей он не счёл нужным даже кивнуть матери своих наследников! Возмутился и Мустафа, которого мне пришлось схватить за руку и шёпотом велеть не вмешиваться, радуясь, что Сулейман тогда отвернулся. К счастью, мои уговоры не прошли мимо и Мустафа вежливо отвечал на вопросы отца, но всё равно собирался потом обсудить ситуацию без свидетелей, что мне не нравилось. – Но разве вы в чём-то виноваты, матушка?– едва не взвился Мустафа.– Вы всего лишь рассказали правду! Разве ваша вина, что Фюлане-султан оказалась преступницей, убившей моих братьев и сестёр? А Повелитель вас унижает, открыто показывает пренебрежение. – Повелитель так решил, Мустафа. Что я могу сделать, кроме как смириться с ситуацией? Наши проблемы мы решим сами, а ты не думай ходить и с ним разговаривать. – Отец выслушает меня,— гнул своё юноша,– он поймёт, что неправильно поступает, и у вас всё наладится. Я не могу смотреть, как над моей матерью потешается весь дворец. Это не справедливо! Я пришла в ужас: – Справедливо или нет, но Султан Сулейман Хан считает это справедливым. Думаешь ему понравится, что собственный сын учит его, как себя вести? Сколько раз я должна говорить, что в первую очередь он твой Падишах, а потом уже отец? У меня сердце будет не на месте, если я стану причиной вашего разлада. Прошу, хочешь меня порадовать,– усердно учись, внимай советам своего отца-повелителя, не проявляй строптивость и думай десять раз, прежде чем говорить. Да и не дело сыну вмешиваться в личные отношения родителей. Как говорил Конфуций: «Почтительный сын — это тот, кто огорчает отца и мать разве что своей болезнью». А твои претензии Повелителя могут очень огорчить, но и разозлить. Обещай мне, что не будешь действовать не осмотрительно. – Не тревожьтесь, матушка, я не стану идти против вашего желания,— успокоил меня Мустафа, целуя мои руки.— Будьте спокойны, но знайте, что вы всегда будете под моей защитой. Я была так растрогана, что тайком вытерла слезу в уголке глаза. Хотя тревога никуда не исчезла, у меня была надежда, что мои наставления и просьбы не пройдут мимо ума сына, тем более я воспитывала его с детства совсем не так, как моя предшественница.

***

В середине апреля 1530 года наступил месяц Рамадан, который считался священным для всех мусульман. Оставаясь в душе христианкой, я тем не менее внешне соблюдала обряды чужой для меня религии: в первые годы моего пребывания в Топкапы мне приходилось себя останавливать, когда после произношения в уме родных мне молитв возникало инстинктивное желание креститься. Я, разумеется, изучила досконально Коран и все местные обычаи и обряды почти сразу после своего неожиданного пробуждения в этой реальности. Полагалось не только соблюдать пост, вкушая ещё до рассвета финики и воду и оставаясь с пустым желудком вплоть до заката, пока нельзя будет различить чёрную и белую нить в темноте, но и мириться, делать добрые дела, дарить подарки. Не бросая свои благотворительные дела, по моему наущению к священному месяцу открыли несколько отремонтированных больниц, а ещё я запланировала в честь Рамадана открытие сразу нескольких фонтанов – не только в стратегически важных городах империи, но в самых глубинах, где людям как никогда требовалась помощь. Благо, моё повышенное жалованье позволяло такие траты; кроме того я научилась умело вкладывать деньги, заработав таким образом немалое состояние. Вспомнилось вдруг, как в сериале Махидевран, получив долгожданный шанс вернуться к милости Падишаха и в добавок пост управляющей, не умело распорядилась бюджетом, при том, что позже в санджаках сына вполне успешно занималась всеми делами,— не иначе, крышу снесло от гордости. Именно на фоне благотворительности мне удалось помириться со свекровью. Если первые дни после фиаско в гареме Айше отказывалась даже видеть меня, позже женщина начала соблюдать приличия (в отличии от Сулеймана, который по-прежнему не замечал моего существования, что постепенно я настолько оскорбилась, что перестала даже пытаться поговорить, чтобы лишний раз не унижаться), но оставалась холодной, говорила только по надобности и исключительно о внуках. Из-за этого я невольно переживала, ведь женщина стала для меня за эти годы своеобразной материнской фигурой и всячески поддерживала меня. Всё чаще я вспоминала собственную мать, гадая как она живёт в далёком XXI веке. Мама верила в разные реальности, измерения, переселения душ, да во многие подобные вещи, не знаю насколько искренне, но я всегда раздражалась, когда в моём присутствии обсуждали такие вещи. А так получилось, что именно мне выпала возможность подобное испытать. Хотя я несомненно оставалась в душе и Ксенией, одновременно я была Махидевран и давно приняла это маленькое "раздвоение личности". В день торжественного открытия фонтанов поздно вечером в гареме раздавали сладости, девушки веселились, но и свекровь позвала меня на поздний ужин в свои покои. Надо сказать, я не привыкла есть так поздно, потому ела мало и преимущественно овощи и фрукты. – Я была не права, Махидевран, обвиняя тебя, ведь у тебя должны были быть веские причины не говорить мне о злодеяниях этой женщины,– наконец заявила Валиде, когда слуги накрыли на стол и оставили нас наедине,— в Рамадан положено оставлять обиды. – Вы тоже простите меня, Валиде,— я не стала строить обиженную и с радостью приняла наше примирение, тем более, женщина, несмотря на свой статус, таки извинилась.— Я боялась, как вы и Повелитель примете такую новость, никак не могла подобрать нужные слова, волновалась за ваше, Валиде, здравие, ведь я сама не сумела удержаться на ногах, когда узнала всю правду. – Теперь этой нечестивой женщине предстоит отвечать перед Творцом,– мудро рассудила женщина.– Но и ты, Махидевран, впредь не пытайся утаить такие важные новости. — Обещаю, что впредь приложу все усилия, чтобы не разочаровать вас,— чтобы уж точно сгладить конфликт я потянулась и поцеловала руку свекрови. Как-никак, она мать моего мужа, и даже будь у нас плохие отношения, не оказывай она мне поддержку и расположение, какими я всегда пользовалась, я должна оказывать ей уважение. Родителей нужно уважать: раз уж я всячески внушала это своим детям, должна показать пример. – Вот и славно,– уже вполне искренне улыбнулась мне Айше. На том и помирились. После того разговора наши отношения вернулись к прежнему: Валиде снова относилась ко мне, как к дочери, но не переставала "поставлять" наложниц Сулейману, чего она впрочем не могла сделать по традициям. Её долг — подготовить и отправить наложниц, а уже сам Султан решает, принимать или нет, что я прекрасно понимала. Однажды Гюльшах принесла мне новость, что Валиде несколько раз ходила к сыну и требовала вновь обратить внимание на жену, но Султан отнёсся к матери почтительно, одновременно мягко объяснив, что сам решит, как строить отношения с женой и остальным гаремом. Так миновал Рамадан, подошла к концу весна 1530 года, наступило лето, но в наших с Султаном отношениях ничего не менялось. «А ведь он меня так наказывает. После никяха едва соблюдал обычаи, а теперь вдруг стал неуклонно им следовать, да ещё с завидной регулярностью. Меня не замечает, не зовёт, так недолго и новую любимицу заиметь...» Я всё понимала, но ничего поделать не могла, потому что на контакт со мной Сулейман идти не хотел. На публике храбрилась, улыбалась, старалась не показывать боль и раздражение от всей ситуации, а по ночам оставалась одна и не находила себе места, пока Сулейман развлекался с очередной наложницей. Так и жили.