В чужом теле

Я предстала перед сложным выбором: извиниться перед мужем, как мне уже не раз мягко намекали, в надежде наладить наши отношения, или продолжать идти по прежнему пути, позволяя Ягмур помаленьку окучивать Сулеймана, но не расставшись со своим достоинством. «Но почему я должна извиняться?! Он меня оскорбил, поверил женщине, которую даже не знает толком!– негодовала я, между тем наблюдая за крепко спящими детьми, которых незадолго до этого уложили после насыщенного дня.– Не он ли клялся мне в любви, говорил, что я особенная, что никого он так не любил? А теперь предал, стоило мне сделать малейшую ошибку! Раз я один раз сорвалась, можно все грехи на меня повесить!» Снова почувствовав приступ дурноты, я спешно вышла из детской, прикрыв дверь, после чего практически побежала к пустому тазу, куда меня и вырвало на глазах изумлённых служанок, тут же бросивших свои дела. Прижав к губам чистое полотенце, я практически сползла по стенке. – Ну-ка отошли! – разогнала их живо Гюльшах, схватив меня под руку, чтобы проводить к кровати.– Принесите лучше шербет из терна и пучок свежей мяты! Девушки подчинились, а Гюльшах тем временем подала мне воды и накинула на плечи плед, потому что меня трясло. – Госпожа? Вы в порядке? Я мигом приведу к вам лекаря! – Не нужно, неделю назад она меня осматривала и ничего нового не сообщила. Мне не нужны новые успокоительные капли, в шкафу остались прежние. – Но прошла целая неделя, вам лучше не стало, нужно показаться лекарю снова. – Не надо, говорю же. Прошло три недели с отъезда Мустафы и не было дня, чтобы я нормально спала. Умом я понимала, что так продолжаться дальше не может, что нужно если не пойти повиниться к Сулейману, так научиться спокойно жить дальше и не трястись из-за каждой мелочи, но в реальности совладать с собой никак не получалось, особенно учитывая, что даже поспать толком не получалось. «Попробуй тут поспать, если стоит закрыть глаза, на тебя нападает целая стая крыс, или что похуже!— сетовала я.— Ещё эта тошнота!» Откровенно говоря, я испугалась появлению таких симптомов. Мало ли что может быть? Да ещё в шестнадцатом веке, где мало надежд на подходящее лечение в сравнении с двадцать первым! Но вот диагнозы, сколько помнила сериал, ставить умели, пусть и не совсем привычно для современного человека. Осматривая меня женщина ничего не нашла, в итоге объявила, что я очень напряжена и моё недомогание от нервов, советовала настроиться на хорошее и оставила капли. Капли, стоило признать, помогали крепко уснуть без сновидений, но принимать их часто я боялась, опасаясь привыкания. «Хорошо ещё, что не в средневековую Европу занесло, там после первых же родов можно слечь с лихорадкой! А здесь хоть медленно травки действуют, но хоть что-то умеют! Вылечили ведь и от малярии, и от воздействия яда, и с последствиями трудных родов справились!– я задумалась.– А вдруг у меня расстройство пищевого поведения? Только этого не хватало! Здесь быстро сочтут психически нестабильной и спишут со всех счетов!» При такой жизни сложно было не заработать никакое расстройство, ведь живём, как на американских горках, все эмоции приходится скрывать, держать лицо, потому я ничему особенно не удивлялась. «Но так никуда не годится! Надо как-то держать себя в руках! Понемногу есть, дыхательные упражнения делать что ли, чтобы успокоиться... Лучше конечно отдохнуть куда-то поехать, набраться положительных эмоций. Но куда там?» Между тем приближались очередная година по Ахмеду и Орхану, что только добавляло мне не самых лучших эмоций. В предыдущем году у меня была поддержка Сулеймана, элементарная надежда, а теперь будет вдвойне труднее. Девушки наконец вернулись с кухни, после чего Гюльшах отправила их спать, сказав, что штопать бельё и приводить в порядок вещи, которые я решила отдать на благотворительность, они будут завтра, а пока могут отдыхать. Я выпила знакомый мне по вкусу шербет и легла обратно в постель. Лучшим решением пока было отвлечься от собственных проблем, возможно заняв себя чужими, если с положительными эмоциями не получится. Тогда-то я вспомнила, что давно собиралась поехать навестить беременную Хатидже, выяснить что у них там творится, потому что Ибрагим не особенно делился подробностями своей личной жизни. Да и чем ему делиться? Тем, что жена сходит с ума от ревности? Или рассказывать, правда у него роман, или все слухи — гнусные сплетни, а у Хатидже на фоне беременности правда поехала крыша? «Одна психичка поедет помогать другой!– не без юмора подумалось мне.– А что? Интересное кино!» – Завтра пусть утром карету подготовят. Поеду к Хатидже-султан,– предчувствуя возражения служанки, просьбы подумать о моём самочувствии, я сказала:– и не спорь, сказала поеду – значит поеду. Смена обстановки поможет мне почувствовать себя лучше. Дай мне выпить капли, что лекарь дала, хочу поспать по-человечески.

***

Рано утром я поехала в гости к Хатидже-султан, как и планировала. После недолгой поездки в карете я добралась во дворец на Ипподроме – на первый взгляд ничего здесь не изменилось, разве что листья на деревьях пожелтели, что не странно для октября. Перед дворцом стояли знаменитые статуи, которые в своё время принесли столько споров в султанской семье, между которыми под присмотром служанок бегали трое детей султанши. Встречала меня Нигяр-Калфа: – Добро пожаловать, госпожа. – Здравствуй, Нигяр,–я внимательно осмотрела женщину, пытаясь понять, что у неё на уме.– Слышала, что Хатидже-султан тебе мужа ищет? Ты как, счастлива, что скоро станешь замужней женщиной? – Конечно, госпожа. Как иначе?– ровно ответила Нигяр, по лицу которой сложно было понять, как на самом деле женщина относится к предполагаемому замужеству. В сериале к этому времени женщина уже несколько лет, как была любовницей Ибрагима и фиктивной женой Матракчи Насуха-эфенди, но из-за многочисленных изменений канона Калфа по-прежнему оставалась одинокой. Интересно, могла она тайком иметь отношения с Визирем в том же дворце, где живут его жена и дети? Способен на такое Ибрагим? — Цени возможность получить свободу, устроить свою жизнь, Нигяр. Знаешь, страсть затягивает в свои оковы, но потом от неё остаётся одна пустота. Тогда-то понимаешь, что напрасно совершила ошибки, которые могут стоить тебе не только репутации, но и жизни. – Госпожа, я не понимаю, о чём вы...– пролепетала Калфа.– Давайте я лучше провожу вас к Хатидже-султан. – А мне кажется, что понимаешь, Нигяр. Я давно заметила, кому твоё сердце принадлежит...– я отвела Калфу немного в сторону и продолжила тихо говорить:–Женщина всегда чувствует, когда её муж думает о другой женщине. Сначала она сомневается, убеждает себя, что ошибается, потом начинает нервничать, искать какие-то доказательства, и в итоге найдёт, пусть даже поиск затянется на несколько лет. И что ждёт ту, которая отдалась чужому мужу? Бесконечный позор и порицание, а если она окажется настолько безрассудна, что свяжется, упаси Всевышний от такой глупости, с женатым родственником султанской семьи,— её могут казнить. А если до этого она родит ребёнка, или даже нескольких? Какая судьба будет у этих детей, без отца, особенно когда они лишатся последней поддержки в лице матери? Будут брести по жизни, нигде не находя своего места, никто с ними не захочет судьбу связать, дела вести, только и придётся ждать милости добрых людей. Если ствол кривой – не будет тень прямой. Так и будут говорить, Нигяр. Даже если женщина окажется настолько удачливой, что не откроется эта позорная история, всё равно позже боком выйдет, ведь однажды она может полюбить другого мужчину и тот захочет вполне законно взять её в жёны и жить открыто, как положено. Захочет приличный мужчина взять в жёны женщину, которая до него была с другим, не будучи замужем? А если и переступит через себя, разве примет в семью валяду-лиан*? Как к такому отнесутся родственники, даже простые люди? Тяжёлая судьба женщины, которая поддастся подобной слабости, всеми она будет отвержена, Нигяр. Нигяр слушала меня молча, в какой-то момент даже отвернулась, но я всё равно заметила, как по щеке служащей гарема скатилась прозрачная слеза. Что же её ждёт? Суждено ли ей стать османской Фантиной*? – Нигяр, ты мне почему-то очень симпатична, пусть даже служила ты очень часто совсем не мне. Едва ли ты будешь просить у меня помощи, даже не подумаешь о таком. Однако, если случится у тебя неприятность, знай, что можешь прийти, только не жди слишком долго, иначе поздно будет. – Госпожа... Но я уже оставила женщину стоять в саду и пошла во дворец. Мне и без помощи посторонних было известно, где находится спальня Хатидже. Поднявшись по лестнице, я постучала в дверь и вошла. Хатидже сидела на постели и рассматривала что-то похожее на детскую одежду, которую тут же спрятала в сундук, едва увидела меня. – Махидевран? Признаться, не ожидала. Какими судьбами?— Хатидже вдруг подозрительно нахмурилась.– Тебя Валиде ко мне отправила? Просила мне о сдержанности рассказать? – Что ты, Хатидже-султан, я сама решила тебя навестить, давно не виделись!– в моё поле зрение попал детский башмак, явно для мальчика, упавший на пол. Вещь похоже уже была использована раньше, но принадлежала явно не Осману, если Хатидже так изменилась в лице, стоило ей увидеть его в моих руках. Я догадалась, в чём дело, и спросила:– Это вещь султанзаде Мехмеда, госпожа? – Их все убрали, как только его не стало, думали так легче, но мне удалось заранее спрятать некоторые,– заговорила Хатидже, опустив ладонь на свой растущий живот.— У меня трое детей, но никак не могу забыть сына, которого потеряла. Он мне снится, Махидевран, смотрит, винит, что не уберегла.... – Госпожа, разве могли вы остановить эпидемию? Никто не мог. Мои сыновья тоже стали жертвами болезни, иногда тоже хочется обвинить себя. Но что от этого изменится? — Наверное, из-за беременности я всё чаще вспоминаю сына. Прошлый раз так же было. А ещё Ибрагим... Я кричу, ругаюсь зря, всех пугаю, но я чувствую, Махидевран чувствую, что что-то не так, он больше не любит меня, как прежде...— султанша вцепилась в мою руку.— Иногда он проходит мимо меня и даже не замечает, часто остаётся ночевать в другой спальне, а однажды я пришла ночью в его комнату, и дверь была заперта. Представляешь, заперта! Я затруднялась ответить и даже предположить, чем мог заниматься Ибрагим за закрытыми дверями своей спальни, вернее не хотела представлять. Вдруг он правда решил отдохнуть в одиночестве? Пусть я понимала, что скорее всего у Ибрагима вправду есть любовница, и как никто могла почувствовать, что значит, когда тебе изменяют, но вероятный развод Ибрагима и Хатидже меня совсем не устраивал, ведь Паша мог потерять всё, а я — главного союзника. Потому я постаралась успокоить сестру Сулеймана: – Госпожа, я не думаю, что Ибрагим-паша правда вам изменяет. Мне кажется, простите меня за откровенность, что Паша просто не понимает, что от него требуется. Когда у вас всё только начиналось, вы едва поженились, Ибрагим-паша конечно казался романтиком, но вы много лет в браке, у вас трое детей, Паша постоянно занят государственными делами, теперь и вовсе они с Повелителем часто запираются, дабы обсудить стратегию следующего похода, потому всё изменилось, и любовь тоже не проявляется так же, потому что в душе вы оба и без того знаете, как любите друг друга, ваши дети служат тому свидетельством. Если Паша иногда слишком занят, совсем не значит, что ваш муж перестал вас любить. Поверьте, у вас всё будет отлично, скоро родится ещё один ребёнок, прибавится детского смеха и вы поймёте, что зря переживали. — Ты думаешь, Махидевран?– не скрывая свою надежду, вопрошала Хатидже. — Я в этом уверена, госпожа. Почему-то мне показалось, что Хатидже решила рожать ещё одного ребёнка, чтобы таким образом удержать мужа. Султанша и с первыми тремя возилась только в хорошем настроении, большинство забот сваливая на слуг, даже забывая о их существовании в моменты истерик. Но разве это моё дело? Я сама часто доверяла своих детей няням. Да, я учила детей, регулярно гуляла с ними, читала сказки, заказывала одежду, книги и игрушки, почти всегда сама укладывала спать, иногда купала или кормила малышей, но множеством других дел занимались служанки. Поговорив с сестрой мужа ещё какое-то время, пересказав новости из Топкапы, я приняла решение возвращаться обратно. Перед отъездом я встретилась глазами с Нигяр, женщина мне кивнула. «Что же, Хатидже, кажется, немного успокоилась. Совестно конечно убеждать жену верить потенциально неверному мужу, но ей же так лучше, спокойнее. Ибрагим мне очень полезен, мы даже подружились с годами, да и Нигяр женщина довольно умная, не помешает иметь в качестве верного человека. У меня такое чувство, что если я как-то помогу ей, то и она однажды очень меня выручит!» Тем же вечером я получила первое письмо от Мустафы, где мой сын писал, что обосновался в новом дворце, провел свой первый совет, в подробностях описал, как хорошо принял его народ, так и его первые планы насчёт санджака. Два других послания были от лалы моего сына и хазнедар гарема Фидан-хатун. Первый писал, что Шехзаде с первых шагов хорошо проявил себя в роли санджак-бея; Хазнедар писала, что среди наложниц мой сын успел выделить двоих — Элиф-хатун и Эфсун-хатун. Насчёт последней я бы волновалась, зная, что в сериале она была шпионкой, если бы лично не завербовала девушку пару лет назад, убедившись в её верности. Прочитав и перечитав письма, будто искала какой-то намёк, что что-то пошло не так, и не найдя ничего подобного, я наконец немного успокоилась и в куда лучшем настроении, нежели в последние несколько дней, пошла укладывать детей.

***

Несколько дней спустя наступил день, который мне хотелось проспать от первой минуты до последней, однако проснулась на рассвете. Аппетита совсем не было, но я заставила себя съесть хотя бы немного овощей и держать лицо ради детей. Девочки ели тихо и молча, потому что знали, какой сегодня день, няни помогали Джихангиру, Абдулле и Келбек-Нур. После завтрака мне уложили волосы под украшенный ониксом хотоз и нарядили в тёмное платье — я собиралась навестить тюрбе, где покоились шехзаде. Очень скоро мы с Гюльшах уже ехали в карете. Я смотрела в окно, прижав руку к животу, словно это поможет вернуться в то время, когда они были в безопасности в моей утробе. — Кажется только вчера я носила их в своей утробе, держала на руках, когда только родились. Ахмед всегда был такой серьёзный, умный, никогда от него не было суеты, стоило ему научиться читать и взять в руки книгу, Орхан наоборот был неугомонный, всё спешил следовать за братьями, вырасти и стать воином. У них было всё впереди! Разве могла я догадаться, что им не суждено стать мужчинами, что я потеряю их, Гюльшах? – Госпожа, такова была воля свыше. Нам всем было сложно принять, что наших наследников нет больше на свете...– грустно ответила мне женщина. Когда мы приехали, служанка деликатно осталась снаружи, пока я медленно вошла внутрь, собираясь встретиться со своим главным страхом — ещё одним свидетельством, что Ахмеда и Орхана больше нет на свете. Мне быстро удалось найти нужное место, хотя здесь я была впервые, потому что раньше избегала посещать место захоронения мальчиков, будто так можно было делать вид, что они до сих пор где-то рядом, стоит захотеть мне вновь увидеть их лица. – Мои дорогие, мама здесь. Простите, что так долго не приходила, поверьте, что меня никогда не покидали мысли о вас, простите, что меня не было рядом с вами в последние ваши моменты, что вашей матери не было рядом, дабы унять ваши страхи перед темнотой. Ахмед, мой драгоценный учёный, Орхан, мой маленький храбрец, если бы я только знала, что потеряю вас, что мне не придётся видеть вас взрослыми крепкими мужчинами, какими представляла вас, когда впервые держала на руках после рождения, изо дня в день укладывая вас, совсем маленьких, в кровать, я бы никогда не уехала, даже если бы меня тащили прочь силой. Простите меня. Иногда я до сих пор в недоумении, когда не вижу вас за завтраком или в классе, не слыша ваши голоса, зная, что вы никогда уже не станете взрослее, чем были в последнюю нашу встречу. По моим щекам текли слёзы, которые я больше даже не пыталась сдерживать, опустившись на колени на холодный мраморный пол. Даже звук шагов сзади не заставил меня повернуться, пока не услышала голос: – Махидевран? Я поднялась на ноги, слегка поклонившись, и повернулась к стоящему передо мной мужчине. Сулейман выглядел, как обычно, величественным и немного грозным для первого встречного в своём дорогом кафтане с мехом, который сегодня был довольно тёмным, и тюрбане с драгоценными камнями. – Повелитель, я не ожидала вас здесь увидеть. — Как мог не прийти в такой день, Махидевран? Разве я забыл своих сыновей? Они оба были бы очень славными наследниками великой империи, но прежде всего они были моими сыновьями. А мой Ахмед? Я думал однажды именно он станет моим приемником. В ночь его рождения мне приснился сон, я тебе рассказывал: наш сын спал на моём троне. Меня тогда не было в столице, сначала я не понял, к чему сон, но как только получил вести о рождении нашего шехзаде, подумал, что Всевышний посылает мне знак. – Пути Всевышнего неисповедимы,– я ответила, думая о своей прежней жизни, обо всём, что мне пришлось пережить за десять лет в этой реальности. Могла ли я когда-то предположить, что такое случится однажды со мной? Мы погрузились в тишину, какая царила в этом месте постоянно, невольно близкие перед общей скорбью,– мы были родителями, которые пришли воздать дань любимым сыновьям, сейчас между нами не было разногласий. Впервые после той ссоры, когда Сулейман обвинил меня в краже, мы стояли рядом и между нами не было разногласий. Сейчас был как никогда подходящий момент для примирения,— подумалось мне. Долгие недели я стояла перед сложным выбором. Все говорили мне просить прощения, подчиниться, говорили «быть умнее» в мире, где превыше всего почитается ум мужчин, где даже желая сделать женщине комплимент насчёт её талантов говорят, что у неё мужской ум или мужской дух, словно женский всегда должен быть на низшем уровне. Я металась от настоящей женской тоски по мужу до праведного возмущения и обиды. Иногда готова была пойти и молить о прощении, чувствуя себя настолько одинокой, беспомощной, что готова была на всё, лишь бы снова оказаться в его объятиях. Иногда часами ругала Султана последними словами про себя в конце неизменно себе заявляя, что именно он должен просить моего прощения и я никогда не продам свою гордость из-за мимолётной слабости. Однако сегодня, в этом месте и в этот день, я поняла, что никогда больше не хочу почувствовать подобное, во что бы то ни стало хочу защитить своих детей, а для этого придётся наладить отношения с их отцом. Сулейман — Падишах, от него зависит наше будущее, потому сегодня я отступлю на шаг назад, дабы потом опережать своих противников на два шага вперёд. Однажды я докажу свою невиновность, но этого дня нужно подождать. Разве моя гордость важнее жизни моих детей? – Сулейман, послушай меня, пожалуйста,– я заговорила снова, дождавшись кивка Султана,– я больше не буду говорить о своей невиновности, пусть даже готова поклясться в этих самых стенах, что не виновата в краже и произошло недоразумение. Если мой Падишах, которому я всегда подчинялась, считает меня виновной, я должна молить о прощении. Прости меня, Сулейман, что я не рассказала тебе сразу всё о злодеяниях Фюлане, пусть я желала защитить твои чувства, как любая жена жаждет защитить мужа, будучи подданными вашей империи, никто не имеет права скрывать информацию от Падишаха. Ты больше не веришь в меня, именно потому считаешь виновной в других прегрешениях, за которые даже без вины я молю тебя о прощении. Мне так горько потерять твоё доверие, внимание, твою любовь. Я люблю тебя, Сулейман. Всегда любила, пыталась заглушить в себе жуткую боль, что я испытываю всякий раз, когда ты с другой, пусть даже неправильно, позор для меня говорить о таком. Я готова очень на многое, чтобы сохранить то, что у нас есть, сохранить нашу семью, нашу любовь. Без тебя я всего лишь пустая оболочка, Сулейман. Не знаю, сколько времени мы молчали, сколько длился этот зрительный контакт. Когда я подумала, что всё напрасно, Султан вдруг вложил мою ладонь в свою. – Ты никогда не теряла мою любовь, Махидевран.

***

Той ночью Сулейман лично явился в мои покои, когда я готовилась ко сну. Не было никаких сомнений, что девушки в гареме уже вовсю обсуждают этот его жест, мне не нужны были никакие свидетели или осведомители, чтобы знать, что Ягмур сегодня негодует. Я радовалась, что мне не пришлось извиняться перед этой выскочкой, чтобы примириться с Сулейманом, тем не менее я отправила ей через евнухов своеобразный примирительный жест,– изящную колыбель для будущего ребёнка. Во мне оставался осадок обиды на моего мужа, однако я с энтузиазмом отвечала на поцелуи Сулеймана, приветствуя окончание нашей разлуки, разбивая ледники, что стояли между нами, пламенем желания наших тел. Несмотря на мои смешанные чувства, следовало признать, что это была одна из лучших наших ночей, как и ночь моего триумфа. Позже мы лежали в постели, по-прежнему нагие, продолжая ласкать друг друга. Сулейман держал меня в своих крепких руках и на ходу сочинял очередной стих*: – Ты мой мускус и амбра свет, ты мной любимая душа, Ты моя сущая звезда, ты свет сияющей луны, Ты мой душевный близкий друг, Моя Султанша, всех прекраснее на свете и во тьме веков, Ты моя жизнь и бытие, ты мой эликсир и рай на свете, Ты моя радость и весна, ты моя радость и веселье, Мой шум и гам, моя душа, ты лучик света в темном царстве, Ты мое солнце и краса, мой апельсин и мой гранат, Ты свет в моей опочивальне, ты лишь, Госпожа, подвластна мыслям моим тайным, И только лишь в твоих очах сияет свет благоразумья, Ты – в султанате повелитель, ты жизнь его, его душа, Твои глаза – мне испытанье, твой длинный волос – наказанье, ведь мысли только о тебе, И если я – актер, я буду во века, ввек и на века лишь воспевать тебя одну в рассказах, одах и стихах, Пусть сердце стонет от тоски, я пьян, я болен от любви, я пьян от счастья! Забавно ли, что лучшие стихи Сулейман всегда любил посвящать мне после долгой разлуки или ссоры? Возможно, это было своеобразное извинение?

***

После нашего примирения с Сулейманом всё постепенно возвращалось на круги своя, хотя никуда не подевалась беременная Ягмур, которая оставалась потенциально опасным соперником. Я была особенно осторожна, но и девушка выжидала, похоже решила, что будет глупо нападать снова так скоро, когда я определённо жду этого и готова ответить. Надо ли мне описать неприятное удивление в глазах наложницы, которое она попыталась скрыть, когда на следующий день, после ночи в моих покоях, я вышла в гарем, тем самым показывая, что я остаюсь единственной и любимой женой Султана Сулеймана? Мою шею украшала кроваво-рубиновая подвеска в форме сердца, подаренная мне Султаном. Я не могла тогда не удивиться очередной раз, тому, как работает ум моего мужа: получается, выговаривая мне за кражу, он одновременно делал колье для меня же? В конце января 1531 года в семье Хатидже-султан и Ибрагима-паши родился ещё один мальчик — султанзаде Селим. После рождения ребёнка отношения супругов стали более тёплыми хотя я подозревала теперь уже почти наверняка, что Паша таки связался с Нигяр, по глазам которой и так всё было понятно. К тому же, Хатидже похоже забыла о желании выдать женщину замуж, считая женщину незаменимой в быту. Знала бы она, насколько Нигяр незаменима! В феврале пришла пора рожать уже наложнице моего мужа. К моему сожалению, женщина разродилась крепким мальчиком, которому Сулейман дал имя Алемшах. После этого её вполне закономерно стали называть Ягмур-султан, а Михримах практически переехала к мачехе. Тогда же во дворец (запоздало, если следовать канону) прибыла племянница Валиде Султан — Айбиге-хатун. Впрочем, как оказалось, девушка приехала вовремя, но всё это время гостила у Бейхан, которая наконец оставила свой траур и вернулась вместе с детьми в столицу, чему моя свекровь была очень рада. Несмотря на то, что большинство ночей принадлежали теперь мне, две ночи в неделю по обычаю принадлежали его кадинам — Гюльфем, как приёмной матери Ибрагима, и Ягмур, как матери Алемшаха. В июне 1531 года Гюльфем неожиданно родила ещё одного ребёнка – девочку Зейнеб, но и Ягмур опять забеременела, вновь оставляя меня единственной женщиной в постели и мыслях моего мужа. Между тем, я не беременела, из-за чего не сильно переживала, посчитав, что если мне и суждено ещё раз стать матерью, это произойдёт в своё время. Мои мысли были заняты доказательством моей невиновности, как мысли Ягмур наверняка работали на достижение противоположной цели – как вновь очернить в глазах Султана меня. В июле того же года счастливые новости поступили уже из Кафы. В свои тридцать один я дважды стала бабушкой — с разницей в несколько дней сначала Эфсун родила сына Ахмеда, затем Элиф разродилась сыном Орханом. Но если вторая фаворитка, по словам Фидан-хатун, постепенно была моим сыном забыта, Эфсун оставалась его любимцей и к осени того года, когда в преддверии похода Сулейман вызвал Мустафу в столицу, девушка снова носила ребёнка. Я была рада скорому приезду сына, надеялась, что по истечению похода он отправится уже в Манису. Поход, между тем, приближался...