В чужом теле

– Как же так получилось, госпожа? Получается, на смену одной кобре пришла другая, да ещё из того же выводка...– растерянно проговорила Гюльшах.– Но откуда вы узнали? В гареме ничего такого и в помине не говорили. – Я лично слышала разговор Повелителя с Ягмур!– я начала ходить по маленькому помещению без остановки, заламывая руки.– Мало того, что женщина посмела подбросить мне кольцо и обвинить в краже, опозорила меня перед Повелителем, так ещё смеет спрашивать, почему мне не вынесли наказание! — Правильно говорят, госпожа: если одно яблоко в корзине испорчено — сгниют и другие! – Это ещё не всё, Гюльшах! Она посмела просить отдать ей Джихангира! Отдать, будто он вещь какая-то! Разве мать прежде всего не та, которая воспитала? Как можно взять и забрать у меня моего сына! Хорошо, что Повелитель того же мнения, но всё равно теперь буду бояться, что у меня могут забрать ребёнка!– меня вдруг опять начало тошнить и я опустилась на сундук, прижав ко рту первый попавшийся платок.– И Мустафа со дня на день уезжает, у меня сердце не на месте, полночи спать не могла. Повелитель разозлился на меня, потому отправил нашего сына так далеко, иначе правил бы Мустафа Манисой, где я могла бы часто его навещать. А теперь даже с почтой нужно быть осторожной – могут вскрыть и исковеркать всё послание. – Моя госпожа, у меня сердце не на месте, когда вижу, как вы убиваетесь. Шехзаде Мустафа не подведёт ваше доверие, а в случае чего — с ним будет много опытных людей, которых вы сами отобрали. Шехзаде Джихангира у вас тоже никто забрать не посмеет. Как можно? Вы так любите мальчика, и он вас тоже! Кто усомнится, что вы — его мать? Валиде Султан не позволит вас и ваших детей обижать, никогда не позволит, даже если глаза Повелителя затуманены чарами этой девицы. Но надолго ли? Скоро наваждение спадёт, наш Падишах осознает, вспомнит, кто его настоящая жена, ведь даже сейчас не позволяет Хатун переступить черту. Вспомните, сколько всего сходило с рук Хюррем-хатун, но в конце-концов у Повелителя закончилось терпение и он отправил женщину в ссылку. – Хатун не проста, совсем не проста, Гюльшах. Она сестра Хюррем, но куда опаснее. Мы должны признать, что если бы обстоятельства сложились иначе, у Хюррем были все шансы стать умной и сильной султаншей. Но она была слишком вспыльчивой, не умела держать себя в руках, а если бы она выжила и однажды вернулась из ссылки – стала бы опасным врагом. Готова руку на отсечение дать, что Ягмур обещала Хюррем не только позаботиться о детях, но уничтожить меня, уничтожить Мустафу. – Госпожа, ей этого не удастся, сколько бы женщина не пыталась, Повелитель вас любит, пусть вы пока в ссоре. – Не знаю, насколько можно верить в любовь Повелителя, Гюльшах. Раньше у меня было преимущество — Падишах всегда уважал и верил мне, а теперь я совсем не в том положении. Глаза служанки вдруг загорелись: – Госпожа, а вдруг вы беременны? Потому и чувствуете себя нехорошо! Если окажется, что ждёте его ребёнка – Повелитель мигом все обиды забудет! – Нет, Гюльшах, исключено. Я не могу быть беременна. Разве ты забыла? Служанка, видимо, вспомнила, что буквально неделю назад у меня миновали дни, которые гарантировали, что я не жду ребёнка, потому понимающе кивнула. Мне не хотелось лишний раз уточнять, что интима у нас с мужем не было без малого полгода. Если Гюльшах догадывалась, что в ночь, когда Султан заявил, что больше мне не доверяет, у нас ничего не было, после этого — буквально в прошлом месяце – Сулейман ещё дважды приглашал меня в ночь четверга. Тогда-то я не совершила прежней ошибки – волосы велела не собирать в причёску, а платья выбирала такие, что сама без проблем надела бы их без чьей-то помощи; не то чтобы я собиралась лгать, ведь о подробностях ночей никогда не сообщала, но и не хотела делать очевидным, что у нас ничего нет. В первую ночь я пришла вместе с пятью младшими детьми, и после совместного ужина, где в основном Сулейман разговаривал с детьми, мы все вместе легли в одну постель и спали всю ночь с Айшель, Ясемин и Джихангиром между нами, с большой колыбелью с моей стороны кровати, где с лёгкостью уместились близнецы. Второй раз – сразу после приветствия Сулейман опять сидел за работой, а я взяла с полки книгу и читала, пока не уснула прямо на тахте. Правда проснулась утром уже в кровати и под одеялом, что наводило на мысль, что туда меня перенёс сам Султан. Однако, сомнительно, что между нами могло всё произойти и я этого даже не заметила. – Не говори больше об этом, иначе кто услышит, а потом я буду чувствовать себя глупо, когда весь дворец узнает, что на самом деле ребёнка нет. Это ещё мягко сказано! Сулейман, конечно, знает, какие у нас отношения. Что он подумал бы обо мне? Что я вру, чтобы привлечь к себе внимание, или что-то похуже? К счастью, на этот раз никому не пришло в голову пустить слух о моей якобы беременности.

***

Вечером я была приглашена в покои свекрови на ужин. Накануне женщина заходила повидать внуков, но мы с ней не увиделись,— я была тогда занята окончательным выбором наложниц для моего сына (куда попали и пара сериальных наложниц) и другими деталями скорого отъезда, следила, чтобы вовремя подготовили кафтан для церемонии вручения меча, давала очередной раз наставления своему сыну. Направляясь в покои Айше Хафсы, я немного волновалась, как женщина меня примет, но мои опасения оказались напрасными, ведь почти сразу, стоило нам перекусить и обсудить последние детали завтрашнего праздника, свекровь дала понять, что на моей стороне: – Я так и сказала сыну: не могла наша Махидевран опуститься до подобных провокаций. Мало ли что оказалось в твоих покоях, на моей памяти чего только не случалось в гареме. А какова девчонка! Мало того, что тебя — жену Султана — обвинила в краже, так ещё посмела на меня сыну жаловаться! Сулейман пришёл ко мне и сказал, что я не должна разделять своих внуков и их матерей, что моё поведение вызывает конфликты. Представляешь себе? Какой позор!– возмущалась женщина.– Вот чего я понять не могу: почему Сулейман посчитал возможным отдавать кольцо наложнице? Остальные украшения Хюррем теперь принадлежат Михримах. А кто такая эта наложница? Удивительно, что моя внучка хорошо к ней относится после такого. Помня очень хорошо, какие последствия имело моё молчание в прошлый раз, я приняла решение на свой страх и риск поведать тайну свекрови, тем более, как управляющая гаремом, она имела полное право знать: – Госпожа, не знаю как и сказать. Мне удалось случайно узнать, кто такая Ягмур. Только не хотелось бы, чтобы Повелитель ещё больше во мне разочаровался, если узнает правду. – Ты не беспокойся, у меня в гареме везде глаза и уши, я всегда могу объяснить, откуда мне что-то известно. – Ягмур-хатун — младшая сестра Хюррем,– наконец выдала я. Комната погрузилась в молчание на несколько минут, пока Айше Хафса не заговорила вновь с явной досадой: — Похоже, тень этой женщины нашу семью никак не покинет, столько неприятностей она нам принесла, а теперь её сестра умудрилась в нашу семью пробраться! Чего от этой Ягмур ждать теперь? Хюррем не смела так нагло жаловаться на меня, даже будучи матерью шехзаде, ни одна женщина не смела, а эта ещё притворяется невинным ангелом, будто не понимает, в какое положение меня поставила! И ведь не избавиться теперь, беременна — внука мне родит!— женщина замолчала на минуту, внимательно меня изучила.— А ты не беременна, Махидевран? Что-то ты бледная, не ешь ничего, надо бы к тебе пригласить акушерку, ведь у тебя было несколько ночей с сыном. После рождения Абдуллы и Келбек почти год прошёл, всякое может быть. Как хорошо будет, если завтра мы сможем отпраздновать вручение меча Мустафе и твою беременность одновременно! Я была в шоке! Неужели только о беременности и могут думать люди, стоит им увидеть, что женщина немного побледнела! — Нет, госпожа, меня недавно осматривала лекарь, я точно не беременна,— вежливо сообщила я в надежде, что обсуждение на этом закончилось. Я правда ходила недавно к лекарю, пусть и не по этому поводу, потому решила, что объяснение прозвучит правдоподобно. – Да? Как жаль... Но у тебя до сих пор есть время родить хотя бы ещё одного наследника. Мы с Султаном Селимом были очень долгое время разлучены из-за его поездок, чтобы добиться трона, да и с Сулейманом рано в провинцию уехала, но у нас родилось девять детей. Ах, какое было время, Махидевран!– женщина даже закрыла глаза, будто к ней вот-вот вернётся молодость. – Вы были счастливы? – боясь спугнуть момент откровенности, тихо спросила я. – Да, я была счастлива. Мы жили в постоянной тревоге, не знали, что день завтрашний готовит, но со дня на день я встречала глаза любящего меня мужчины. Селим-хан поклонялся мне, сочинял стихи. Даже когда наши сыновья, кроме Сулеймана, ушли в мир иной, наши отношения не менялись. У него были другие жёны, матери шехзаде, которые, конечно, недовольны были, что появилась законная жена, занявшая положение выше их, но не смели противоречить. Мы жили в мире, насколько это возможно, Махидевран,– свекровь вдруг нахмурилась, было понятно, что ей неприятно вспоминать другую часть своего брака,– всё изменилось, когда Селим стал Падишахом: мой муж не только казнил своих братьев и отравил отца Султана Баязид-хана, который добровольно отказался от своего трона в пользу Селима, но вскоре казнил и своих выросших сыновей, опасаясь восстания. Только Сулеймана пощадил, ведь я молила его на коленях сохранить жизнь нашему сыну, поклялась, что покуда жив его отец, Сулейман не поднимет восстание, дабы раньше времени занять трон. Селим-хан ожесточился сердцем: войны, восстания, интриги и предательства не только закаляют дух, но и учат мужчину быть жестоким. Сулейман — не его отец, но иногда я вижу на мгновение в глазах своего сына тень Селима и мне становится страшно. Не сосчитать, сколько раз мне пришлось спасать сына от отравления по приказу его собственного отца, как осторожны все мы были, чтобы ни одной ошибки не совершить, ничего, что показало бы неповиновение,– ты помнишь, наверное те времена в Манисе. Я боялась, что однажды кто-то из наложниц родит другого крепкого мальчика и тогда Селим уже официально отправит палачей к сыну, но выживали только девочки и покойный Падишах не мог забрать жизнь у единственного наследника. Когда его призвал к себе Всевышний, я была рядом, мы много говорили до этого, вспоминали прошедшее. Как я любила этого мужчину! Но когда он испустил последний дух, почувствовала облегчение, безопасность. Мне приходилось много раз своего мужа умолять и целовать подол его кафтана, каяться, просить прощения, когда ни в чём не была виновата, лишь бы Селим не перенёс своё недовольство на Сулеймана, я знала, что жизнь и безопасность сына, мирные отношения с отцом, куда важнее моей гордости. Моя мачеха Нур-султан всегда вспоминала поговорки: не можешь отрубить бьющую тебя руку — целуй; глупому прощают семьдесят ошибок, а учёному — ни одной; слово в тебе — раб твой, слово из тебя — хозяин твой. Я молча выслушала свекровь, понимая, что в конце она уже намекала на то, как следует повести себя мне в сложившейся ситуации. Неужели нужно пойти на повинную к Сулейману, несмотря на то, как сильно он меня обидел своими обвинениями и недоверием? Извиниться, негласно признав вину, которой на мне нет, дабы вернуться к милости и не дать Ягмур вызвать в сердце Султана нечто большее? – Тебе, Махидевран, нужно хорошенько отдохнуть, подумать обо всём,– свекровь погладила меня по лицу.— Ступай к себе, завтра важный день — вручение меча нашему Мустафе. – Спокойной ночи, Валиде Султан,– я поклонилась и ушла в свои покои, полная противоречивых мыслей.

***

Утром я пришла в покои сына, когда Мустафа уже был облачён в новенький кафтан, который очень ему шёл и подчеркнул, насколько вырос мой сын. Хотя обычно за счёт своих внутренних убеждений я не использовала подобные словечки, сейчас не нашла ничего лучшего: – Машалла, не одно девичье сердце будет тобой разбито, Мустафа. Совсем уже ты стал взрослым,– улыбнулась я. Слуги расступились и отошли в сторону, уступая мне дорогу. Я подошла к сыну, протянула руку для поцелуя, заключила в крепкие объятия. — Благословите, матушка. — Благословляю. Пусть твой жизненный путь будет светлым, как твой лик, Мустафа!– я снова обняла сына и одними губами прошептала:— Однажды придёт день, когда я, Айшель, Ясемин, Келбек-Нур, твои жёны и дети, увидим церемонию твоего джюлюса. Только не совершай ошибок, Мустафа. Помни, как сильно я тебя люблю. Позже мы поднялись на башню справедливости, где я с гордостью наблюдала за присягой Мустафы. «Вот и стал ты совсем взрослым, Мустафа!– утирая слезу, думала я.– Только бы мои уроки не прошли даром и ты не совершил ошибок!» Я стояла рядом с Валиде Султан, не менее гордой за Мустафу в этот знаменательный день. Вместе со мной пришли мои дочери Айшель и Ясемин, была и Гюльфем вместе с Севжи, и Михримах. – Как жаль, что Ягмур не пошла вместе со мной! — недовольно заявила Михримах.– Я предложила ей, но она отказалась! — Ягмур пока не часть нашей семьи, пока не родила тебе брата или сестру, Михримах, потому не уместно её здесь присутствие,— мягко, но с оттенком скрытого недовольства ответила внучке Айше Хафса. Женщина даже губы поджала, видимо, настолько её возмутило даже упоминание наложницы, которая посмела жаловаться на неё сыну. – Она не твоя мать, сколько не мечтай, Михримах!– дерзко заметила Айшель. Пребывая в шоке от довольно бессердечных слов своей маленькой дочери, к тому же предчувствуя не менее дерзкий ответ со стороны обиженной Михримах, я поспешила погасить возможный конфликт: — Айшель, это что ещё за слова? Разве такому я тебя учила?— отчитала я дочь.— Немедленно извинись перед сестрой! — Извини, Михримах,– недовольно буркнула Айшель, не посмела спорить с моим словом. Валиде ничего не сказала о ссоре внучек, потому что её, видимо, волновал немного другой вопрос, она даже вывела Хазнедар из помещения в какой-то момент. Я подошла ближе и прислушалась к разговору свекрови с Дайе-хатун: — Хатидже-султан утром нездоровилось, лекарь советовала ей остаться в постели на несколько дней ради ребёнка. – Что случилось с моей девочкой? Она плохо переносит беременность?— обеспокоенно спрашивала свекровь. – Не то чтобы так, госпожа,– осторожно проговорила Дайе-хатун, немного понизив голос,— Ибрагим-паша на ночь остался в Топкапы, не стал возвращаться поздно ночью, потому что работал с Повелителем. Наша госпожа почему-то решила, что Паша развлекается в городе с любовницей, перевернула все личные вещи мужа, всё искала какие-то доказательства. Никак султанша успокоиться не могла, что у неё даже кровотечение открылось. – Хатидже похоже не в себе, так ревнует мужа, что выдумывает небылицы. Беременность дурно влияет на рассудок моей дочери,— сделала вывод свекровь. Не став дальше слушать, я отошла подальше, удивившись услышанному. Неужели Хатидже сходит с ума? Так ли беспочвенны её подозрения? Пусть, по моему скромному мнению, мы больше не были настолько близкими подругами, как раньше, но никогда не ссорились и поддерживали приятельские отношения (я не одобряла изменения в характере султанши, но у нас и не возникало на этом фоне ссор), потому я приняла решение таки съездить навестить женщину, попытаться выяснить, что с ней происходит.

***

На следующее утро мы вышли в сад, чтобы проводить Мустафу в путь. До этого были отправлены вещи, прямо перед Шехзаде отправились в путь девушки из гарема и слуги. Накануне мы долго с сыном разговаривали, вспомнили все забавные случаи, произошедшие за время его детства (большинство я застала лично, многие — более ранние – узнала из дневника моей предшественницы, одна сцена мне даже приснилась однажды). Девочки никак не хотели расставаться с братом, как и весьма привязанный к нему Джихангир, несмотря на то, что ему пока не было и двух лет,– Мустафа тепло с ними попрощался, обещал сестрам часто писать. Впрочем, и Севжи, и Михримах попрощались с братом. Мустафа выслушал наставления бабушки, вежливо кивнул Гюльфем. Сулейман не пришёл, поговорил с Шехзаде наедине в своих покоях, о чём – никто не слышал. Теперь же я прощалась с сыном, держа его за руки: – В добрый путь, Мустафа. Не забывай нас, пиши почаще, помни, о чём мы с тобой говорили. — Не беспокойтесь, матушка. Вы даже не заметите, как время пройдёт и мы с вами увидимся. – Шехзаде, пора отправляться,– вежливо заметил один из слуг. Мы ещё раз обнялись, я благословила его на удачный путь, после чего Мустафа вскочил на лошадь и уехал. Я долго смотрела ему вслед, гадала, чего стоит ждать в ближайшие годы, не заглядывая пока слишком далеко. Ушла Валиде, слуги увели детей, только Гюльфем к моему удивлению до сих пор оставалась рядом. В глазах женщины стояли слёзы: – Вот и мой Мурад мог сейчас отправиться в свой санджак в надежде на лучшее будущее. Столько чаяний, надежд у меня было, но судьба распорядилась иначе. Бедняжки Сельма и Осман даже того не прожили, их лица до сих пор стоят у меня перед глазами. – Я знаю, что ты чувствуешь, Гюльфем. Не передать боль матери по ребёнку, но ты наверное и сама знаешь, что со временем снова начинаешь дышать, боль как-то притупляется, пусть не исчезает совсем. — Я не пытаюсь нарекать на свою судьбу, Махидевран-султан, ведь получила куда больше, нежели положено по обычаям. У меня есть прекрасная дочь, о счастливой судьбе которой я молюсь ежедневно, Повелитель не только позволил мне жить в Топкапы, сохранить титул, но оказал честь воспитать шехзаде Ибрагима, хотя я не сохранила обоих наших сыновей. – Неужели тебе никогда не хотелось получить больше, Гюльфем?– вдруг спросила я.– Ведь раньше ты была очень любима Повелителем. — Не имеешь того, чего желаешь,– желай того, что имеешь,— мудро рассудила Гюльфем.— Всевышний послал мне очень много, не дело жаловаться, идти против воли свыше,– женщина собиралась уйти, но перед этим ещё раз повернулась ко мне.– Не дело мне, госпожа, вмешиваться, но я вижу, что Повелитель тоскует по вам, хотя ничего не говорит. Не знаю, что между вами произошло, только слухи и слышала, а слухам веры нет, но не упустите свою возможность, виноваты вы или нет, повинитесь, будьте покорны, и всё у вас будет почти как раньше. – Почти...– я горько усмехнулась. — Когда можешь потерять всё, нельзя отказываться от половины. Женщины и след простыл, но я всё стояла на месте, глядя в даль, обхватила себя руками. Гюльшах стояла вдали и не пыталась меня беспокоить. Я подняла взгляд к балкону и встретилась глазами с Султаном Сулейманом.