В чужом теле

Не знаю, услышал Сулейман издали мой голос и приказал впустить, или стражники испугались моего воинственного вида,– это прошло мимо моего внимания в тот момент, настолько я была настроена наконец показать, что не позволю унижать себя и своих детей. Если мой муж решил, что не только я, но и наша дочь, станем терпеть обвинения, он глубоко ошибался! Как сильно меня задело, что Сулейман даже не выслушал Айшель! Неужели у него было настолько мало веры в меня, в то, как я воспитала наших детей, что он верил каждому против нас обвинению? – Повелитель,– я поспешно поклонилась Султану,– простите, что ворвалась, но нам нужно серьёзно поговорить. — Махидевран, если ты пришла поговорить по поводу нашей дочери, то я уже всё сказал лично Айшель,— не отрываясь от очередного ювелирного изделия, заявил Сулейман.— Разве достойно султанши упрекать сестру тем, что Михримах – дочь рабыни, угрожать ссылкой? Я не намерен с ней общаться, пока она не принесёт своей старшей сестре извинения. Какой бы не была мать Михримах, Айшель не вправе говорить о том, чего она не может в силу своего возраста понимать. Совсем другое дело, откуда она услышала такие слова? Каждое новое слово Сулеймана заставляло меня разочароваться только больше, однако пауза дала мне возможность немного успокоиться и подумать: если я начну говорить на повышенных тонах, мы наверняка поссоримся, Сулейман откажется даже думать о том, что его драгоценная дочь могла пойти на подобное преступление. – Сулейман, неужели ты хочешь обвинить меня? Сказать, что я воспитала нашу дочь такой, какой она тебе кажется со слов других? Неужели считаешь, что безгранично любящая тебя женщина способна так воспитать своего ребёнка, думаешь для меня титул имеет большее значение, нежели наша любовь?– я решила использовать тяжёлую артиллерию, ведь за годы жизни с Сулейманом поняла, что разговоры о любви чаще всего смягчают, рассеивают его внимание. Важную роль играло то, что мне действительно было очень обидно, потому не нужно было притворяться:– Неужели ты настолько не веришь мне, Сулейман? А наша дочь? Айшель была до того расстроена, что не прекращала плакать! Неужели в конфликте не нужно выслушать две стороны? – Что ты хочешь сейчас сказать, Махидевран?– спросил Султан, поднимая на меня глаза. Его голос сохранял оттенок грозного правителя, однако я видела, что мои слова заставили его сомневаться.– Ты говоришь, что Михримах врёт? Моя дочь врёт мне в глаза? – А разве Айшель не твоя дочь, Сулейман? Разве Михримах единственная, а остальные — её тени?– не сумев скрыть возмущение, восклицала я.– В каждом конфликте две стороны! Я лично, собственными ушами, слышала, какие слова говорила Михримах! Девочка не только неоднократно задирала Айшель, но и настраивает против меня Джихангира! Наша дочь не выдержала, когда услышала слова сестры! Раз Михримах из-за её возраста прощается многое, неужели Айшель, даже младше её, не может получить того же снисхождения? Если вы, Повелитель, имеете хоть немного веры в вашу жену, верную бесконечно лично вам женщину, вы не лишите меня своей защиты и веры! Невозможно сосчитать, сколько раз Михримах оскорбила лично меня, открыто выразила мне неуважение! Но разве я говорила об этом? Я не хотела беспокоить вас, расстраивать, ведь на ваших плечах и без того бремя целого государства, всячески пыталась поладить с ней, понять, что она всего лишь растерянный ребёнок, потому и грубит, потому постоянно задевает нашу дочь, наказывала Айшель, чтобы она не отвечала на провокации сестры, не реагировала на неоднократные заявления Михримах, что она – твоя любимая дочь, Сулейман! Разве девочка в таком возрасте должна вести себя так? – Махидевран, если всё так, как ты говоришь, почему раньше не пришла ко мне?— Сулейман подошёл ко мне ближе.–Михримах должна извиниться перед тобой, я никогда не позволил бы неуважение к моей жене, однако она всего лишь ребёнок, пойми, что девочка совсем недавно лишилась матери, ей сложно приспособиться. Каждый раз глядя на свою дочь, я вспоминаю, какие испытания ей пришлось пережить по моей же вине, из-за того, что я не проявил твёрдость и позволил детям покинуть дворец. – Сулейман, сейчас как раз тот момент, когда нужно проявить твёрдость! Пусть Михримах грубит мне, пусть твоя дочь открыто мне в глаза говорит, что я должна научить наших дочерей молчать и уступать ей, пока она творит что угодно! Пусть Михримах, да весь дворец потешается над тем, что я вынуждена страдать, терпеть, делая вид, что мне не больно, когда к тебе ходят другие женщины! Подобное происходит уже не впервые, Сулейман, но на сей раз Михримах перешла черту!– я наблюдала за сменой эмоций в глазах Сулеймана, и в какой-то момент наконец решилась, открыла перед мужем шкатулку:– Посмотри, что я нашла в подсвечнике после визита Михримах — яд. Если бы этот маленький камень расплавился от свечи, или если бы, не дай Всевышний, она решила не положить в подсвечник, а бросить в камин, не только все мы — я и наши дети,– но и она сама, и каждый, кто навестит мои покои, отравился бы ядовитыми испарениями! Лекари лечили бы нас от болезни, не зная, что является настоящей её причиной! – Ты хочешь сказать, что Михримах сделала это? Хочешь сказать, что моя дочь решилась на такое преступление!– прогремел Сулейман.– Ты забываешься, Махидевран! Я постараюсь закрыть глаза, объяснить твоим потрясением, но больше не смей обвинять мою дочь! Мы проведём расследование и выясним, кто пытался совершить преступление, я лично вынесу наказание преступнику, не сомневайся! «Терпи, Махидевран, терпи !– который раз повторяла я себе слова, уже ставшие мантрой.– У тебя всё получится!» Несмотря на моё глубокое отвращение к тому, чтобы строить из себя жертву, я не находила другого выхода, потому бросилась в ноги своего мужа и залилась слезами: – Повелитель, прошу прощения, что вынуждена говорить подобное, меньше всего я хотела бы обвинять вашу дочь! Но что я должна думать? Никто больше не посещал мои покои, я следила за этим! Михримах — дитя, в ней говорит глубокая обида, она считает по-прежнему, что именно я виновата в гибели её матери. Разве, не зная толком, что именно принесла в мои покои, какой яд может иметь эффект, что может пострадать множество людей, она не могла пожелать таким образом отомстить мне? Однажды Фюлане воспользовалась обидой девочки, не может ли этого сделать кто-то другой? Я прошу лишь о том, чтобы ты поговорил с дочерью. Сулейман, я больше так не могу! Меня пытаются опорочить, оболгать, нападают, пытаются отравить! Все во дворце сомневаются, а любишь ли ты меня, если мне приходится раз за разом терпеть такое обращение от твоей малолетней дочери, если слово обычной наложницы выше моего, твоё недоверие, подозрения в сторону меня и моих детей! Почему только мы должны терпеть и молчать? Есть ли мы в твоём сердце? До чего мне больно, Сулейман! Разве это не неуважение к тебе, к твоему слову, что такое происходит? – Махидевран, моя весенняя роза, что бы не говорили завистники, какие бы наветы не извергали, разве я давал тебе повод усомниться в моей любви? Я не знал, что тебе приходится бороться с подобным, иначе давно бы прекратил это безобразие. Никто не может оскорблять мою жену!— мужчина поднял меня с колен, вытирая мои слёзы.– Но пойми, что обвинить Михримах в подготовке убийства... — Сулейман, я ведь не говорю, что Михримах хотела именно убить, говорю же, её могли убедить, что яд вовсе не убьёт человека, или она действовала импульсивно, не думая. Да она сама могла пострадать, если взяла яд голыми руками! Тогда вопрос возникает к тому человеку, что по её приказу, или по собственному желанию, дал ребёнку в руки столь опасное оружие! Не только я, но и наши дети могли погибнуть, если бы Всевышний не отвёл от нас напасть! Я понимала, что каким бы не было отношение Сулеймана лично ко мне, он не поверит так легко, что его дочь, которой пока не исполнилось десяти лет, действительно хотела убить его жену и детей. Да и какой родитель сможет? Мне не нужно было, чтобы Сулейман вынес жестокий приговор своей малолетней дочери, вовсе нет, ведь однажды ступив на кривую дорожку, ему будет легче потом вынести приговор и другому своему ребёнку, которым вполне мог стать однажды мой Мустафа,– о нём я, думала в первую очередь, потому что знала его судьбу в истории, однако и другие дети могли попасть под тот же удар. Нежно сжав руку мужа, я проникновенно посмотрела ему в глаза: – Разве ты можешь подумать, что я стану требовать быть жестоким с твоим ребёнком, Сулейман? Я так сильно люблю тебя, что просто не смогла бы ничего подобного совершить. Поверь мне, прошу. Я столько раз опускала голову и смиренно терпела ради нашей любви, но могу ли я молчать постоянно? Позови Михримах, посмотри на реакцию дочери, она ребёнок и не сумеет скрыть эмоции, если действительно она принесла яд в мои покои, если не веришь, что это яд, вызови лекаря, дабы он дал свой вердикт. В конце-концов, вдруг Михримах сама пострадает от этого яда? Её должен осмотреть лекарь! Если выяснится, что я невольно ввела тебя в заблуждение, я готова лично извиниться перед Михримах и понести наказание! Я видела, что Сулейман сомневается: в нём боролись здравомыслящий человек, понимавший, что в моих словах есть смысл, и отец, не верящий, что дочь могла пойти на подлость. Дополнительно я делала упор на свою верность ему, как правителю и мужу одновременно, надеясь, что в нём действительно живёт любовь, о которой он мне говорил, что он не станет унижать меня недоверием, услышав всё, что я только что сказала. – Стража! Позовите Михримах-султан!– наконец велел мой муж.– И пусть явится главный лекарь! Ожидание казалось бесконечным, хотя прошло не более нескольких минут. Мы стояли на месте, не пытаясь заговорить, потому что оба понимали серьёзность происходящего. Явившийся главный лекарь подтвердил мои слова — в шкатулке лежал самый настоящий мышьяк в твёрдой форме. На моих глазах Сулейман стал мрачнее тучи, спешно отпустил лекаря. Я пришла в ужас, несмотря на то, что знала, что именно нашла: чистая удача спасла нас! Пробы Марша не будет ещё долго, потому сомнительно, что лекари вовремя сумели бы спасти меня, детей, да и любого, кто по случайности зашёл бы в покои! – Повелитель, Михримах-султан здесь,– объявил стражник. Я отошла немного в сторону, Сулейман же вновь сел за стол, напустив на лицо безразличие. Открытая шкатулка с доказательством стояла на столе перед Султаном. Когда Михримах только вошла, она выглядела вполне естественно, видимо решила, что отец зовёт её просто так, чтобы провести с ней время, как часто бывало раньше,— после возвращения дочери в Топкапы Сулейман регулярно старался проводить с дочерью время и баловал подарками, как впрочем и Валиде Султан, закрывая глаза или просто не зная многих её выходок, будто извиняясь таким образом за всё, что ей пришлось пережить. Увидев меня, девочка ничего не сказала, ни одной обычной колкости, обратив внимание только на Султана: – Отец, вы меня звали? – Михримах, ты ничего не забыла? Например, поприветствовать Махидевран-султан?– ровно спросил Сулейман, пока не показывая, что знает что-то ещё. – Здравствуйте, Махидевран-султан,– девчонка коротко поклонилась мне, хотя ей явно не доставляло удовольствия говорить со мной. – Подойди, Михримах, посмотри сюда,– спокойно велел Сулейман, указывая дочери на маленькую шкатулку. Глаза Михримах зажглись предвкушением, очевидно девочка думала, что там очередной подарок, однако стоило ей увидеть содержимое, как весь цвет исчез с её лица, она открывала и закрывала рот, кажется не находя слов для объяснений. Глаза Сулейман наполнились злостью и разочарованием: – Значит это правда! Я защищаю тебя, верю твоим словам, когда ты приходишь ко мне с жалобами, а ты, моя дочь, тем временем приносишь яд в покои моей жены! Как ты могла Михримах?! Ты почти стала убийцей! Не только моей жены, но и своих братьев и сестёр! Это чрезвычайно опасный яд! Что было бы, если бы Махидевран-султан случайно не обнаружила его?! – Повелитель, я...–Михримах начала плакать, вытирая глаза рукавами.– Я всего лишь хотела, чтобы... Я так скучаю по матери! Клянусь, я не хотела...— девочка упала на колени, продолжая плакать. – Повелитель, с вашего разрешения, я пойду?– деликатно спросила я. — Иди, Махидевран,– мягче заговорил Сулейман,– мы позже поговорим. На ватных ногах я покинула покои своего мужа. По пути мне встречались люди, по виду которых я поняла, что каким-то образом находка в моей комнате и происходившее в покоях Сулеймана стали достоянием общественности. Вернувшись в свою комнату, я нашла там Гюльшах. Женщина была очень взволнована: – Госпожа, это правда?! Весь дворец гудит, что Михримах принесла в ваши покои отраву! – Правда, Гюльшах,— кивнула я.– Другой вопрос – кто именно подсказал ей такой выход! Не верится, что Михримах сама придумала подобное! – Намекая на одного конкретного человека, отвечала я.

***

Позже мне пришлось подробно поговорить не с одним человеком: и с Мустафой, который готов был идти немедленно разбираться в случившемся, если бы я не переубедила, и с неизвестно как узнавшей Айшель, с Валиде Султан, Хатидже, Бейхан, Айбиге. У меня в глазах рябило от обилия посетителей! Между тем я так и не знала, что решил сам Сулейман, который по слухам долго о чём-то говорил с дочерью, после чего Михримах в слезах ушла в свои покои. В какой-то момент я вышла на террасу, чтобы немного подышать, с чашкой травяного чая, что принесла мне с кухни Гюльшах. И вновь мне повезло, если можно так выразиться, потому что на султанской террасе Сулейман выговаривал женщине, в которой я без труда узнала Ягмур: – Не хочу больше ничего слышать! Думаешь я поверю, что моя дочь сама додумалась принести яд в покои Махидевран?! Она тоже не признаётся, защищает тебя, знает, что ей я не вынесу смертный приговор. Но не считай меня глупцом, Ягмур. Ты настолько смелая, чтобы травить мою жену, детей? Да кем ты себя возомнила?! За такое наказание одно – смерть! – Повелитель, я не виновата! Михримах так страдает, бедняжка, по матери, никак не успокоится, ревнует, но я подумать не могла, что слуги принесут по её приказу яд! О чём они думали? Она всего лишь ребёнок, не ведала что творит! Прошу, не откажите ей в отцовской любви! – Как мне поступить с моей дочерью, я решу без твоей помощи, Ягмур. Мы сейчас говорим о другом, не переводи тему. Лучше признайся в своих грехах! Не искушай судьбу! – Повелитель, какие против меня доказательства? Почему вы меня обвиняете?– вопрошала Ягмур.— Прикажите начать расследование. Против меня ничего не найдут, я уверена. – Значит, ты избавилась от доказательств, или в этом уверена,– понимающе кивнул Сулейман.– Я не стану казнить тебя без доказательств, ты права, Ягмур. Но как ответственная за воспитание моей дочери женщина, ты так или иначе будешь наказана, так и за неуважение, которое она проявляет к моей жене, чего ты ни разу не пыталась остановить. Стража, отведите Ягмур-султан в темницу! – Повелитель!– умоляюще воскликнула женщина. – Знай, что я не забуду твой поступок! Ты можешь обмануть мои глаза, но не обманешь Аллаха, перед которым тебе рано или поздно придётся ответить. Вскоре вошли стражники и увели женщину Султана, несмотря на её настойчивые просьбы и клятвы в своей невиновности. Я быстро юркнула к стене, прячась за шторой, как оказалось, не зря, потому что Сулейман подошёл к перилам и долго там стоял, глядя вдаль. Вечером я узнала его решение: Ягмур будет наказана палками и останется на месяц в темнице, пока Михримах проведёт тот же срок под арестом в собственных покоях; служанка, которая призналась под допросом, что принесла тот самый яд в покои Михримах-султан, будет казнена рано утром, а остальные служанки девочки будут немедленно выданы замуж и заменены другими, по выбору Валиде Султан. Наконец-то виновные получили наказание, но я не знала, испытала ли триумф. Не начало ли это открытой войны?