В чужом теле

К середине июня в Стамбуле стояла жуткая жара, от которой невозможно было спастись ни лёгкими платьями, ни холодной водой и шербетом со льдом, которые регулярно поставляли из кухни. Наложницы, разумеется с разрешения Хазнедар, покидали ташлык и выходили в сад, скрываясь под тенью больших деревьев или около фонтанов. Я никогда не любила жару и всячески старалась хоть немного от неё укрыться, велела укладывать волосы наверх и сидела в тени с очередной книгой. Однако больше меня волновало, что дети могут заболеть и особенно пристально следила за их здоровьем,– никак не могла забыть, что последнее настолько жаркое лето было на моей памяти пару лет назад, и его мне вспоминать не хотелось, потому что следом — осенью – пришла эпидемия и "унесла" с собой двух моих мальчиков. Тем не менее, на этот раз моим опасениям, к счастью, не суждено было подтвердиться,– жаркие дни сменились более умеренной погодой. Единственной новостью было то, что Сулейман засобирался в новый поход, приготовления к которому однако могли длиться больше года, как мне поведал Ибрагим, когда мы встретились в саду, где я гуляла с младшими детьми. А ещё передал Мустафе книгу — красочное издание «Книга морей», ещё во времена Султана Баязида – деда Сулеймана –созданное Хаджи Мухиддином Пири Реисом, опытным картографом и мореплавателем. Что удивительно, так то, что он не просто рисовал карты, но писал подробные описания, указал безопасные в шторм гавани и источники пресной воды в разных местностях, добавлял туда рисунки растений и животных, на удивление точные рисунки, да ещё собрал множество воспоминаний разных путешественников. – Удивительно, здесь даже Новый свет и Антарктида есть,– заметила я, осторожно пролистав книгу. – Да, жаль только османам пока не добраться до Нового света, а ведь такая возможность пропадает,– посетовал Ибрагим.– Но испанцы перекрыли Гибралтар, как мы – Босфор. Такие разговоры с Ибрагимом мне нравились, потому что из них я могла узнавать много интересных вещей,— и про устройство мира, и о политике. Великий Визирь, как я заметила, был не в духе, что я вполне могла объяснить тем, что в супружеской жизни у него что-то не ладилось. После возвращения Ибрагима в столицу, несмотря на долгое ожидание, надежды Хатидже на бурное воссоединение не оправдались, муж вернулся загруженным делами государства и не проявлял знаков внимания, каких она от него ожидала. Похоже, султанша заподозрила совсем иное и начала устраивать скандалы и допросы, тем более дошли слухи, что в Египте Паша не только делами занимался, но развлекался с некой Мусхине, которая даже сына родила. Нет, Ибрагим конечно всё отрицал, и как оказалось, женщина и впрямь вышла замуж. Но что мешало Визирю развлекаться с девушкой и позже найти ей хорошего мужа, позаботившись о последствиях? Султанша тоже это понимала, и только расстояние мешало расквитаться с возможной соперницей, но у меня возникло впечатление, что получи она разрешение на поездку, без тени сомнений преодолела бы долгий путь, только чтобы расквитаться с вероятной соперницей. «Да её иногда и не узнать теперь... Как же можно так терять голову от ревности?» Моя служанка-осведомитель сообщила, что ей удалось услышать, как Хатидже явно намекнула Визирю, что он ей не ровня и потому лишится всего, если вдруг ей что не понравится. Откровенно говоря, сестра Сулеймана просто повторяла слова матери, чувствовала себя неуверенно, вот и начинала сразу упираться в своё превосходство за счёт статуса дочери и сестры Падишаха. Супруги примирились, особенно когда стало понятно, что Хатидже опять беременна. Оба хороши: один возгордился и похоже и впрямь крутит шашни на стороне, другая оскорбляет мужа тем, чего он точно не в силах изменить. Зачем, спрашивается, выходить замуж за того, чьё происхождение так сильно давит на тебя? Сомнительно, что избалованная султанша поддерживала контакт с родней из Парги, или позволила детям такой контакт. Соответственно, ожидания к браку и реальность разительно отличались,– бурные ссоры сменялись затишьем, у Хатидже проявлялась истерия, а Ибрагим тайком копил обиды и так же тайно мстил за них. Видимо есть случаи, когда определённое изменить нельзя, даже с другими обстоятельствами,– брак Ибрагима и Хатидже, видимо, один из таких, если конечно они не научатся слушать и понимать друг друга. Меня не удивило, что Хатидже вскоре обратила внимание на женщину, которая постоянно находилась под боком у Ибрагима,– Нигяр, и решила поскорее выбрать ей жениха. «Воспользовалась бы Нигяр возможностью и счастливо зажила с выбранным мужем, а не сохла дальше по Ибрагиму. Хатидже может ревновать, но Нигяр доверяет и ценит, потому мужа плохого не выберет».

***

Вскоре гарем облетела новость о стремительном взлете славянской наложницы Елизаветы Хатун. Оказывается однажды прогуливаясь по саду в дождливую погоду, Султан случайно столкнулся с девушкой, которая спешила вернуться в ташлык с целой охапкой одеял. Тем не менее Сулейман не разгневался за неуклюжесть невольницы, а наоборот разговорился с ней и вручил фиолетовый платок; кроме того, наложница получила новое имя — Ягмур, что значит «дождь», ибо встреча их произошла в дождливую погоду. С тех пор девушку приглашали в комнаты Султана почти каждый день, а возвращалась в гарем она под утро и была одарена богатыми подарками. Иногда, разместившись на балконе над гаремом, я сквозь решётку всё рассматривала светловолосую Хатун с ладной фигуркой, гадая, чем же она привлекла Сулеймана. Чем-то девушка напомнила мне Хюррем: смешливая, с острым язычком, только ведёт себя осторожно, не скандалит, всё учится и имеет неплохие успехи в учёбе. А в конце июля стало известно о беременности наложницы, был устроен праздник в честь будущего ребёнка Падишаха. Тогда-то я уже всерьёз начала переживать: «Больше похожа на оригинальную — историческую — Хюррем, такая может стать серьёзной противницей, особенно если родит сына. А она имеет все шансы его родить!» Между тем, моя опала продолжалась. Понимая, чем может быть опасно полное отсутствие контактов с Падишахом и для меня, в силу появления новой любимицы, и для моих детей, не говоря уже о моей собственной тоске, я решила снова наступить на горло своим принципам и попробовать ещё раз помириться с мужем, напомнив себе очередной раз, в какой эпохе находимся. На мои письма никакого ответа я не получила. А как ещё было разговаривать, раз Сулейман даже видеть меня не хотел и всячески избегал? Однако, мои старания похоже имели хоть какой-то эффект, потому что в очередной четверг ко мне явился Сюмбюль. – Госпожааа...— протянул евнух, хитро так улыбаясь мне.— Повелитель приказал мне вас предупредить, чтобы к вечеру вы были готовы, ведь он ждёт вас в своих покоях. Я с трудом скрыла прилив эмоций, охвативший меня: и неверие, и тайная радость от скорой встречи с мужем, по которому я очень скучала, злость и обида на то, что он смел так со мной поступать. Гордость женщины из будущего не позволяла мне легко принимать подобное отношение, да ещё молить о прощении, когда я и не виновата толком. В сериале меня всегда раздражало, когда женщины Султана бросались ему в ноги и умоляли обратить на них внимание. Где их гордость была, спрашивается? Впрочем, ссориться я тоже не собиралась, в душе понимая, что какой бы осадок в моей душе не остался, нужно наладить отношения с Султаном хотя бы ради благополучия своих детей. Потому я с достоинством кивнула Сюмбюлю, вручив ему мешочек монет. Когда евнух удалился, повернулась к служанкам: – Гюльшах, нужно в хаммам сходить. А ты, Надежда, найди тёмно-розовое платье и украшения, которые мне Валиде Султан к Рамадану подарила. Начались приготовления. Меня тщательно мыли, натирали ароматными маслами, пока я блаженно прикрыла глаза, лёжа на горячем камне и ни о чём не думая. Позже мне завили и уложили в красивую причёску длинные волосы, нарядили в выбранные мною накануне вещи. Потом в сопровождении служанок я двинулась в покои своего мужа, нарочно избрав самый длинный путь через гарем, дабы все зеваки могли наблюдать, что напрасны сплетни о нашей с Сулейманом размолвке. Пропустили меня без проблем. Затаив дыхание, я вошла в покои Султана, склонившись перед ним, пока он не заговорил наконец после долгого молчания, когда я готова была уже упасть от долгого поклона: – Подойди, Махидевран. Прохлада и безразличие в его голосе, да ещё поведение, словно я безгранично виновата перед ним, настолько взбесили меня, что стоило большого труда не вскочить немедленно и не вылететь из покоев, знатно так хлопнув дверью, но я понимала, что такое поведение окончательно разрушит возможность примирения, потому сдержала себя и через силу опустилась на колени, изображая полное смирение, поцеловала сначала полы кафтана, а потом — протянутую мне руку. «Хотя бы руку подал, не убрал, уже хороший знак,– пыталась приободрить себя, сгорая от унижения.— Терпи, нужно терпеть. Ты в шестнадцатом веке, помнишь? Он не просто муж тебе, он– Султан, гордость в нём играет. Устраивать дебош, а тем более скрывать важную информацию от правителя,– неправильно, наверное он считает такое едва не преступлением. Терпи ради детей, не давай гордости взять над тобой верх. Как тебе уберечь Мустафу от горькой участи и достойно воспитать других, если сама проявишь дикость и не сможешь вести себя сдержанно?» Сулейман между тем молчаливо кивнул мне в сторону стола, который явно недавно был накрыт к трапезе, потому что от горячих блюд до сих пор исходил жар, а запахи будоражили обоняние. Я так же молча последовала к столу и омыла руки в чаше, после чего началась трапеза. Есть мне совсем не хотелось, но я ела и пила шербет, чтобы хоть как-то отвлечься от гнетущего молчания. Хотелось задать какой-то вопрос, хоть как разрядить обстановку, но от изучающего взгляда Султана было не по себе. «И что он так смотрит, как я ем? Не отравить же меня вздумал?– Грешным делом подумала я.– Нет, пьёт шербет из одного со мной графина, да и еду брал с той же стороны. Да и о чём я думаю?» – Как дети, Махидевран? Здоровы? А Джихангир? Как продвигается лечение?– наконец спросил Сулейман. Я вздохнула с облегчением от того, что игра в молчанку кажется закончилась и начала рассказ, хотя разговор был практически бессмысленным, потому что о детях Сулейман справлялся и в отсутствие всякого контакта между нами, и ничего нового не произошло. – Я принял решение отправить Мустафу в санджак, он достаточно вырос, набрался ума для почётного звания санджак-бея. Он отправится в Кафу, оттуда и я в своё время начинал,– позже заявил Сулейман, чем немало меня удивил.– Потому, вместе с Валиде начните приготовления, соберите гарем. После церемонии вручения меча Мустафа уедет. Помнится, Мустафа сначала был отправлен в Манису, и только в 1533 году. Что же изменилось теперь? Не сказал ли чего не того сын Сулейману, да так, что его отправляют так рано, да ещё не в Манису? Впрочем, нужно внушить Мустафе, что любая провинция в управление— большая честь для Шехзаде и нужно как следует проявить себя перед отцом, показать, что достойный наследник. – А ты останешься здесь, Махидевран. Джихангиру и Абдулле нужна мать, своих сыновей я никуда из Топкапы не отпущу. – Как скажете, Повелитель,– я согласилась, потому что меня такой вариант вполне устраивал, хотя и переживала, не совершит ли Мустафа ошибок. Но ведь нужно рано или поздно отпускать детей в вольное плаванье! Не доверяя им, не доверяешь в первую очередь себе и своему воспитанию. – Я не хочу, чтобы мои сыновья оставались одни. Абдулла совсем ребёнок, и Джихангир успел к тебе привыкнуть... – Я люблю его, как собственного, Повелитель,– добавила я. Будто и не слышал мои слова, Сулейман между тем продолжал: – Мой сын Ибрагим остался без матери, будучи совсем ребёнком, некому его наставлять на путь истинный и утешать.— Сулейман пристально посмотрел на меня, будто именно я была виновата в том, что его сын остался без матери, а не Фюлане натворила на десяток казней. – Сулейман!– не сдержала я восклицание. – Я вызвал из Бурсы Гюльфем с дочерью, достаточно им жить вдали от столицы. Гюльфем и займётся воспитанием шехзаде Ибрагима. Она более чем достойная женщина и способна воспитать хорошего наследника. Не знаю, хотел он оскорбить, на что-то намекнуть мне своим замечанием, однако я невольно замолкла. Настроение напрочь пропало. Мой взгляд упал на арфу, что стояла в покоях Сулеймана, на которой я не раз ему играла в наши лучшие времена. В своей прежней жизни я не умела толком играть на музыкальных инструментах, давно напрочь выбросив из головы детские уроки игры на фортепиано, но здесь, обнаружив, что от моей предшественницы мне передались подобные умения, я только их совершенствовала, особенно полюбив арфу. В сложные моменты музыка меня успокаивала, дарила умиротворение. Потому ноги сами понесли меня к инструменту. Я играла, а Сулейман слушал, не знаю сколько это длилось, но когда арфа замолкла, мужчина заговорил: – Когда между нами пропало доверие, Махидевран? Любовь – сильное чувство; признаться, когда я только стал Султаном, думал, что между нами всё остыло, но ты сумела разбудить во мне совсем другие, более сильные чувства. Но любовь без доверия – ничто. Доверие, как и сердце, представляет собой дворец, сделанный из стекла. Однажды ты видишь, как он разбивается, и тогда каждый из миллиона осколков вонзается в душу человека. А своей Весенней Розе я больше доверять не могу. — Сулейман, дай же мне объяснить!— взмолилась я, не выдержав этих слов. И кто говорит о доверии? Не тот ли человек, что нашёл себе новую фаворитку, едва между нами пробежала чёрная кошка? – Ложись спать, Махидевран. У меня ещё много дел,– наконец заявил Сулейман. Мне хотелось безудержно рыдать, но я не издала ни звука за всю ночь, усиленно притворяясь спящей и зная, что он наблюдает за мной, молясь о том, чтобы скорее наступило утро и я могла наконец уйти отсюда и дать волю эмоциям. «Захотелось моих слёз? Ни за что, Сулейман! В эту игру можно играть вдвоём!»