В чужом теле

Праздник в честь помолвки Мустафы и Айбиге прошёл шумно и с помпой: радовались все, кроме виновников торжества. Айбиге пыталась выглядеть радостной, но очевидно, что думала совершенно о другом человеке, словно душа её была далеко, а с нами сидела только оболочка девушки, увенчанная искусной короной – очередное произведение Сулеймана. Мысли Мустафы были рядом с беременной Эфсун, которая едва держалась, чтобы не сорваться, настолько внезапной оказалась новость, что вполне вероятно скоро ей придётся делить наследника ещё и с законной женой. Удивительно, но случайно бросив взгляд на Элиф, я наоборот заметила в глазах девушки едва скрываемый триумф, только смотрела она вовсе не на моего сына, или его невесту, а на свою соперницу Эфсун. «Удивительно, как устроен человеческий мозг: не имея любви моего сына, что Элиф прекрасно осознает, девушка радуется одной мысли о том, что кто-то может отобрать эту самую любовь у более удачливой соперницы. Здесь все оправдывают Кораном право мужчины иметь нескольких жён и наложниц. Но забывают, что тот же Коран пишет быть с одной, если не можешь любить одинаково всех. Отношение к каждой разное, невозможно любить одновременно нескольких людей! Иначе какая это любовь, если можешь разделить сердце?» Я не знала, как сложатся события, состоится ли этот брак, потому что в сериале он был задуман при совсем других обстоятельствах, но отголоски канона так или иначе присутствовали, ведь Айбиге таки влюбилась в Бали-бея и явно ревновала его к любовнице – танцовщице из таверны. «Всё здесь уже не так! На смену прежним людям, которые должны были быть почти до конца, приходят другие, кто-то рождается раньше или позже, или и вовсе не рождается. А каков статус Бали-бея? Какого он происхождения?— задумалась я.– Помнится, ещё в прошлой жизни я читала, что он не только знатного рода по отцу, но и внук Султана Баязида по матери, значит они с Сулейманом родственники – оба внуки Баязида, двоюродные братья. Но как всё обстоит здесь? Он точно не раб, сын какого-то наместника, но про родство с Султаном ничего не говорилось. Как узнать? Может поговорить с Ибрагимом, сказать, что выбираю кандидатов в будущие мужья для дочерей? Или я должна и без того всё знать?» Объявили и о помолвке дочери Бейхан, юной Фахрие,— мужем султанши должен был стать молодой бей, один из многочисленных сыновей бывшего великого визиря Пири Паши, ведь у чиновника было не только несколько жён, но и огромный гарем, множество сыновей и дочерей. Ранее Сулейман уже хотел с этим семейством породниться, но у Мехмеда Челеби с Хатидже не сложилось, молодой человек зачах в рассвете лет. В последнее время Пири-паша совсем разболелся, силы стали покидать, видимо потому Сулейман решил напоследок порадовать старика – женить одного из его потомков на своей племяннице. До чего хороша, юна была будущая невеста! Без конца улыбаясь, Фахрие покачивалась под музыку, явно предвкушая скорую свадьбу. А с чего ей печалиться? Она будет жить в богатстве и достатке, с молодым мужем; скорее всего Альтан-бей влюбится в неё, ему стоит только увидеть красавицу-дочку Бейхан. Характером юная госпожа пошла в мать, а вот внешне больше была похожа на свою бабушку Хафсу-султан, которая и сейчас красавица, не говоря уже о молодости. «Фахрие нежна, как цветок, и кажется вполне довольная своим будущим супругом... Пусть она будет счастлива!» – Как поживаете, Махидевран-султан? Небось рады, что сын женится на дочери Крымского Хана? Надеетесь, что тот станет укрывать зятя, если вдруг, не дай Аллах конечно, Шехзаде придётся спасаться от гибели?– подсела ко мне Ягмур, фальшиво улыбаясь. Женщина говорила тихо, чтобы её услышала я одна. «Почему только она вышла из своих покоев? Сидела бы себе на месте, приходила в себя после сложных родов, но нет — ей нужно было заявиться сюда и ещё больше портить мне настроение!»– думала я, между тем так же до тошноты сладко улыбаясь женщине, тихо отвечала: – Ягмур-султан, вы бы следили лучше за своими словами. Мой Шехзаде ни в чём не виноват, остаётся верным сыном Султана Сулеймана и ни от кого не имеет намерения скрываться. Наверное, со стороны казалось, что мы вполне доброжелательно говорим о чём-то вроде тканей или погоды, на деле однако каждая из нас мечтала избавиться от другой, будто это действительно могло принести желанные спокойствие и стабильность. – Кто знает, что готовит нам судьба, султанша? Родить старшего шехзаде — не значит стать потом матерью Султана. Сколько раз младшие сыновья становились правителями? Не сосчитать! – А знаете ли вы, Ягмур-султан, что вести подобные речи — предательство? За такие и казнить могут однажды. Не боитесь, что я передам ваши речи Султану Сулейману? – Вы можете, госпожа, пойти к Повелителю, рассказать ему мои слова, не исключено, что он вам поверит, и даже вынесет мне наказание, может даже то, о каком вы так мечтаете,– на лице женщины вдруг расцвела ухмылка,– но вольно или невольно в душе Повелителя останется осадок, он подумает, а только ли предположение, что шехзаде Мустафа может однажды предать его, а то и готовит предательство, раз уж столько людей в последнее время об этом говорят! Откуда они взяли такие мысли? Подумает, не солгали ли вы часом о моей виновности? Подозрение часто губит человека, отнюдь не само предательство, а то, как оно рисуется в уме человека, обретает реальные очертания, в каждом действии человека видится провокация. Вы не казались мне глупой женщиной, несмотря на моё к вам отношение. Вы будете ли так рисковать? – А будете ли вы, Ягмур-султан, рисковать, ступая на путь своей сестры? Чего бы вы там не думали, Хюррем погубила себя самостоятельно, а потом уже стала вместе с детьми жертвой Фюлане-хатун. Я к этому не имела никакого отношения. Но ведь не в этом дело? Вы только хотите оправдать свои действия, а на деле отнюдь не благородное желание отомстить за сестру ведёт вас по этому пути. Разве я не права? – Не вам, госпожа, решать, стоит мне становиться на этот путь, или нет. Я иду по нему сознательно, а вы должны быть готовы проиграть. Рано или поздно всякому везению приходит конец. – Как вы сказали ранее, моя дорогая Ягмур-султан, нам не известно, что в грядущем готовит судьба,– парировала я, между тем думая: «Ну, разве что мне, и совсем немного, если и это благодаря моему вмешательству не изменилось. Если бы я жила, отстранившись от Сулеймана, особенно не вмешиваясь ни в чью жизнь после рождения Ахмеда? Большинство событий канона произошли бы по плану, мой второй сын, так или иначе, не выжил, потому я осталась бы с одним Мустафой, и в тени Хюррем. Но что значит знание, если его не использовать? Не исключено, что всё было бы совсем не так, как я сейчас думаю. Я не провидица, не могу рассчитать шаги судьбы. А вот увидеть Якуба снова стоит, тем более, он передал мне сообщение!» От дальнейшего разговора нас "спасло" появление Гюльфем. Я вспомнила, что Севжи сидела рядом с Валиде Султан, когда я пришла, а вот её матери не было. Полька немного опоздала на праздник и пропустила главную его часть, потому что укладывала детей, которые никак не хотели ложиться спать. – Как поживаешь, Гюльфем? Как малютка Зейнеб? А шехзаде Ибрагим, хорошо ли вы ладите друг с другом?– искренне поинтересовалась я. Ранее мои служанки передавали слухи, что мальчик растёт не очень послушным и доставляет приёмной матери немало хлопот. Впрочем, Гюльфем казалась вполне довольной. Да и какой ребёнок иногда не шалит? – У нас нет никаких проблем, госпожа. Малышка здорова, Севжи тоже, как и шехзаде Ибрагим. Моё сердце успокоилось, дети рядом, чего ещё я могу пожелать? Я улыбнулась польке вполне искренне. Пусть Гюльфем, будучи приёмной матерью второго по счёту наследника, в будущем могла стать вполне вероятным препятствием на пути моих сыновей, между нами никогда не было вражды, мы не ссорились, даже поддерживали приятельские отношения. После рождения младшей дочери Сулейман опять забыл женщину, лишь изредка интересовался здоровьем бывшей любимцы, или детьми. «Как она может быть такой спокойной? Сулейман не в наказание так с ней поступает, он действительно думать забывает о её существовании, а потом, как ни в чём не бывало, спрашивает, как она поживает, будто она живёт на другом конце света, а не в одном дворце! А вот я едва держусь! Сулейман говорит, что любит меня, стихи посвящает, да и впрямь смотрит, будто любит, но продолжает принимать ту же Ягмур, кажется радуется всякий раз, когда у меня не получается скрыть недовольство женщиной. Что за мазохизм? Мы все живём в закрытом пространстве, совсем рядом, что иногда становится душно от мысли, что никуда от этого не убежать!» – Махидевран, ты сегодня очень задумчива, почти ничего не говоришь. Разве ты не рада помолвке?– заговорила Айше Хафса, как-то по-матерински глядя на меня, что всё недовольство куда-то исчезало, даже когда я имела к ней претензии, как вот сейчас, ведь именно свекровь предложила весь этот фарс с браком. – Как я могу не радовать такому событию, султанша?– улыбнулась я.– Просто устала, день был суматошный. Не сказать, что я всегда лукавила, вовсе не так, просто за годы существования бок о бок у нас с Валиде Султан сложилось правило делиться переживаниями, сомнениями, или говорить, что не нравится, за закрытой дверью, без лишних свидетелей. Ранее я выразила своё сомнение по поводу брака, но свекровь настроена была серьёзно, скорее всего просто не желая расставаться с племянницей. Тем более, она и без того была несколько обеспокоена нервным состоянием Хатидже (потому что султанша вновь начала сомневаться, не обманывает ли её супруг) и продолжающимся разладом с Бейхан, потому что последняя не хотела снова выходить замуж — покорная во всём дочь взбунтовалась, когда мать решила вновь её "осчастливить". «У всех свои проблемы, только я теперь не настолько вмешиваюсь в чужие жизненные драмы, как раньше. Разве мне своих не достаточно?» Я потянулась за очередной порцией клубничного шербета, через комнату мельком улыбаясь дочкам, которые заметили меня и оторвались от игры. «Всевышний, прошу, пусть жизнь моих девочек будет счастливой! Пусть день их помолвки будет для них счастливым событием!» Вернулись с праздника мы довольно поздно. Я отправила дремлющих на ходу девочек спать и едва дождалась, пока Гюльшах поможет мне переодеться, борясь с желанием не раздеваясь рухнуть в кровать.

***

На следующий день я проснулась поздно, вероятно, из-за того, что легла спать не раньше трёх ночи — восточные праздники, особенно таки шумные, как помолвка, часто заканчивались глубокой ночью. Мой день проходил вполне размеренно, за обычными дневными заботами. Я подсчитывала свои расходы за месяц, записывая в толстую записную книжку, пока служанки по моему указанию убирали в шкафах и откладывали в сторону указанные мною вещи,– что-то я собиралась отдать другим в качестве подарка или платы, что-то отдать на благие нужды, а что-то и вовсе продать. – Госпожа, а эту ткань куда? Я подняла глаза от записей, чтобы посмотреть на ткань, однако Эбру вдруг уронила её, случайно задев и перевернув подсвечник, когда хотела поднять. – Госпожа, прошу, простите меня! – Ничего страшного!– на ковре, когда сквозь окно проник особенно яркий луч зимнего солнца, я вдруг увидела нечто странное и поднялась.– Не подходите, стойте где стоите. Сама же я медленно подошла, рассматривая маленький такой камушек, чем-то напоминающий металл, который так меня насторожил. Чем? Да тем, что после того отравления не один день изучала книги про яд, известный в это время. На полу лежал самый настоящий твёрдый мышьяк, и только чудом вчера не зажгли несколько подсвечников, в том числе и этот, и он не расплавился от свечи, выделяя ядовитые пары. – Вы знаете, что это такое?– строго спросила я у девушек, заметив их недоумение. – Госпожа, это камень. Но где же он взялся среди тканей?– наивно спросила Санем-хатун, потянувшись, чтобы забрать то, что считала маленьким камнем, очевидно думая, что это выпало из рулона ткани.– Я сейчас же уберу. Я задумалась: своим слугам я доверяла, потому что не раз на верность их проверила при разных обстоятельствах. Не исключено было, что где-то затерялся предатель, только вот удивительно, что появился яд сразу после визита Михримах. Часть меня думала, что глупо подозревать ребёнка, но с другой стороны — девочка откровенно меня не любила, сомнительно, что она бы расстроилась от идеи принести мне вред. – Не трогай. Это яд. На всякий случай сложив плотный платок в несколько раз, я схватила камушек кончиками пальцев, бросив эту гадость в маленькую шкатулку, каких у меня множество пустовало в шкафу, пока за мной наблюдали напуганные служанки. Именно в этот момент в покои практически влетела заплаканная Айшель. – Дочка, что случилось?– удивилась я. – Матушка, я говорила с отцом,— плача, поведала мне Айшель,– Повелитель лично пришёл ко мне на урок и сказал, что разочарован во мне, что не верит, как его дочь могла опуститься до гнусных оскорблений! Михримах оговорила меня, сказала я во всём виновата, говорила, что я оскорбила не только её, но и память её матери! И отец поверил ей! Даже слушать не захотел! – Успокойся, дорогая, я немедленно поговорю с твоим отцом! Не нужно плакать!– с трудом сдерживая злость, пообещала я. Захватив с собой шкатулку с внезапной находкой, я размашистым шагом направилась в покои своего мужа. На сей раз молчать я не стану! Сколько ещё я могла терпеть угрозы и унижение! По пути я встретила Ибрагима, который, наверное, удивился моему виду, как и тому, что я даже не захватила платок. – Госпожа, что-то случилось?— обеспокоенно спросил грек. – Я хочу увидеть Повелителя! Срочно!